Конец марта 1348 года

Барселона

Светало. Бастайши ждали на берегу разгрузки мальоркинской галеры, которая прибыла в порт ночью.

Старшины командовали своими людьми. На море стоял штиль, волны спокойно омывали берег, призывая жителей Барселоны начать новый день. Солнечные лучи отражались в воде, радуя глаз цветными отблесками, и бастайши, ожидая, пока прибудут лодочники с товарами, с удовольствием погружались в очарование этого момента: их взгляды блуждали по горизонту, а душа радовалась вместе с морем.

– Странно, – раздался чей-то голос, – кажется, они не собираются разгружаться.

Все посмотрели на галеру. Лодочники, подплывшие к кораблю, разворачивались и возвращались на берег пустыми. Некоторые из них разговаривали с матросами, которые стояли на палубе. После переговоров с лодочниками те бросались в воду и залезали на лодки. Но груз на галере оставался нетронутым.

– Чума! – послышались крики лодочников, вернувшихся на берег раньше других. – Чума пришла с Мальорки!

Арнау почувствовал, как по коже побежали мурашки. Неужели это умиротворенное море может принести такую страшную новость?

Когда день серый, когда штормит…

Но это утро казалось просто волшебным!

Уже несколько месяцев барселонцы только и говорили, что о чуме, которая свирепствовала на далеком востоке. Теперь она пришла и на запад, чтобы опустошать целые селения.

– Может, она не дойдет до Барселоны, – говорили некоторые. – Ей ведь придется пересечь все Средиземноморье.

– Море нас защитит, – утверждали другие.

Несколько месяцев люди страстно верили: чума не дойдет до Барселоны.

«Мальорка, – подумал Арнау. – Чума дошла до Мальорки, преодолев многие мили Средиземного моря».

– Чума! – повторили лодочники, причалив к берегу.

Бастайши собрались, чтобы услышать, какие новости те привезли. На одной из лодок приплыл лоцман с галеры.

– Отведите меня к викарию и советникам города, – требовательно произнес он, спрыгнув на берег. – Быстро!

Старшины бросились выполнять его просьбу; остальные окружили прибывших матросов.

«Умирают сотнями, – рассказывали те. – Ужас! Никто ничего не может сделать. Дети, женщины и мужчины, богатые и бедные, знать и простолюдины… Даже животных поражает эпидемия. Трупы горами лежат на улицах и гниют, а власти не знают, как с этим бороться. Люди сгорают меньше чем за два дня, не переставая кричать от страшной боли».

Некоторые бастайши кинулись в город, сообщая по пути страшную весть, пугая всех, кто встречался им.

Арнау слушал, сжавшись от страха. Говорили, что у зараженных чумой людей появляются большие гнойные пустулы на шее, в подмышках и паху, которые растут, пока не лопнут.

Ужасная весть мигом разнеслась по городу, и многие жители пришли на берег, чтобы послушать подробности. Вся Барселона превратилась в водоворот слухов.

– Когда пустулы лопаются, оттуда появляются демоны, – говорили одни.

– Зачумленные сходят с ума и кусают здоровых людей – так передается заболевание, – утверждали другие.

– Глаза и гениталии лопаются. А те, кто смотрит на пустулы, тут же заражаются.

– Надо сжигать больных прежде, чем они умрут, в противном случае болезнь переходит на других. Я видел чуму!

Любой человек, начинающий свой разговор с таких слов, немедленно становился объектом внимания, и люди окружали его, чтобы услышать что-нибудь новое. Дикие вымыслы множились в устах горожан, которые еще не знали, что их ожидает.

Городские власти в качестве единственной предосторожности рекомендовали соблюдать гигиену, и барселонцы побежали в общественные бани… и в церкви. Мессы, молебны, крестный ход – всего этого было мало, чтобы воспрепятствовать опасности, которая нависла над Графским городом.

Через месяц чума пришла в Барселону.

Первой жертвой оказался корабельный плотник, работавший на верфи. Врачи собрались вокруг него, но все, что они смогли сделать, – это подтвердить признаки болезни, о которой читали в книгах и трактатах, а теперь увидели своими глазами.

– Они размером с маленькие мандарины, – сказал один, показывая на большие пустулы, которые образовались на шее больного.

– Черные, твердые и горячие, – добавил другой, опасливо дотронувшись до них.

– Необходимы повязки, смоченные в холодной воде, чтобы сбить лихорадку.

