Арнау видел ее улыбку.

Он все еще видел, как улыбается ему Святая Дева, а вместе с ней ему улыбалась и сама жизнь.

Арнау исполнилось сорок лет. Несмотря на кризис, его дела шли хорошо. Арнау получал приличную прибыль, часть которой отдавал нуждающимся или на строительство церкви Святой Марии.

Со временем Гильем признал его правоту: простые люди платили по ссудам и возвращали деньги до последней монетки.

Его церковь, собор у моря, продолжала расти. За это время был возведен третий, центральный свод и восьмигранные колокольни, которые стояли по бокам главного фасада. В церкви Святой Марии всегда было полно рабочих: каменотесы, скульпторы, художники, стекольщики, плотники и кузнецы. Был даже органист, за чьей работой внимательно следил Арнау.

«Как будет звучать музыка внутри этого величественного храма?» – часто спрашивал он себя. После смерти архидьякона Берната Льюля и ухода еще двух каноников это место занял Пере Сальвэтэ де Монтирак, с которым Арнау постоянно поддерживал добрые отношения.

Умер и великий мастер Беренгер де Монтагут, и его преемник Рамон Деспуч. Вести работы поручили теперь Гильему Метже.

Арнау не только поддерживал связь с главами общины Святой Марии. Материальный достаток Эстаньола и его новое положение ставили его на один уровень с советниками города, со старшинами и членами Совета Ста. К мнению Арнау прислушивались на бирже, а его советам следовали коммерсанты и купцы.

– Ты должен согласиться на эту должность, – посоветовал ему Гильем.

Арнау подумал некоторое время.

Ему только что предложили одну из двух должностей в Морском консульстве Барселоны. Консул, наивысший коммерческий представитель в городе, исполнял обязанности судьи в торговых спорах, причем с собственной юрисдикцией и независимо от всех прочих учреждений в Барселоне. Он мог выступать в качестве арбитра, решать любую проблему, возникшую в порту или у его работников, и следить за соблюдением коммерческих законов и предписаний.

– Не знаю, смогу ли я…

– Лучше тебя нет, Арнау, поверь мне, – перебил его Гильем. – Сможешь. Конечно сможешь.

И Арнау согласился стать одним из двух новых консулов, когда истекли мандаты старых.

Церковь Святой Марии, коммерческие дела, будущие новые обязанности морского консула – все это воздвигло вокруг Арнау стену, за которой бастайш чувствовал себя удобно, и, когда он возвращался к себе домой, в особняк на улице Монкада, ему было лень думать о том, что происходило за большими воротами.

Арнау выполнил свои обещания, данные Элионор. Однако он не забыл о тех гарантиях, которые их обеспечивали: отношения супругов оставались такими же холодными, как и прежде, и сводились лишь к самому необходимому для совместного проживания.

Тем временем Мар исполнилось двадцать лет, но она продолжала отказываться выходить замуж.

«Зачем мне это, если Арнау рядом со мной? Что он без меня будет делать? Кто будет снимать с него обувь? Кто будет ждать его возвращения с работы? Кто поболтает с ним и выслушает его проблемы? Элионор? Жоан, который с каждым днем все глубже погружается в свои духовные занятия? Его рабы? Или один Гильем, с которым он и так проводит бо́льшую часть дня?» – думала девушка.

Каждый день Мар с нетерпением ожидала возвращения Арнау. Ее дыхание учащалось, как только раздавался стук в ворота, а улыбка озаряла лицо, когда она выходила на лестницу, чтобы встретить его.

А когда Арнау не было дома, ее жизнь казалась медленной пыткой.

– Никаких куропаток! – раздался голос Элионор. – Сегодня мы будем есть телятину.

Мар повернулась к баронессе, стоявшей у входа в кухню.

Арнау нравились куропатки. Девушка ходила покупать их с Донахой. В этот раз, выбрав самых лучших, она подвесила дичь в кухне и каждый день проверяла состояние птиц. Наконец она решила, что они готовы, и рано утром спустилась вниз, чтобы заняться стряпней.

– Но… – попыталась возразить Мар.

– Телятину, – оборвала ее Элионор, сузив глаза.

Мар повернулась к Донахе, но рабыня только незаметно пожала плечами.

