«Никто не тронет этих детей!.. Отец, где вы? Почему, отец? Во дворце есть зерно! Я люблю тебя, Мария…»

Когда Арнау бредил, Сахат просил детей выйти из комнаты или посылал их за Хасдаем, отцом Ракели и Жусефа, чтобы тот помог ему утихомирить больного, сражавшегося с солдатами Руссильона. Опасаясь, что у Арнау откроется рана, хозяин и Сахат внимательно следили за ним, сидя у его ног, в то время как рабыня накладывала ему компрессы на лоб.

Так прошла неделя, в течение которой за Арнау ухаживали лучшие еврейские медики; кроме того, ему постоянно уделяла внимание вся семья Крескас и их рабы, а особенно Сахат, который днем и ночью находился рядом с больным.

– Рана не очень серьезная, – поставили диагноз врачи, – но инфекция воздействует на весь организм.

– Он будет жить? – спросил Хасдай.

– Это крепкий человек, – только и ответили врачи, покидая его дом.

– Во дворце есть пшеница! – закричал Арнау несколько минут спустя. Его лоб покрылся испариной, а сам он дрожал от лихорадки.

– Если бы не он, – сказал Сахат, – нас бы всех убили.

– Я знаю, – ответил Хасдай, стоя рядом с ним.

– Почему он это сделал? Он ведь христианин.

– Он просто добрый человек.

Ночью, когда Арнау проваливался в тяжелый сон, а в доме устанавливалась тишина, Сахат становился на колени и, глядя в сторону священного города, молился за христианина. В течение дня он терпеливо заставлял его пить воду и глотать микстуру, приготовленную врачами.

Ракель и Жусеф тоже часто навещали своего спасителя, и Сахат позволял им остаться, если Арнау в тот час не бредил.

– Он воин, – как-то заявил Жусеф, округлив глаза.

– Конечно, он им был, – ответил ему Сахат.

– Арнау говорил, что он – бастайш, – поправила Ракель.

– А на кладбище он говорил, что был воином. Значит, он воин-бастайш.

– Он сказал это, чтобы ты замолчал.

– Я уверен, что он бастайш, – вмешался Хасдай. – Судя по тому, что он говорит в бреду.

– Он воин, – настаивал мальчик.

– Не будем спорить, Жусеф. – Раб улыбнулся. – Почему бы нам не подождать, пока Арнау не выздоровеет и сам все не расскажет?

– Он выздоровеет?

– Конечно! Где ты видел, чтобы воин умирал от простой раны на ноге?

Когда дети уходили, Сахат обеспокоенно смотрел на Арнау и щупал его лоб, который по-прежнему горел.

«Благодаря тебе, христианин, живы не только эти дети, но и я, – думал раб. – Почему ты это сделал? Что подтолкнуло тебя рисковать жизнью ради раба и троих еврейских детей? Живи! Ты должен жить. Я хочу поблагодарить тебя. Кроме того, Хасдай очень богат, и он наверняка воздаст тебе за спасение детей».

Несколько дней спустя Арнау начал поправляться.

Однажды утром Сахат почувствовал, что жар у больного значительно спал.

– Аллах! Да благословенно будет имя Твое, Ты меня услышал.

Хасдай улыбнулся, когда сам убедился в этом.

– Он будет жить, – успокоил он детей.

– Арнау расскажет о своих сражениях? – спросил Жусеф.

– Сынок, не думаю, что сейчас…

Но Жусеф уже не слушал отца и, подражая Арнау, запрыгал по комнате, размахивая кинжалом перед воображаемым противником. В тот момент, когда он собирался перерезать горло упавшему врагу, сестра взяла его за руку.

– Жусеф! – прикрикнула Ракель, чтобы успокоить брата.

Когда они повернулись к больному, то увидели, что глаза Арнау открыты.

Мальчуган растерялся.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил его Хасдай.

Арнау собрался было ответить, но у него пересохло в горле. Сахат поднес ему стакан воды.

– Хорошо, – хрипло произнес он, выпив воды. – А дети?

Жусеф и Ракель подошли к изголовью кровати после того, как их подтолкнул отец. Арнау с трудом улыбнулся.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – дружно ответили они.