– Надо пустить ему кровь. В этом случае прекратится кровотечение вокруг пустул.

– Следует надрезать пустулы, – посоветовал кто-то.

Некоторые врачи оставили больного и стали прислушиваться к тому, что говорили их коллеги.

– В книгах написано, что надрезы делать нельзя, – запротестовал один.

– В конце концов, это только плотник… Посмотрим на подмышки и в паху.

Там тоже обнаружились большие черные горячие пустулы. Умирающему пустили кровь, и та короткая жизнь, которая еще оставалась у несчастного, вытекла из надрезов, сделанных эскулапами на его теле…

В тот же день стало известно и о других случаях заболевания.

Вскоре их стало еще больше. Некоторые жители Барселоны запирались у себя в домах, где умирали в ужасных мучениях. Другие, из страха заразить своих близких, оставались на улицах и агонизировали, пока не наступала смерть.

Власти приказали ставить мелом кресты на дверях домов, где был хотя бы один случай чумы, требовали соблюдать гигиену и избегать контактов с зачумленными. Трупы сжигали на больших кострах.

Люди, отмываясь, терли себе кожу, сдирая ее до крови, старались находиться подальше от зараженных.

Однако никто не догадался сделать то, что было необходимо сделать в первую очередь, – объявить войну вшам.

В городе не хватало врачей и представителей власти, и болезнь быстро распространялась.

Прошли недели; Арнау и Мария, как и многие другие горожане, продолжали ежедневно ходить в церковь Святой Марии, чтобы принять участие в мольбах, которые Небо не принимало.

Рядом с ними от болезни умирали дорогие им люди.

Умер отец Альберт, не пожалела чума и стариков Пере и Мариону…

Епископ организовал крестный ход, который должен был обойти весь город по периметру. Он начался у собора и проходил по Морской улице к церкви Святой Марии, где к нему присоединилась Святая Дева под балдахином, чтобы пойти дальше по предписанному пути.

Статуя Святой Девы ожидала молящихся на площади Санта-Мариа вместе с бастайшами, которые должны были ее нести. Люди молча смотрели друг на друга, не находя в себе сил спросить об отсутствующих товарищах по общине.

Сжав губы, они опускали глаза.

Арнау вспомнил большие процессии, когда по улицам несли его покровительницу и простые барселонцы дрались, стараясь быть поближе к статуе. Старшинам приходилось наводить порядок и устанавливать очередь, чтобы все могли нести Святую Деву, а теперь не хватало людей, чтобы хотя бы сменить друг друга.

Неужели за это короткое время умерло столько человек?!

Сколько это еще будет продолжаться, Царица Небесная?

Голоса людей, взывающих о помощи, разошлись по Морской улице.

Арнау с горечью смотрел на процессию: люди брели с непокрытой головой, едва волоча ноги.

Где же знать, которая всегда с такой пышностью шла впереди, рядом с епископом?

Четверо из пяти барселонских советников умерли; три четверти городского Совета Ста постигла та же участь.

Остальные бежали из города.

Бастайши молча подняли статую Святой Девы на плечи, дали епископу пройти и присоединились к скорбной веренице людей. От церкви Святой Марии они направились к монастырю Святой Клары, чтобы пройти через площадь Борн. У монастыря Святой Клары, несмотря на кадила священников, им ударил в нос запах горелого мяса; многие, перестав молиться, заплакали.

Возле ворот Сант-Даниэл процессия повернула налево, к Новым воротам и монастырю Святого Пере. Обходя то один, то другой труп, люди старались не смотреть на зачумленных, ожидающих смерти на углах домов или перед отмеченными белым крестом дверями, которые для них уже никогда не откроются.

«Святая Дева, – подумал Арнау, – за что нам такая немилость?!»

От монастыря Святого Пере они продолжили путь к воротам Санта-Анна, где опять повернули налево, в сторону моря, к кварталу Форн-делс-Аркс, чтобы затем возвратиться к собору.

Очень скоро люди стали сомневаться в том, что Церковь и ее служители способны помочь им в борьбе с чумой. Барселонцы молились до изнеможения, но болезнь продолжала собирать жертвы.

– Говорят, что это конец света, – пожаловался Арнау, заходя в дом. – Весь город сошел с ума. Бичующиеся взывают!