– Только я решаю, что будут есть в этом доме, – продолжала говорить баронесса, обращаясь ко всем рабам, помогавшим кухарке. – Здесь командую я!

После этого она развернулась и ушла.

В тот день Элионор решила проверить результаты своего вызова. Пойдет ли девушка жаловаться к Арнау или сохранит их противостояние в тайне?

Мар тоже думала об этом: должна ли она рассказать о происшедшем Арнау и чего она сможет добиться? Если Арнау примет ее сторону, он поссорится с Элионор, которая на самом деле была хозяйкой дома.

А если не примет? Внутри нее что-то сжалось…

Как-то Арнау сказал, что не должен обижать короля. А вдруг Элионор из-за нее пожалуется королю на Арнау?

Что тогда будет?

В конце дня, убедившись, что отношение к ней Арнау не изменилось и он, как всегда, почти не обращает на нее внимания, баронесса презрительно улыбнулась и посмотрела на Мар.

Со временем Элионор стала относиться к девушке с еще большей строгостью. Она запретила ей ходить с рабами за покупками и появляться в кухне, выставляла слуг у дверей в зал, когда она находилась там.

«Сеньора баронесса не желает, чтобы ее беспокоили», – говорили рабы, когда Мар хотела войти туда.

День за днем Элионор придумывала что-нибудь новое, чтобы досадить девушке.

Король! Они не должны были обидеть короля.

Эти слова Мар повторяла раз за разом. Элионор по-прежнему оставалась его воспитанницей и могла обратиться к монарху в любой момент.

«Я не могу стать причиной жалоб баронессы», – думала девушка.

Как же она заблуждалась!

Элионор не удовлетворяли домашние ссоры, потому что ее маленькие победы превращались в ничто, как только Арнау возвращался домой и Мар бросалась к нему в объятия. Они смеялись, болтали… и подолгу общались, оставаясь вдвоем. Арнау, сидя на стуле, рассказывал ей о событиях дня, спорах на бирже, обмене, кораблях, a Мар, примостившись у ног своего приемного отца, с удовольствием слушала его.

«Похоже, эта девчонка забывается», – с раздражением думала Элионор, решив, что Мар занимает место, принадлежащее законной супруге.

После ужина Арнау и Мар, которая обычно держала его под руку, часто стояли у окна и смотрели на звездную ночь.

Элионор от злости сжимала кулаки, так что ногти впивались ей в ладони. Тогда боль заставляла ее очнуться, и она быстро вставала, чтобы уйти в свои комнаты.

Оставаясь в тишине роскошной спальни, баронесса думала о своем одиночестве. Со дня заключения брака Арнау так и не прикоснулся к ней. Элионор ласкала свое тело, груди – они еще были упругими! – бедра, промежность и, начиная подходить к пику наслаждения, всегда вспоминала о своем реальном положении: этой девушке… этой Мар удалось занять ее место!

– Что будет, когда умрет мой муж? – спросила она прямо, без обиняков, сидя перед столом, заваленным всякими бумагами. В кабинете, забитом книгами и связками документов, было полно пыли, и баронесса закашлялась.

Режинальд д’Ареа спокойно смотрел на посетительницу.

Он был лучшим адвокатом в городе, специалистом-толкователем уложений Каталонии. По крайней мере, ей так сказали.

– Как я понял, у вас с мужем нет детей, не правда ли?

Увидев, что Элионор нахмурила брови, он осторожно добавил:

– Я должен знать это.

Грузный, с виду добряк, с седой шевелюрой и бородой, этот человек вызывал доверие.

– Нет. У меня их нет.

– И вы, если я не ошибаюсь, хотели бы получить консультацию по поводу наследования имущества? – вежливо поинтересовался адвокат.

Элионор заерзала на стуле.

– Да, – ответила она, помедлив.

– Ваше приданое будет вашим. Что касается имущества, принадлежащего вашему мужу, он может распорядиться им в завещании как пожелает.

– Мне ничего не достанется?

– Вы получите право пользования его имуществом в течение одного года – года траура.

– И только?!

Резкий возглас заставил Режинальда д’Ареа вздрогнуть. Что себе позволяет эта женщина?