– А Саул?

– В порядке, – ответил ему Хасдай. – А теперь ты должен отдохнуть. Пойдемте, дети.

– Когда поправишься, расскажешь мне о своих битвах? – спросил Жусеф, прежде чем отец с сестрой вытащили его из комнаты.

Арнау кивнул и слабо улыбнулся.

В течение следующей недели лихорадка сошла на нет, рана Арнау начала заживать. Когда бастайш чувствовал себя хорошо, они с Сахатом коротали время за беседой.

– Спасибо, – первое, что сказал Арнау рабу.

– Ты мне это уже говорил, – откликнулся Сахат. – Лучше объясни, почему… почему ты это сделал?

– Глаза детей. Моя жена не простила бы мне…

– Мария? – спросил Сахат, вспоминая бред Арнау.

– Да.

– Хочешь, мы сообщим ей, что ты здесь?

Когда Арнау сжал губы и покачал головой, раб обо всем догадался и тут же спросил снова:

– Есть ли кто-нибудь, кому ты хочешь передать весточку о себе?

Увидев, как потемнело лицо Арнау, Сахат больше не настаивал.

– Чем закончилась осада? – осведомился Арнау в следующий раз.

– Убито двести мужчин и женщин. Множество домов разграблено и сожжено.

– Какое несчастье!

– Это еще не самое страшное, – с грустью произнес Сахат.

Арнау посмотрел на него, не скрывая удивления.

– Еврейскому кварталу в Барселоне, считай, повезло, – горько улыбнулся раб. – От востока до Кастилии евреев убивали безжалостно. Больше трехсот общин уничтожено полностью. В Германии сам император Карл Четвертый пообещал, что простит любого преступника, который убьет хотя бы одного еврея или разрушит один еврейский дом. Представляешь, что было бы в Барселоне, если бы ваш король, вместо того чтобы защищать евреев, оправдал бы каждого, кто убил хотя бы одного иудея?

Арнау закрыл глаза и покачал головой.

– В Майнце сожжено на кострах шесть тысяч евреев, а в Страсбурге уничтожено одновременно две тысячи – в огромном костре на еврейском кладбище. Там были женщины и дети. Две тысячи сразу…

Дети могли входить в комнату к Арнау только в присутствии Хасдая, который следил за тем, чтобы они не докучали больному. Однажды, когда Арнау уже начал подниматься с кровати и делать первые шаги, Хасдай пришел один.

Это был высокий худой еврей с черными прямыми длинными волосами, пронизывающим взглядом и крючковатым носом.

Он сел напротив Арнау.

– Ты, наверное, знаешь, – глухо произнес он, – что твои священники запрещают христианам жить с евреями.

– Не беспокойся, Хасдай. Как только я смогу ходить…

– Нет, – перебил его еврей, – я не собирался просить, чтобы ты покинул мой дом. Ты спас моих детей от верной смерти, рискуя собственной жизнью. Поэтому все, что у меня есть, – твое. Я бесконечно тебе благодарен. Ты можешь оставаться в этом доме сколько пожелаешь. Для моей семьи и для меня было бы большой честью, если бы ты остался с нами. Единственное, что я хотел, – это предупредить тебя: если ты решишь остаться, мы сохраним все в тайне. Никто не узнает – я имею в виду всю еврейскую общину, – что ты живешь в моем доме; на этот счет можешь быть спокойным. Но принимать решение придется тебе. Я лишь еще раз повторю, что мы были бы очень польщены и счастливы, если бы ты остался с нами. Ты готов ответить мне?

– Кто-то же должен рассказать твоему сыну о сражениях?

Хасдай улыбнулся и протянул Арнау руку, которую тот пожал.

Рассказы о крепости Кастель-Россельо произвели на Жусефа огромное впечатление.

Маленький Жусеф сидел напротив Арнау на земле в саду, за домом семьи Крескас. Скрестив ноги и широко открыв глаза, он с удовольствием слушал истории бастайша о войне, каждый раз волнуясь, когда речь шла об осаде и драках, и радостно улыбаясь, когда все заканчивалось победой.

– Защитники сражались храбро, – говорил Арнау, – но мы, солдаты короля Педро, превосходили их.