Мария стояла спиной к нему. Арнау сел, ожидая, что жена снимет с него обувь, и продолжил:

– Они ходят по улицам сотнями, с обнаженным торсом, кричат, что близится Судный день, исповедуются в своих грехах и стегают себя плетками. У некоторых уже мясо наружу, а они все истязают себя и…

Арнау погладил голову Марии, стоящей перед ним на коленях и почувствовал…

Она горела.

– Господи… Нет, нет! – пробормотал он.

Он провел рукой по ее шее.

Не может быть!

Мария подняла на него потускневшие глаза. Она вся вспотела, а лицо стало красным от прилива крови. Арнау хотел было приподнять ее подбородок, чтобы внимательно осмотреть шею, но она жестом показала, что ей больно.

– Нет! – вскрикнул Арнау.

Мария, стоя на коленях и все еще держа руки на обуви мужа, пристально посмотрела на Арнау. Слезы текли по ее щекам.

– Боже, нет… Боже! – Арнау опустился на пол возле нее.

– Уходи, Арнау, – пробормотала Мария, – не оставайся со мной.

Арнау попытался обнять жену, но, когда он взял ее за плечи, Мария снова скорчилась от боли.

– Сюда, – сказал он, осторожно поднимая ее.

Мария, всхлипывая, продолжала настаивать, чтобы он ушел.

– Как я тебя оставлю? Ты – это все, что у меня есть… Что я буду делать без тебя? Некоторые выздоравливают, Мария. Ты выздоровеешь. Ты выздоровеешь!

Пытаясь утешить жену, он отнес ее в спальню и уложил на кровать. Там он осмотрел ее шею, которая еще недавно была красивой, а теперь чернела на глазах.

– Врача! – закричал Арнау, открыв окно.

Казалось, его никто не услышал. Однако в ту же ночь, когда страшные пустулы покрыли шею Марии, кто-то мелом нарисовал на их двери белый крест.

Единственное, что мог делать Арнау, чтобы облегчить страдания Марии, – это накладывать ей на лоб повязки, смоченные в холодной воде. Женщина металась по кровати в беспамятстве, ее всю трясло. Любое движение причиняло ей ужасную боль.

От ее глухих стонов у Арнау волосы вставали дыбом…

Мария смотрела в потолок пустыми глазами. Арнау видел, как увеличивались пустулы на ее шее и темнела кожа.

«Я люблю тебя, Мария. Сколько раз я хотел тебе это сказать?»

Он взял ее за руку и встал на колени возле кровати.

Так он провел ночь, сжимая руку жены, дрожа и потея вместе с ней, взывая к Небу при каждом судорожном движении Марии.

Арнау завернул ее в самый лучший саван, какой у них был, и подождал, пока подъедет повозка, забиравшая умерших.

Он не оставит ее на улице.

Он сам отдаст ее сборщикам трупов.

Так он и сделал. Услышав глухой цокот копыт, Арнау взял тело Марии и вынес его на улицу.

– Прощай, – сказал он.

Оба сборщика, в перчатках и с толстыми повязками на лицах, изумленно наблюдали за тем, как Арнау поднял саван с лица Марии и поцеловал ее в лоб.

Никто не хотел приближаться к зачумленным. Даже близкие бросали этих несчастных на улице или звали сборщиков трупов, чтобы те вынесли умерших из дому, если смерть настигла их в родных стенах. Арнау сам вынес свою жену, и сборщики, пораженные этим поступком, осторожно положили ее на десяток других трупов, которые они везли.

Со слезами на глазах Арнау смотрел вслед повозке, пока та не скрылась на улицах Барселоны.

Что ж, он будет следующим.

Арнау вошел в свой дом и стал ожидать смерти, чтобы соединиться с Марией. Три дня подряд Арнау готовился к приходу чумы, постоянно ощупывая шею в поисках воспалившихся узлов. Но пустулы не появлялись, и Арнау перестал это делать, убеждая себя, что Господь еще не хочет призывать его к себе.

Арнау пошел на берег и, шагая по мокрому песку, издали всматривался в проклятый город. Затем долго бродил по Барселоне, безучастный к несчастью людей, их боли, жалобным всхлипываниям, доносившимся из окон домов…

Через какое-то время он оказался у церкви Святой Марии. Работы были приостановлены, леса стояли пустые, камни покоились на земле в ожидании своего часа, но люди продолжали идти в церковь.

Он вошел внутрь. Верующие собрались возле недостроенного главного алтаря и молились, стоя на коленях.

