– Ты не посмеешь оставить меня здесь одну!

Элионор слетела с лестницы как фурия.

Арнау сидел за столом в зале, подписывая документы, в которых отменялись дурные обычаи на его землях.

«Как только она их подпишет, я уйду», – объявил он Жоану. Монах и Мар, стоя за спиной у Арнау, наблюдали за сценой.

Арнау подписал все бумаги и обернулся к Элионор. Кажется, это был их первый разговор с момента заключения брака. Подниматься из-за стола Арнау не стал.

– Что тебе проку, если я останусь здесь?

– Неужели ты хочешь, чтобы я продолжала жить там, где меня так страшно унизили?

– Хорошо, тогда я спрошу по-другому: что проку тебе уезжать вместе со мной?

– Ты мой супруг! – Вместо окрика у Элионор получился визг. Она уже тысячу раз обдумывала свое положение: остаться в замке она не могла, но не могла и вернуться к королевскому двору; Арнау досадливо поморщился. – Если ты уедешь, если покинешь меня – я обращусь к королю.

Слова жены эхом отозвались в голове Арнау. «Мы обратимся к королю!» – грозились его вассалы. Он считал, что с нападками мелких феодалов разобраться сумеет, но… Он перевел взгляд на подписанные бумаги. Если к жалобам вассалов присоединится еще и Элионор, его законная супруга, воспитанница короля…

– Подпиши. – Арнау подвинул к ней бумаги.

– Да почему я должна соглашаться? Если ты отменишь дурные обычаи, мы лишимся наших доходов!

– Подписывай, если хочешь жить в Барселоне, во дворце на улице Монкада. Здешние доходы не должны тебя волновать. У тебя будет столько денег, сколько пожелаешь.

Элионор подошла к столу, взяла перо и поднесла к бумаге.

– Как я могу знать, что ты сдержишь свое слово?

– Чем больше будет твой дом, тем реже мне придется тебя видеть. Вот она, моя гарантия. Чем лучше ты будешь жить, тем реже станешь мне докучать. Такой гарантии достаточно? Я не собираюсь давать тебе других подтверждений.

Элионор посмотрела на Жоана и Мар, стоявших позади Арнау. Ей показалось, что девушка улыбается.

– Они будут жить с нами? – Женщина ткнула пером в сторону родни Арнау.

– Да.

– И она тоже?

Мар и Элионор обменялись ледяными взглядами.

– Разве я говорю не достаточно ясно, Элионор? Ты подпишешь?

И она подписала.

Арнау не стал ждать, когда соберется Элионор, и в тот же день, подождав, пока стемнеет, чтобы не ехать под жарким августовским солнцем, отправился в Барселону в нанятой повозке – такой же, на какой он прибыл в замок.

Никто из Эстаньолов не оглянулся, когда повозка выехала за ворота замка.

– Почему мы должны жить с ней? – спросила Мар, обратившись к Арнау во время поездки.

– Я не должен обижать короля, Мар. Никогда не знаешь, какой может быть реакция монарха.

Мар молчала некоторое время, оставаясь задумчивой.

– Именно поэтому ты пошел на сделку с ней? – спросила она после паузы.

– Честно говоря, да. Но главной причиной все же были крестьяне. Я не хочу, чтобы баронесса жаловалась королю. Конечно, официально король обеспечил нас доходами на всю жизнь, но на самом деле их нет либо они минимальны. Если Элионор приедет к королю и скажет, что своими действиями я лишил ее этих доходов, то, возможно, он отменит мое решение.

– Король? Зачем это королю?

– Дело в том, что много лет назад Педро Четвертый подписал указ, ущемлявший права сервов-земледельцев и отменявший те привилегии, которые он сам и его предшественники предоставили Графским городам. Церковь и знать потребовали от него принять меры по отношению к крестьянам, которые бежали со своих земель, оставляя их невозделанными… И он это сделал!

– Я не думала, что Педро Четвертый способен на такое.

– Король – это всего лишь еще один представитель знати, первый из них.

Они переночевали в одном из домов в пригороде Монкады. Арнау щедро заплатил крестьянам – хозяевам дома.

На рассвете они поднялись и, прежде чем наступила жара, въехали в Барселону.

– Ситуация критическая, Гильем, – сказал Арнау, когда закончились все приветствия и они остались вдвоем. – Положение графства гораздо хуже, чем мы предполагали. До нас сюда доходят не все новости. Видел бы ты, в каком состоянии находятся наши земли! Мы не выживем.

– Я давно уже принимаю меры, – огорошил его Гильем.

Когда Арнау потребовал, чтобы он продолжал, мавр пустился в объяснения:

– Кризис тяжелый, но его следовало ожидать. Мы уже как-то говорили об этом: наши деньги постоянно обесцениваются на зарубежных рынках, однако король не предпринимает никаких шагов здесь, в Каталонии, и мы вынуждены нести невосполнимые потери. Муниципалитет залезает все в бо́льшие долги, чтобы финансировать всю структуру, которую создали в Барселоне. Люди не получают прибыли от коммерции и ищут более надежные места для вложения своих капиталов.

– А наши?

– За границей. В Пизе, во Флоренции, даже в Генуе. Там, по крайней мере, с них можно иметь приличный доход.

Оба помолчали несколько секунд.

– Кастельо́ объявили банкротом, – с грустью произнес Гильем, нарушая тишину. – Похоже, приближается беда.

Арнау вспомнил толстого, всегда потного, но симпатичного менялу.

– Что с ним случилось?

– Он был неосторожен. Люди стали требовать от него возврата депозитов, а он не смог вернуть.

– Он сможет заплатить?

– Не думаю.

29 августа король победно завершил мальоркинскую кампанию. Педро Жестокий бежал с Ибицы, успев разграбить ее до того, как каталонский флот подошел к островам.

Месяц спустя после возвращения Элионор в Барселону Эстаньолы переехали во дворец на улицу Монкада вместе с Гильемом, несмотря на то что поначалу он противился этому.

Через два месяца король согласился дать аудиенцию барону из Монбуи. За день до этого посланцы Педро IV добились нового займа в лавке Арнау. Когда они получили деньги, король распрощался с изгнанным бароном и оставил в силе решения, принятые Арнау.

Еще через два месяца истек срок, предоставляемый банкроту, чтобы расплатиться по долгам, и меняле Кастельо отрубили голову перед входом в его лавку, на площади Менял.

Все менялы города обязаны были присутствовать на казни, стоя в первом ряду.

Арнау видел, как голова Кастельо отделилась от туловища после уверенного удара палача. Ему хотелось закрыть глаза, как поступили многие, но он не стал этого делать. Он должен был все увидеть, чтобы никогда не забывать об осторожности.

«Запомни на всю оставшуюся жизнь», – сказал он себе, глядя, как кровь стекает на эшафот.