Как только Арнау заканчивал свою повесть об одном, Жусеф требовал, чтобы он переходил к какому-нибудь другому событию.

Арнау рассказывал ему и правдивые, и вымышленные истории.

«Мы штурмовали всего лишь два замка, – собрался было признаться он, – все остальные дни, проведенные на войне, я вместе с товарищами занимался грабежами и уничтожением урожая… кроме фиговых деревьев».

Но почему-то промолчал.

– Тебе нравятся фиги, Жусеф? – спросил он его однажды, вспоминая искривленные стволы, которые высились посреди всеобщей разрухи.

– Ну хватит, Жусеф, – сказал ему отец, заглянувший к ним в сад и услышавший, как настойчиво малыш просил, чтобы Арнау рассказал ему еще об одном сражении. – Иди спать.

Жусеф послушно попрощался с отцом и Арнау.

– Почему ты спросил у ребенка, нравятся ли ему фиги? – спросил Хасдай, когда сын удалился.

– Это длинная история.

Не говоря ни слова, Хасдай сел напротив него.

«Расскажи мне ее», – попросил он Арнау взглядом.

– Мы уничтожали все… – признался ему Арнау, кратко поведав о трагических событиях, – кроме фиговых деревьев. Нелепость, правда? Мы опустошали поля – и посреди сожженной нивы стояло одинокое фиговое дерево, которое смотрело на нас, как бы спрашивая: зачем мы это делаем?

Арнау погрузился в свои воспоминания, и Хасдай не решился перебивать его.

– Это была бессмысленная война, – добавил в конце бастайш.

– На следующий год, – задумчиво произнес Хасдай, – король взял Руссильон. Хайме Мальоркинский стал перед ним на колени с непокрытой головой и сдал свои войска. Возможно, первая война, в которой ты участвовал, послужила для…

– Для того, чтобы убивать голодом крестьян и их детей, – перебил его Арнау. – Может быть, это делалось с целью, чтобы войска Хайме не смогли обеспечить себя съестными припасами, но почему должны были умирать простые люди? Поверь мне – мы всего лишь игрушки в руках знати. Все эти господа решают свои дела, не принимая во внимание, сколько смертей и нищеты они могут принести остальным.

Хасдай вздохнул:

– Если бы ты знал, Арнау… Мы ведь собственность короля, мы принадлежим ему… как вещи.

– А я пошел на войну сражаться за родину, но вместо этого сжигал поля простых людей.

Мужчины задумались.

– Ладно, – вздохнул Арнау, прерывая молчание. – Теперь ты знаешь, при чем тут фиговые деревья.

Хасдай поднялся и, похлопав Арнау по плечу, пригласил его войти в дом.

– Посвежело, – сказал он, глядя на небо.

Когда Жусеф убегал, оставляя их вдвоем, Арнау и Ракель обычно беседовали в маленьком саду семьи Крескас. Они не говорили о войне; Арнау рассказывал девочке о жизни бастайшей и о своей покровительнице – Святой Марии.

– Мы не верим в Иисуса Христа как в Мессию. Мессия еще не явился, и еврейский народ ожидает его пришествия, – сказала как-то Ракель.

– Говорят, что вы его убили.

– Неправда! – возразила она, помрачнев. – Это нас всегда убивали и изгоняли отовсюду, где бы мы ни находились!

– Говорят, что на Пасху вы приносите в жертву христианского младенца и съедаете его сердце и внутренности, чтобы исполнить ваши обряды.

Ракель отрицательно покачала головой:

– Какая глупость! Ты убедился в том, что мы не можем есть мясо, если оно не кошерное. И наша религия не позволяет нам употреблять кровь. Что нам делать с сердцем ребенка, его ручками или ножками? Ты уже познакомился с моим отцом и отцом Саула. Неужели ты думаешь, что они способны съесть ребенка?

Арнау вспомнил лицо Хасдая, его мудрые слова, вспомнил его благоразумие и нежность, сиявшую на лице, когда он смотрел на своих детей. Как такой человек мог съесть сердце ребенка?

– А гостия? – спросил он. – Говорят, что вы используете ее, чтобы мучить Иисуса Христа и возобновлять его страдания.