Несмотря на то что над недостроенными апсидами виднелось небо, все пространство храма было заполнено ладаном, который курился, чтобы заглушить запах смерти, повсюду сопровождавший людей.

Когда Арнау уже собрался подойти к Святой Деве, незнакомый ему священник обратился к прихожанам с главного амвона.

– Знайте, – сказал он им, – что наш верховный понтифик Климент Шестой издал буллу, прощающую евреев за то, что они вызвали эпидемию. Болезнь является всего лишь наказанием, которое Бог налагает на христиан.

Ропот неодобрения прокатился по рядам прихожан.

– Молитесь, – продолжал священник, – и доверьтесь Господу.

Многие люди вышли из церкви Святой Марии, не переставая спорить.

Арнау не стал слушать проповедь и отправился в часовню Святых Даров.

Евреи и чума? При чем тут евреи?!

Его маленькая Святая Дева ожидала его на прежнем месте, и ее, как всегда, окружали зажженные свечи бастайшей.

Кто зажег их?

Арнау едва смог разглядеть свою мать: облако дыма, поднимавшееся от кадила, плотно окутывало ее. Он не видел, чтобы она улыбалась. Ему хотелось помолиться, но он не смог…

«Почему ты допустила это, мама?»

У него по щекам снова потекли слезы: он вспомнил о Марии, ее страданиях, ее теле, истерзанном болезнью и усеянном страшными пустулами…

Это была кара, но именно он заслужил ее!

Он, который согрешил, изменяя жене с Аледис.

Стоя перед Святой Девой, Арнау поклялся, что больше никогда не поддастся похоти.

Он должен это сделать для Марии.

– Что с тобой, сын мой? – услышал он чей-то голос.

Арнау повернулся и увидел священника, который еще несколько минут назад обращался к прихожанам с проповедью.

– Здравствуй, Арнау, – сказал он, узнав в нем одного из бастайшей, помогавших церкви Святой Марии. – Что с тобой? – повторил он.

– Мария…

Священник опустил голову.

– Помолимся за нее, – призвал он.

– Нет, святой отец, – воспротивился Арнау, – пока нет.

– Только в Господе ты найдешь утешение, Арнау.

Утешение? Как ему найти утешение в пустоте и одиночестве?

Арнау вновь попытался разглядеть свою Святую Деву, но дым не рассеивался.

– Помолимся, – настаивал священник.

– Что означает ваше заявление о евреях? – перебил его Арнау, мучимый мыслями о том, где искать выход.

– Вся Европа считает, что чума случилась из-за евреев, – ответил священник и, увидев недоуменный взгляд Арнау, пояснил: – Говорят, что в Женеве, в замке Шильон, несколько евреев признались, что чума появилась от одного иудея из Савойи, который отравлял колодцы ядом, приготовленным раввинами.

– Это правда? – спросил его Арнау.

– Нет. Папа простил их, но люди ищут виновных. Теперь помолимся?

– Помолитесь за меня, святой отец, – попросил Арнау и вышел из церкви.

На площади он увидел около двух десятков бичующихся. «Покайся!» – кричали они, не переставая хлестать свои спины плетками. «Это конец света!» – орали другие, плюясь словами в прохожих.

Арнау видел кровь, которая стекала по исполосованным до живого мяса спинам, и обнаженные до бедер истерзанные ноги. Он видел их лица и безумные глаза, вылезшие из орбит…

Развернувшись, он бросился оттуда бегом к улице Монкада, чтобы не слышать этих душераздирающих криков.

Здесь царила тишина.

Но было другое.

Двери! На некоторых дверях особняков белели кресты, такие же, как и на большинстве дверей города.

Внезапно Арнау оказался перед домом Пучей. На нем не было белого креста, но из-за того, что окна закрыли наглухо ставнями, дом казался безжизненным. Арнау мысленно пожелал, чтобы чума настигла их там, где они спрятались, чтобы они страдали так, как страдала его Мария, и медленно пошел прочь…

Когда Арнау приблизился к перекрестку улиц Монкада и Кардерс, он снова столкнулся с возбужденной толпой, на этот раз – вооруженной палками, мечами и арбалетами.

«Они сошли с ума», – подумал Арнау, удаляясь от беснующихся горожан.

Судя по всему, никакой пользы от всех этих проповедей, произнесенных в многочисленных церквях города, не было. Булла Климента VI не успокоила души людей, которым нужно было выплеснуть свой гнев.

