Три девушки молча переглянулись, когда Аледис набросилась на еду. Словно изголодавшийся зверь, она стояла на коленях и, запустив обе руки в суп, чтобы достать оттуда мясо и овощи, с жадностью ела, украдкой посматривая на незнакомок поверх миски. Одна из них, самая юная, с густыми светлыми вьющимися волосами, спадающими на голубое платье, поджала губы и повернулась к двум остальным.

«Какая из нас не прошла через то же самое?» – казалось, спрашивала она подруг. Те согласились, незаметно кивнув, и все три вышли из палатки.

Когда они удалились, девушка со светлыми волосами вернулась в палатку, где находились, прячась от июльского солнца, которое свинцовым зноем давило на землю, еще четыре девушки. Они были несколько старше тех, кто остался снаружи, и сидели рядом с хозяйкой, которая не сводила глаз с Аледис.

Когда она пришла, та дала распоряжение накормить ее, не переставая наблюдать за Аледис.

Оборванная и грязная, но красивая… и молодая.

Откуда она? Не бродяжка, не попрошайка, как ее подопечные. И явно не проститутка: молодая женщина вздрагивала и невольно пятилась, когда за стенами палатки слышались мужские голоса. На ней была грязная разодранная рубашка; волосы спутались в сальный клубок… Однако у нее были белые зубы. А значит, ей неведомо, что такое голод и болезни, от которых зубы темнеют, крошатся и выпадают.

Что она здесь делает? Может, прячется от кого-то?

Но от кого?

Хозяйка жестом подозвала к себе одну из девушек.

– Помойте ее и приведите в порядок, – шепнула она, когда та наклонилась.

Девушка посмотрела на Аледис, улыбнулась и понимающе кивнула.

Аледис не сопротивлялась.

– Ты должна помыться, – сказала ей одна из проституток, когда она наконец насытилась.

Помыться! Сколько дней она уже не мылась?

Внутри палатки для нее приготовили глиняный таз со свежей водой, и Аледис села в него, поджав ноги. Три девушки, которые смотрели, как она ела, принялись ее мыть.

Это было настоящее блаженство…

Почему бы и не дать о себе позаботиться? Ведь не может же она явиться к Арнау в таком виде!

Войско расположилось совсем близко, и там был Арнау.

Она все-таки добралась до него!

Почему бы не смыть с тела всю собранную в дороге грязь? Как жаль, что с души ее смыть нельзя…

После купания Аледис позволила себя одеть. Новые знакомки подыскали для нее довольно скромный наряд, не такой вызывающий, как у них, хотя…

«Публичные женщины одеваются в разноцветные одежды», – объяснила ей мать, когда Аледис, будучи несмышленой девчушкой, приняла как-то проститутку за знатную даму и хотела уступить ей дорогу.

«Тогда как отличить их от других женщин?» – спросила Аледис.

«Король обязывает их носить яркие наряды, но запрещает им надевать накидки или плащ – даже зимой. Так можно распознать проститутку: они никогда ничего не носят поверх плеч».

Аледис снова посмотрела на себя.

Женщинам ее сословия, женам ремесленников, вообще запрещено было одеваться в цветное – так приказал король.

И все же – какими красивыми были ткани, из которых сшиты платья этих девушек!

Но можно ли предстать перед Арнау в таком виде? Солдаты примут ее за…

Она поправила рукой светло-зеленое платье.

– Тебе нравится?

Аледис повернулась и увидела хозяйку, стоявшую у входа в палатку. Антония, юная блондинка с вьющимися волосами, которая помогла ей одеться, тут же исчезла.

– Да… нет… – Аледис снова оглядела себя.

Может, попросить какой-нибудь платок, чтобы набросить на плечи? Если бы она прикрылась, никто бы не принял ее за проститутку.

Хозяйка окинула девушку взглядом.

Нет, она не ошиблась. Тело, которое выглядит столь соблазнительно, понравится любому офицеру. А ее глаза? Огромные карие глаза казались грустными…

– Что привело тебя сюда, милочка?

– Мой муж. Он сейчас в армии. Он вступил в ополчение, не зная, что станет отцом. Я хотела бы сообщить ему об этом, прежде чем он пойдет в бой…

То же самое она сказала торговцам, подобравшим ее на берегу реки Бесос…

Лодочник, изнасиловав ее, собирался избавиться от своей жертвы, утопив ее в реке. Он вывез ее бездыханное тело на середину реки и сбросил за борт.