Ракель замахала руками:

– Мы, евреи, не верим в транссубс… – Девочка вскочила в нетерпении. Она всегда спотыкалась на этом слове, когда разговаривала с отцом. – Транссубстанциацию![12] – выпалила она на одном дыхании.

– Во что?

– В транс-суб-стан-ци-а-ци-ю. Для вас это означает, что Иисус Христос есть в гостии, что гостия на самом деле – тело Христово. Мы не верим в это. Для евреев ваша гостия всего лишь кусок хлеба. Было бы довольно бессмысленно с нашей стороны мучить обыкновенный кусок хлеба…

– Значит, все, в чем вас обвиняют, неправда?

– Конечно.

Арнау хотелось верить Ракели.

Девочка смотрела на него открытыми глазами, умоляя его выбросить из головы все предрассудки, с помощью которых христиане стремились ославить ее общину и верование евреев.

– Но ведь вы ростовщики! Этого-то вы не можете отрицать.

Ракель собиралась ответить, но в этот момент раздался голос ее отца.

– Нет. Мы не ростовщики, – вмешался в разговор Хасдай Крескас, подходя к ним и присаживаясь рядом с дочерью. – По крайней мере, мы не такие, как об этом рассказывают.

Он посмотрел на Арнау, который молчал в ожидании объяснения.

– Немногим более ста лет тому назад, в 1230 году, христиане тоже давали деньги в рост. Но декрет вашего папы Григория Девятого запретил христианам давать деньги в рост, и с тех пор только евреи и некоторые другие общины, как, например, ломбардцы, продолжают заниматься ростовщичеством. Но в течение тысячи двухсот лет вы, христиане, тоже давали деньги под проценты. Прошло всего немногим более ста лет, как вы не совершаете этого в открытую. – Хасдай сделал ударение на последнем слове. – Вот так и получилось, что только евреи считаются ростовщиками.

– Ты сказал «в открытую»?

– Да. Христиане тоже дают деньги в рост – через наше посредничество. Я бы хотел объяснить тебе, почему мы это делаем. Во все времена и повсюду мы, евреи, зависели от правителей тех мест, где жили. На протяжении всей истории нас изгоняли из многих стран. Так было на нашей собственной земле, потом в Египте, позже, в 1183 году, во Франции и несколько десятилетий спустя, в 1290 году, в Англии. Евреи вынуждены были эмигрировать из одной страны в другую, бросать все свое добро и умолять королей тех стран, куда прибывали, о позволении там поселиться. В ответ на это короли, как было и в случае с вашими монархами, подчиняли себе еврейские общины и требовали от нас уплаты больших налогов – для ведения войн и своих собственных нужд. Если бы мы не получали доходов от денег, не смогли бы выполнить непомерные требования ваших государей, и они вернули бы нас туда, откуда мы прибыли, – на погибель.

– Но вы даете взаймы не только королям, – заметил Арнау.

– Конечно. А знаешь почему?

Арнау отрицательно покачал головой, и Хасдай принялся объяснять:

– Потому что короли не возвращают долги; наоборот, они просят у нас все больше и больше денег на войны и личные нужды. С одной стороны, мы вынуждены находить деньги, чтобы давать им взаймы, с другой – не имеем права просить их вернуть.

– Неужели вы не можете отказаться?

– Тогда нас выбросят вон… или, что еще хуже, не станут защищать, как несколько дней назад. Мы все погибнем.

На этот раз Арнау молча согласился, отметив про себя, как Ракель довольна тем, что ее отцу удалось убедить бастайша.

– В любом случае, – продолжил Хасдай, – мы не даем взаймы тем христианам, которые не являются торговцами, не занимаются покупкой и продажей. Прошло почти сто лет, как ваш король Хайме Первый Завоеватель издал указ о том, что любая долговая расписка, данная менялой-евреем тому, кто не занимается торговлей, считается недействительной. Нам нельзя выписывать долговые расписки на тех, кто не является торговцем, иначе мы никогда ничего не получим назад.

– А какая разница?