– Этим вы обязаны своему опекуну, королю Педро, – сухо ответил толстяк.

– Что вы имеете в виду?

– До того как ваш опекун воссел на королевском троне, в Каталонии действовал закон Хайме Первого, по которому вдова, если она не приложила руку к смерти мужа, имела право пользования имуществом супруга до конца своей жизни. Но купцы Барселоны и Перпиньяна, очень ревностно относящиеся к своему наследству, даже когда речь идет об их женах, добились королевской привилегии, благодаря которой жена умершего получала право пользования имуществом только на год траура, а не в пожизненное пользование. Ваш опекун возвел эту привилегию в ранг всеобщего закона во всем графстве…

Элионор не дослушала адвоката и встала, прежде чем он закончил свое объяснение. Она снова закашлялась и пробежалась взглядом по кабинету.

И зачем, спрашивается, нужно столько книг? Режинальд тоже поднялся:

– Если вам угодно что-то еще…

Элионор, уже отвернувшись от него, ограничилась тем, что в знак прощания махнула рукой.

Было ясно: у нее должен быть сын, зачатый от мужа, иначе ей не удастся обеспечить свое будущее. Арнау сдержал свое слово, и Элионор познала другой образ жизни, роскошный и беззаботный. Конечно, она и раньше, живя при дворе, видела роскошь и богатство, но, находясь под пристальным вниманием королевских казначеев, не имела к этому доступа. Теперь она тратила столько, сколько хотела, имела все, что могла пожелать.

Но если Арнау умрет…

Единственное, что ей мешало, единственное, что держало его в стороне от нее, была эта маленькая ведьма. А если бы ведьмы не стало? Если бы она вдруг исчезла?..

Арнау принадлежал бы ей!

Или она не в состоянии соблазнить беглого серва?

Несколько дней спустя Элионор позвала к себе в комнату монаха, с которым она могла хоть как-то общаться.

– Не могу в это поверить! – воскликнул Жоан, выслушав баронессу.

– И все же это так, брат Жоан, – с грустью произнесла Элионор, закрывая лицо руками. – С тех пор как мы поженились, он даже пальцем ко мне не притронулся.

Жоан знал, что между Арнау и Элионор не было любви, что они спали в разных комнатах. Ну и что с того? В их время никто по любви не женится, бо́льшая часть знатных супругов спит раздельно.

Но если Арнау не притронулся к Элионор, значит они не были женаты!

– Вы говорили с ним об этом? – спросил он баронессу.

Элионор отняла руки от лица, чтобы обратить внимание монаха на покрасневшие – разумеется, от слез – глаза.

– Я не смею. Даже не знаю, как это сделать. Кроме того, я думаю… – Элионор остановилась на полуслове, словно у нее не было сил продолжать.

– Что вы думаете?

– Я подозреваю, что Арнау больше привязан к Мар, чем к собственной жене.

– Вы же знаете, что он обожает эту девочку. Она – его приемная дочь.

– Я имею в виду другие отношения, брат Жоан, – продолжала настаивать Элионор, переходя на шепот.

Жоан резко выпрямился на стуле и насторожился.

– Да, я знаю, что вам трудно поверить в мои слова, но я уверена, что эта, как вы ее назвали, девочка имеет виды на моего мужа. Это все равно что держать дьявола в своем доме, брат Жоан! – Элионор постаралась, чтобы ее голос задрожал. – Мое оружие, брат Жоан, – это оружие обыкновенной женщины, которая желает исполнить свое предназначение, предопределенное Церковью замужним женщинам. Но каждый раз, когда я намереваюсь это сделать, я сталкиваюсь с тем, что мой муж, погруженный в распутство, не находит для меня ни времени, ни внимания. Я уже даже не знаю, что делать!

Так вот почему Мар не хочет выходить замуж! Неужели это правда?

Жоан начал вспоминать: они, Мар и Арнау, всегда вместе и каждый раз она бросается к нему в объятия.

А эти взгляды, улыбки!..

«Какой же я глупец! – думал монах. – Мавр, конечно, все знает и поэтому защищает ее».

– Не знаю, что и сказать вам, – извиняющимся тоном произнес Жоан.

– У меня есть план, но мне нужны ваша помощь и совет.