Аледис, упав в воду, очнулась, каким-то чудом ей удалось спастись и выплыть на другой берег.

Увидев, что девушка осталась жива, насильник сбежал.

Аледис помнила, как, совершенно разбитая, она перестала сопротивляться этому ужасному монстру и только всхлипывала, пока он насиловал ее, а потом потеряла сознание. Казалось, мир больше не существовал, солнце померкло, а мерзкое сопение лодочника напомнило ей о ее таком же отвратительном старом муже.

Когда торговцы увидели растерзанную девушку, они пожалели ее.

– Нужно донести на него викарию, – посоветовали они.

Однако что она могла сказать представителю короля? Что сбежала от мужа к любовнику? А вдруг Пау бросился на ее поиски? Что будет, если ее обнаружат? Начнется суд, а она не могла допустить, чтобы…

– Нет. Сначала мне нужно добраться до лагеря королевских войск и встретиться с мужем, прежде чем они выступят на Руссильон, – ответила Аледис, объяснив, что беременна и что ее муж должен узнать об этом. – Там я расскажу обо всем супругу, и он решит, что делать.

Торговцы проводили ее до Жироны.

Аледис рассталась с ними в церкви Святого Феликса, перед городской стеной. Самый пожилой из них покачал головой, глядя на несчастную молодую женщину, одиноко стоявшую у стен церкви. Аледис вспомнила совет старух о том, что ей лучше не заходить ни в селение, ни в город, и решила обойти стороной Жирону – город с шестью тысячами жителей. Она видела крышу церкви Святой Марии, кафедральный собор, который еще строился, епископский дворец и башню Жиронелья, высокую и внушительную, главную защиту города. Аледис долго задумчиво разглядывала их, а потом снова отправилась в путь на Фигерас.

Хозяйка, наблюдавшая за Аледис, пока та вспоминала свое путешествие, заметила, что ее трясет.

Присутствие армии в Фигерасе притягивало к лагерю сотни людей, гонимых голодом. Аледис была одной из них.

Она не запомнила лиц своих попутчиков. Ей давали хлеб и свежую воду. Однажды кто-то предложил ей даже овощи. Они заночевали к северу от реки Флувиа, на подступах к замку Понтонс, который защищал проход реки через город Баскару, на полпути между Жироной и Фигерасом. Именно там у нее отобрали еду, а ночью грубо изнасиловали.

Что ей оставалось делать?

Аледис старалась постоянно думать об Арнау и мысленно просила любимого защитить ее…

На следующий день она осторожно, как зверек, стала красться за случайными спутниками, стараясь не подходить к ним близко, но они не только не дали ей поесть, но даже не стали с ней разговаривать.

Так она и подошла к лагерю.

А теперь…

Почему эта женщина так пристально смотрит на нее? Похоже, ее взгляд не отрывается от… ее живота! Аледис обратила внимание на платье, мягко облегающее ее упругий живот, и беспокойно переступила с ноги на ногу.

Хозяйка, довольная своей догадкой, невольно улыбнулась. Сколько раз ей приходилось быть свидетельницей этих молчаливых признаний! Девушки выдумывали свои душещипательные истории, но не умели лгать, и стоило немножко надавить на них, как они начинали нервничать и опускали глаза, как эта.

О скольких беременностях она слышала? О десятках? Сотнях?

Никогда ни одна девушка не могла бы убедить ее, что беременна, если у нее был такой ровный и упругий живот!

Ошибка?

Возможно, хотя трудно представить, чтобы из-за ошибки она прошла военную дорогу, желая рассказать о беременности своему мужу.

– В такой одежде ты не можешь появиться в королевском лагере, – донесся до Аледис голос хозяйки.

Женщина подняла глаза и взглянула на нее.

– Нам запрещено ходить туда. Если хочешь, я могла бы разыскать твоего мужа.

– Вы?! Вы мне поможете? Что вы собираетесь сделать?

– А разве я тебе уже не помогла? Я дала тебе поесть, помыла тебя, одела. Никто даже не подумал сделать этого раньше, не так ли?

Аледис кивнула, вспомнив, как с ней обращались, и почувствовала холодок, пробежавший по телу.

– Тогда почему ты удивляешься? – продолжала женщина, видя, что Аледис колеблется. – Да, мы публичные женщины, но это не значит, что у нас нет сердца. Если бы кто-нибудь помог мне несколько лет тому назад… – Хозяйка опустила голову и с грустью произнесла: – Ладно. Теперь это не важно. Если хочешь, я помогу тебе. Я знаю многих людей в лагере, и мне будет несложно привести сюда твоего мужа.