– Есть разница, Арнау. Вы, христиане, гордитесь тем, что не даете денег взаймы, подчиняясь указу вашей Церкви. Однако вы делаете то же самое, что и евреи, только называете это по-другому. Да, Церковь запретила займы с процентами между христианами, но сделки все равно заключаются – точно так же, как это происходит между евреями и торговцами. Христиане, обладающие очень большими деньгами, дают взаймы другим христианам, в том числе торговцам, которые затем возвращают и основной долг, и проценты.

– И как это делается? Как они обходят закон?

– О, все очень просто. Редкий христианин, имеющий внушительную сумму, даст взаймы другому без получения прибыли. Однако христиане научились маскировать эту прибыль. Ты ведь слышал о так называемом требовании? Именно христиане изобрели эту операцию.

– Да, – признался Арнау, – в порту много говорят о требованиях, когда прибывает корабль с товарами, но, по правде говоря, я никогда не понимал, что это такое.

– Все очень просто. Требование – это и есть заем под проценты, только называется иначе. Допустим, некий коммерсант, обычный меняла, даст деньги торговцу, чтобы тот купил или продал какой-нибудь товар. Когда торговец завершит операцию, он должен вернуть меняле те же деньги, которые он получил, и к этому еще прибавить часть своего заработка. Это то же, что и заем под проценты, только называется иначе – требование. Христианин, давший деньги на покупку товара, получает прибыль, хотя Церковью запрещено получение прибыли от денег, а не от труда человека. Вы, христиане, продолжаете делать то же самое, что делали сотню лет тому назад, пока не были запрещены проценты, только придумали другое название, – снова повторил Хасдай. – Получается, когда евреи дают деньги в долг для какой-нибудь сделки, их обвиняют в ростовщичестве, но, если это делает христианин через требование, все выглядит законным.

– Разве нет никакого различия?

– Только одно: в требованиях тот, кто дает деньги, подвергается такому же риску, как и само предприятие. Если торговец не возвращается или теряет товар, потому что, например, на него напали пираты во время морского перехода, то человек, который дал ему деньги, теряет их. А по займу торговец остается обязанным вернуть деньги с процентами. Однако на практике положение остается таким же: торговец, потерявший свой товар, нам не платит, и мы вынуждены довольствоваться обычной коммерческой практикой. У торговцев есть требования, по которым они не подвергаются риску, а мы вынуждены рисковать, иначе не получим доходов, чтобы рассчитаться с вашими королями. Ты понял меня?

– Христиане не дают в долг под проценты, но результат получается тот же благодаря требованиям, – подытожил Арнау.

– Именно. Церковь запрещает не проценты, а получение дохода от прибыли. Это называется дешевыми займами, поскольку деньги предназначены для королей, знати и рыцарей. Когда христианин одалживает деньги королям, знати и рыцарям, предполагается, что эти займы идут на военные расходы, а значит, проценты допустимы.

– Но этим занимаются только менялы-христиане, – возразил Арнау. – Нельзя судить обо всех христианах по тому, что делают они.

– Не заблуждайся, Арнау, – прервал его Хасдай и улыбнулся. – Менялы получают в депозит деньги от христиан и на эти деньги выдают требования, доходы от которых они должны выплатить тем христианам, которые дали им свои деньги. Менялы выступают гарантами, но деньги принадлежат христианам, всем тем, кто дает их в меняльных лавках. Арнау, есть нечто такое, что никогда не изменится в истории: тот, у кого есть деньги, хочет большего; он никогда ничего никому не подарит и не отдаст просто так. Назовем это займом, назовем это требованием, назовем как угодно, но люди ничего не дают даром. Однако же ростовщиками, как всегда, называют нас, евреев.

За разговором они не заметили, как наступила средиземноморская ночь, звездная и спокойная.

Некоторое время все трое молчали, наслаждаясь миром и тишиной, которая царила в маленьком саду за домом Хасдая Крескаса.

Затем их позвали ужинать, и впервые с тех пор, как он поселился в еврейской семье, Арнау понял, что они такие же, как и он, – с другими верованиями, но добрые и милосердные, какими должны быть самые набожные христиане.

В эту ночь без всяких оговорок он вкусил еврейских блюд, которые подавали на стол женщины этого дома.