– В еврейский квартал! – кричали они. – Еретики! Убийцы! Покайтесь!

Бичующиеся тоже были там, продолжая хлестать себя по спине, брызгаясь кровью и возбуждая своими воплями окружающих.

Арнау прибился к тем, кто плелся в хвосте этой орды.

Среди орущих людей он увидел и зачумленных.

Вся Барселона сошлась к еврейскому кварталу, наполовину окруженному стеной, и обступила его. Одни подошли с севера, со стороны дворца епископа; другие расположились в западной части, напротив старой римской стены; третьи толпились на улице Бисбе, которая ограничивала еврейский квартал с востока; самая многочисленная группа, где был Арнау, подошла с юга, с улицы Бокерия, и остановилась напротив Нового замка, у входа в квартал.

Крик стоял невыносимый. Люди призывали к мщению, ограничиваясь пока яростными возгласами и размахиванием перед воротами палками и арбалетами.

Арнау удалось занять место на крутой лестнице церкви Святого Жауме, той самой, откуда их с Жоанетом однажды вышвырнули, когда они искали Святую Деву, чтобы Арнау мог ее назвать мамой.

Церковь Святого Жауме высилась как раз напротив южной стены еврейского квартала, и оттуда, сверху, Арнау мог видеть все, что происходило.

Гарнизон королевских солдат под предводительством викария был готов защищать еврейский квартал.

Прежде чем атаковать, группа горожан вышла на переговоры с викарием и потребовала, чтобы он убрал оттуда солдат.

Бичующиеся кричали и пританцовывали вокруг переговорщиков, а толпа продолжала угрожать евреям, которых не было видно.

– Они не уйдут, – услышал Арнау женский голос.

– Евреи – это королевская собственность, – заметил какой-то мужчина. – Если евреи умрут, король лишится всех налогов, которые они выплачивают.

– И всех кредитов, которые он берет у еврейских ростовщиков.

– И не только это, – добавил еще один. – Если еврейский квартал будет разгромлен, король потеряет даже мебель, которую евреи оставляют ему и его двору, когда он приезжает в Барселону.

– Знати придется спать на полу! – крикнул кто-то, и все засмеялись.

Арнау невольно улыбнулся.

– Викарий будет защищать интересы короля, – сказала женщина.

Так и вышло.

Викарий не уступил, и, когда переговоры закончились, он поспешно заперся внутри еврейского квартала. Это послужило сигналом, и люди, которые находились ближе к стене, бросились на нее. На стену обрушился шквал палок, стрел и камней.

Штурм начался.

Арнау видел, как толпа горожан, ослепленных ненавистью, беспорядочно и тупо ломится в ворота еврейского квартала. Никто не руководил людьми, и своим поведением они напоминали бичующихся, которые продолжали истязать себя у крепостных стен и подбивали горожан идти на штурм и убивать еретиков. Многие из тех, кому удалось взобраться на стену, падали под мечами королевских солдат. Однако еврейский квартал подвергался массированному штурму со всех четырех сторон, и некоторые из нападавших сумели отбиться от солдат и вплотную подступиться к евреям.

Арнау оставался на лестнице церкви Святого Жауме в течение двух часов. Воинственные крики сражающихся напоминали ему те дни, когда он был солдатом и сражался в Кастель-Россельо. Лица дерущихся горожан вдруг стали казаться ему лицами тех, кого он когда-то убивал; запах крови перенес его в Руссильон, напомнив о той лжи, которая подтолкнула его убежать от Аледис и Марии, чтобы затем оказаться на абсурдной войне.

Не вынеся воспоминаний, он покинул свой наблюдательный пункт, откуда следил за бойней.

Шагая по направлению к морю, Арнау думал о Марии и о том, что его заставило пойти на войну. Когда он поравнялся с замком Регомир, бастионом старой римской стены, его размышления были прерваны криками, которые раздавались где-то неподалеку. Это заставило его вернуться к реальности.

– Еретики!

– Убийцы!

Арнау увидел около двух десятков вооруженных палками и ножами людей, которые заполонили всю улицу и орали на нескольких человек, от страха вжавшихся в стену одного из домов.

Что они здесь делают?

Почему не оплакивают умерших?

Не останавливаясь, Арнау прошел сквозь толпу возбужденных горожан, чтобы продолжить свой путь. Но пока он расталкивал чьи-то спины и бока, его взгляд на мгновение упал туда, где у дверного косяка окровавленный раб-мавр пытался защитить своим телом троих детей, одетых в черное с желтым кружком на груди.