Аледис задумалась над ее предложением.

А почему нет?

Тем временем хозяйка размышляла о своем новом приобретении. Никаких трудностей в том, чтобы заставить мужа этой молодой женщины исчезнуть, не будет. Например, обыкновенная драка в лагере…

Солдаты многим обязаны ей, а значит, девочка очень скоро останется одна. И к кому она побежит за помощью? Наверняка снова явится к ней.

Беременность, если это действительно так, не проблема; сколько таких проблем приходилось ей решать за несколько монет!

– Благодарю вас, – согласилась Аледис.

Прекрасно!

Вскоре эта молодая особа будет в ее распоряжении.

– Как зовут твоего мужа и откуда он?

– Он из барселонского ополчения, а зовут его Арнау… Арнау Эстаньол, – ответила Аледис, заметив, как вздрогнула хозяйка. – Что-то случилось? – уточнила она. – Вы что, его знаете?

Женщина взяла табурет и присела, чувствуя, что ее бросило в жар.

– Нет, ничего не случилось, и я не знаю твоего мужа, – ответила она. – Просто стало дурно. Должно быть, это из-за проклятой жары. Подай мне веер.

«Не может быть!» – думала она, пока Аледис искала веер.

У нее застучало в висках.

Арнау Эстаньол!

Этого не может быть!

– Опиши мне твоего мужа, – попросила хозяйка, обмахиваясь веером.

– О, это очень просто. Он – бастайш из порта. Молодой и сильный, высокий и красивый, возле правого глаза у него родинка…

Хозяйка продолжала махать веером, отрешенно уставившись в одну точку. Она думала о деревушке под названием Наварклес, вспоминала праздник по случаю бракосочетания, тюфяк в доме Берната и замок Льоренса де Бельеры, насмешки, голод и боль…

Сколько же лет прошло?

Двадцать? Да, должно быть, двадцать.

Может, чуть больше.

А теперь…

Аледис прервала молчание:

– Вы его знаете?

– Нет… Нет.

Узнает ли она его? На самом деле она его мало помнила. Она ведь тогда была совсем девчонка!

– Вы мне поможете найти его? – отвлекла ее от мыслей Аледис.

«А кто поможет мне, если я встречусь с сыном?» – с грустью подумала женщина.

– Я сделаю это, – пообещала она и жестом показала, чтобы Аледис оставила ее одну.

Когда девушка вышла из палатки, Франсеска закрыла лицо руками.

Арнау!

Она уже успела забыть его.

Она вынуждена была это сделать!

И вот двадцать лет спустя…

Если девушка говорит правду, тот ребенок, которого она носит в своем лоне… ее внук!

А она хотела убить его.

Двадцать лет! Какой он теперь, Арнау?

Аледис сказала, что ее муж высокий, сильный, красивый… Когда она отнесла сына в кузницу, ей не позволили навещать ребенка.

«Проклятые! Пока я кормила младенца, они уже выстраивались в очередь, чтобы насиловать меня!»

Слезы потекли у нее по щекам. Сколько времени она уже не плакала? Наверное, все эти двадцать лет…

«Ребенку с Бернатом будет лучше», – подумала она тогда.

Когда стало известно о его побеге, донья Катерина влепила ей пощечину и выбросила на улицу.

Франсеска закончила тем, что сначала таскалась среди солдатни, а потом стала собирать отбросы у стен замка. Ее уже никто не хотел, и она бродила среди нечистот вместе с толпой таких же несчастных, как она, и дралась за кусок заплесневелого черствого хлеба, полного червей.

Там она встретила еще одну девушку, которая тоже ковырялась в отбросах. Она была худая, но хорошенькая. Франсеска угостила ее остатками еды, которые она раздобыла для себя. Девушка улыбнулась, ее глаза засияли; возможно, она не знала другой жизни. Затем Франсеска помыла ее в ручье и оттерла ее кожу песком так, что та кричала от боли и холода. После этого она привела новую знакомую к одному из офицеров замка сеньора де Бельеры.

С этого все и началось.

«Я огрубела, сынок, я огрубела до такой степени, что мое сердце стало черствым. Что тебе рассказал обо мне твой отец? Что я оставила тебя умирать?»

В ту же самую ночь, когда офицеры короля и солдаты, выигравшие в карты, пришли к ее палатке, Франсеска спросила об Арнау.

– Ты говоришь, бастайш? – переспросил один из офицеров. – Ну конечно я его знаю. Его все знают.