В тот же миг Арнау оказался между мавром и нападающими.

Повисло напряженное молчание.

Дети подняли свои испуганные личики. Арнау, глядя на них, с горечью подумал о том, что не подарил Марии ребенка.

В этот момент кто-то бросил в детей камень и ранил прикрывавшего их Арнау. Следующий камень попал в живот мавру, и тот согнулся от боли.

Расширившиеся от страха детские глаза смотрели прямо на Арнау.

Его жена обожала детей, и ей было все равно, кто они: христиане, мавры или евреи. Мария провожала всех малышей ласковым взглядом, когда встречала их на берегу или на улицах. А потом она с грустью смотрела на него…

– Отойди! Уходи отсюда! – услышал Арнау злобные выкрики.

Арнау посмотрел на дрожащих детей.

– Это же дети! Что вы собираетесь с ними сделать? – спросил он.

Несколько мужчин, вооруженных ножами, встали перед ним.

– Это евреи! – ответили ему.

– И только поэтому вы собираетесь убить их? Вам мало их родителей?

– Они отравили колодцы, – заявил один из мужчин, – убили Иисуса. Они убивают детей христиан для своих еретических обрядов. Да, они вырывают у них сердце! Воруют святые гостии.

Арнау не слушал.

В еврейском квартале все еще лилась кровь… Так же, как когда-то в Кастель-Россельо.

Он схватил за руку мужчину, который стоял ближе всех, и нанес ему удар в лицо, одновременно вонзив в него свой нож.

– Никто не посмеет тронуть детей! – воскликнул Арнау, показывая окровавленный нож.

Люди из толпы напряженно следили за Арнау, который размахивал ножом, описывая им круги, и с ненавистью смотрел на них.

– Никто не посмеет тронуть детей, – повторил он. – Идите драться в еврейский квартал с солдатами, с мужчинами.

– Они убьют вас, – услышал Арнау за спиной предупреждение мавра.

– Еретик! – кричали из толпы.

– Жид!

Его учили нападать первым, атаковать противника без предупреждения, не давая ему оправиться от испуга.

Арнау набросился на тех, кто стоял ближе других, нанося им удары ножом и крича во все горло: «Святой Георгий!»

Он всадил нож в живот самого нахрапистого из них и прокрутил его.

Этот неожиданный выпад заставил толпу отступить.

Арнау полоснул ножом еще одного, но мужчина, упав на землю, успел ударить бастайша кинжалом по икре. Арнау схватил его за волосы, отвел голову назад и перерезал горло.

Кровь заклокотала, вырываясь из горла горячими толчками…

Трое уже лежали на земле, остальные отошли в сторону. «Беги, когда оказываешься в невыгодном положении», – советовали ему во время тренировок.

Арнау сделал вид, будто собирается вновь напасть, и люди, толкая друг друга, начали пятиться. Не оборачиваясь, Арнау левой рукой подозвал мавра и, когда почувствовал дрожащие тела детей у своих ног, пошел по направлению к морю, спиной вперед, стараясь не выпускать из поля зрения своих противников.

– Вас ждут в еврейском квартале! – крикнул он толпе, продолжая подталкивать детей.

Они дошли до старых ворот Регомир и бросились бежать. Арнау без всяких объяснений запретил мавру и детям возвращаться в еврейский квартал.

Но где спрятать детей?

Арнау повел их в сторону церкви Святой Марии и резко остановился перед главным входом. Там, где они стояли, возвышались недостроенные стены, и сквозь них виднелась внутренняя часть церкви.

– Нет… вы ведь не собираетесь отвести детей в христианскую церковь? – спросил раб, едва переводя дыхание.

– Нет, – ответил Арнау, – но рядом…

– Почему вы не позволили нам вернуться домой? – робко спросила его девочка, судя по всему старшая из троих детей.

Арнау пощупал свою ногу. Кровь хлестала ручьем.

– Потому что на ваши дома напали, – ответил он ей. – Вас обвиняют в распространении чумы. Говорят, что вы отравили колодцы.

Дети, опустив головы, молчали, и Арнау добавил:

– Я сожалею.

Он снова осмотрел свою раненую ногу.

Раб-мусульманин опомнился первым.

– Мы не можем оставаться здесь, – сказал он. – Делайте, что считаете нужным, только спрячьте детей.

– А ты? – спросил Арнау.

– Я должен разузнать, что произошло с их семьями. Но как мне потом найти вас?

Арнау задумался. Он не хотел показывать мавру путь к римскому кладбищу.

– Я сам тебя найду, – помедлив, заверил его Арнау. – Приходи в полночь на берег и жди меня напротив новой рыбной лавки.

Раб кивнул.

Когда они расставались, Арнау добавил:

– Если в течение трех ночей ты не придешь, я буду считать, что ты умер.

Мусульманин снова кивнул и посмотрел на Арнау своими большими черными глазами.

– Спасибо, – благодарно произнес он, прежде чем побежать в сторону еврейского квартала.

Самый младший из детей собрался было пойти за мавром, но Арнау схватил его за плечи и остановил.

В первую ночь мусульманин не явился в условленное место. Арнау прождал его больше часа, прислушиваясь к далекому шуму: в еврейском квартале продолжались беспорядки.

Он с грустью смотрел на ночное небо, окрашенное красным цветом пожаров. Во время ожидания у него было время поразмыслить над тем, что произошло в течение всего этого сумасшедшего дня.

У него на руках оказались трое еврейских детей, которых он спрятал на старом римском кладбище под главным алтарем Святой Марии, его покровительницы.

Тоннель, который вел на кладбище, когда-то открыли они с Жоанетом. Там ничего не изменилось и все выглядело, как и прежде. Лестницу от ворот Борн еще не построили, поэтому деревянный помост сохранился, что позволило им легко пробраться туда. Однако стражники, охранявшие храм, почти час ходили по улице, и беглецы вынуждены были в полном молчании ждать, пока не появится возможность пролезть под настилом.

Дети послушно следовали за Арнау.

После того как они прошли тоннель и оказались в полной темноте, он предупредил их, чтобы они ничего не трогали, иначе может случиться неприятный сюрприз.

Когда же Арнау объяснил им, где они находятся, все трое безутешно заплакали. Арнау растерялся, не зная, что делать с перепуганными детьми.

Может, Святая Мария сумеет успокоить их?

– Да, эти люди умерли, – сказал он, – но не от чумы! Что лучше: оставаться в безопасности рядом с мертвыми или вернуться туда, где вас могут убить?

Плач прекратился.

– Сейчас я выйду, чтобы принести свечи, воду и какую-нибудь еду. Договорились?

После довольно продолжительной паузы девочка ответила за всех:

– Договорились.

– Однако предупреждаю, – строго произнес Арнау, – я рисковал своей жизнью ради вас и до сих пор рискую, потому что, если кто-нибудь узнает, что я прячу под церковью Святой Марии троих еврейских детей, мне не поздоровится. Если я вернусь и не застану вас здесь, я больше не буду вам помогать. Что вы на это скажете? Вы будете меня ждать или хотите снова выйти на улицу?

– Будем ждать, – решительно ответила девочка.

Через несколько минут Арнау был уже в своем опустевшем доме. Он помылся и, обработав рану, забинтовал ее. Затем он наполнил водой старый бурдюк, взял фонарь и масло для него, положил в сумку ковригу хлеба и солонину и поковылял обратно к церкви Святой Марии.

Дети не ушли из тоннеля. Они ждали его на том же месте, где он их оставил. Арнау зажег фонарь и увидел их напряженные от страха лица. Они даже не ответили на его улыбку, которой он пытался их успокоить.

Девочка обнимала мальчиков. Все трое были смуглые, красивые, особенно девочка. У них были длинные чистые волосы и белоснежные здоровые зубы.

– Вы родственники? – поинтересовался Арнау.

– Мы – да, – снова за всех ответила девочка, прижимая к себе самого маленького. – А это – наш сосед.

– Ладно, я думаю, что после всего происшедшего нам следует познакомиться. Меня зовут Арнау.

Девочку звали Ракель, ее брата – Жусеф, а их соседа – Саул.

Арнау продолжал расспрашивать их при свете фонаря, а дети тем временем бросали настороженные взгляды в сторону кладбища. Им было соответственно тринадцать, шесть и одиннадцать лет. Они родились в Барселоне и жили с родителями в еврейском квартале, куда и возвращались, когда на них напали. Раб по имени Сахат принадлежал родителям Ракель и Жусефа. Дети заявили, что если Сахат сказал, что придет на берег, то он обязательно это сделает, поскольку никогда никого не подводит.

– Хорошо, – мягко произнес Арнау, выслушав детей. – А теперь давайте осмотрим это место. Прошло много времени, я был здесь последний раз, когда мне было примерно столько же лет, сколько вам сейчас. Однако я не думаю, что тут могло что-нибудь сдвинуться с места.

Он засмеялся.

Арнау отполз на коленях на середину пещеры и осветил ее. Дети сидели нахохлившись и с ужасом смотрели на открытые могилы и лежавшие повсюду скелеты.

– Это единственное место, – сказал Арнау, заметив панический страх на их лицах, – где нас никто не сможет обнаружить. Мы будем ждать здесь, пока все не успокоится.

– А что будет, если наших родителей убьют? – перебила его Ракель.

– Не думай об этом. Я уверен, что с ними ничего страшного не произойдет. Идите сюда! Здесь есть место без могил, оно достаточно большое, чтобы мы все устроились. Идите же!

Ему пришлось повторить это еще раз, прежде чем дети его послушались.

Все четверо оказались в маленьком проходе, где они могли сесть на землю, не прикасаясь к могилам.

Старое римское кладбище оставалось таким же, каким увидел его Арнау в первый раз, – странные могилы из керамических плиток в форме удлиненных пирамид и большие амфоры с трупами внутри.

Арнау поставил фонарь на одну из них и дал детям бурдюк с водой, хлеб и солонину. Все трое стали с жадностью пить, но ели только хлеб.

– Это не кошерное, – извиняясь, сказала Ракель, показывая на солонину.

– Не кошерное?

Ракель объяснила ему, что означает «кошерное» и какие обряды нужно исполнить, чтобы члены еврейской общины могли есть мясо. Они продолжали разговаривать, пока мальчики не заснули, положив головы на колени Ракель. Шепотом, чтобы не разбудить их, девочка спросила Арнау:

– А ты не веришь в то, что говорят?

– Во что?

– Что мы отравили колодцы.

Арнау помолчал несколько секунд, прежде чем ответить.

– Хоть какой-нибудь еврей умер от чумы? – осведомился он.

– Множество.

– В таком случае – нет, – с твердостью в голосе сказал он. – Не верю.

Когда Ракель тоже заснула, Арнау пополз по тоннелю и вышел к берегу.

Штурм еврейского квартала продолжался два дня. Немногочисленные королевские отряды вместе с членами еврейской общины пытались защитить их дома от постоянных нападений. Битва во имя Христово, объявленная обезумевшими и разгоряченными людьми, закончилась грабежами и самосудом.

Король послал в еврейский квартал подкрепление, и ситуация постепенно нормализовалась.

На третью ночь Сахат, который оборонялся вместе со своими хозяевами, смог наконец пробраться на берег, чтобы встретиться с Арнау напротив рыбной лавки, как они условились.

– Сахат! – услышал мавр детский голосок.

– Что ты здесь делаешь? – спросил раб, увидев Ракель, которая бросилась к нему.

– Христианин очень болен.

– Это не?..

– Нет, – перебила его девочка, – это не чума. У него нет пустул. Это из-за ноги. В рану попала инфекция, и теперь у него сильная лихорадка. Он не может ходить.

– А остальные? – спросил раб.

– В порядке. Ждут тебя.

Ракель повела мавра к дощатому помосту у ворот Борн, который вел к церкви Святой Марии.

– Сюда? – удивился мавр, когда девочка нырнула под настил.

– Тихо! – предупредила она. – Лезь за мной.

Они проскользнули через тоннель к римскому кладбищу, а потом все вместе помогли выбраться Арнау.

Сахат полз первым и тянул его за руки, а дети толкали сзади. Когда они выползли наружу, Арнау потерял сознание и Сахат понес его на себе. Дети переоделись в христианские одежды, которые принес мавр, и направились в еврейский квартал, стараясь держаться в тени. Когда они дошли до ворот квартала, охраняемых усиленным караулом солдат короля, Сахат объяснил офицеру, кто эти дети на самом деле и почему у них на одежде нет желтого кружка. Что касается Арнау, то он действительно был христианином, нуждавшимся в помощи врача, в чем офицер смог убедиться сам. Когда он увидел опухшую ногу Арнау – сразу же отшатнулся от него, как от зачумленного. Однако не страх, а совсем другой ключ – толстый кошелек, который раб сунул в руки королевского офицера, пока разговаривал с ним, на самом деле открыл им ворота в еврейский квартал.