Франсеска насторожилась, стараясь не пропустить ни одного слова.

– Говорят, он победил одного ветерана, которого боялись все, – продолжил офицер. – И Эйшимон д’Эспарса, оруженосец короля, забрал его в свою личную гвардию. У этого парня есть родинка возле глаза. Его научили владеть кинжалом, знаешь? С тех пор он участвовал еще в нескольких драках и в каждой победил. Он стоит того, чтобы делать на него ставки! Почему ты им интересуешься? – расплываясь в улыбке, спросил он.

«Почему бы не окрылить его возбужденное воображение?» – подумала Франсеска.

Ей было трудно придумать другое объяснение. И она подмигнула офицеру.

– Ты стара для этого парня, – засмеялся офицер.

Лицо Франсески оставалось невозмутимым.

– Приведи его ко мне, и ты не пожалеешь.

– Сюда?

«А если все-таки Аледис лжет?» – мелькнуло в голове Франсески, однако она тут же отмела эту мысль: ее никогда не подводило первое впечатление.

– Нет. Не сюда.

Аледис отошла на несколько шагов от палатки хозяйки.

Ночь была великолепной – звездной, теплой…

Лунное сияние окрашивало все вокруг в желтый свет. Она смотрела на луну – и на мужчин, которые входили в палатку и выходили оттуда вместе с одной из девушек. Обнявшись, они направлялись в какую-нибудь маленькую хижину и через какое-то время покидали ее, иногда смеясь, иногда в полном молчании.

Это повторялось снова и снова.

Девушки шли к тазу, в котором мылась Аледис, и подмывались, бесстыдно глядя на нее. У них был такой же взгляд, как у той женщины, которой мать Аледис когда-то давно запретила уступать дорогу.

– Почему ее не арестуют? – спросила тогда Аледис у матери.

Эулалия посмотрела на дочь, как бы оценивая, была ли она достаточно взрослой, чтобы выслушать объяснение.

– Дело в том, что и король, и Церковь позволяют им заниматься своим ремеслом.

Когда Аледис недоверчиво посмотрела на нее, мать добавила:

– Да, дочка, это так. Церковь говорит, что публичные женщины не могут быть наказаны земным законом, ибо это должен сделать Божественный закон.

Как ей было объяснить девочке, что Церковь поддерживает существование публичных домов, чтобы не допустить прелюбодеяния или противоестественных связей?

Эулалия снова посмотрела на дочь. Нет, ей еще рано знать о противоестественных связях…

Антония, блондинка с вьющимися волосами, стояла возле таза и улыбалась ей.

Аледис растянула губы, пытаясь изобразить улыбку.

Что еще рассказывала ей мать?

Она погрузилась в воспоминания, пытаясь отвлечься. Кажется, этим женщинам не разрешали жить в городе, в деревне и в любом месте, где жили честные люди. Они рисковали быть изгнанными даже из своих собственных домов, если этого потребуют соседи. Их обязывали выслушивать проповеди, чтобы они могли получить прощение. Им запрещалось посещать общественные бани, кроме понедельников и пятниц – дней, отведенных для евреев и сарацин. Они имели право подавать милостыню, но никогда не могли жертвовать свои деньги Церкви…

Антония стояла в тазу, одной рукой поддерживая юбку, а другой продолжая подмываться – и все время улыбалась!

Каждый раз, когда она выпрямлялась, зачерпнув рукой воду, чтобы помыть себе промежность, она смотрела на Аледис и улыбалась. И Аледис улыбалась ей в ответ, стараясь не смотреть на ее лобок, освещенный луной.

Почему она улыбается?

Похоже, эта девушка совсем еще ребенок, хотя уже и проклятый всеми…

Несколько лет тому назад, как раз после того, как отец отказался выдать ее замуж за Арнау, мать повела дочерей в монастырь Святого Пере в Барселоне.

«Пусть они посмотрят!» – приказал дубильщик жене.

В атриуме было полно дверей, сорванных с петель. Их либо приставили к стене, либо просто бросили во дворе как попало. Оказалось, что король Педро даровал право аббатисе, благодаря которому она своей властью могла приказать бесчестным женщинам уйти из ее прихода, а потом сорвать двери с их домов и принести их в атриум монастыря.

Аббатиса с рвением принялась за дело, и теперь все могли полюбоваться на итог ее деяний!

– Это двери всех тех, кого выгнали из их жилищ? – спросила Алеста, показывая рукой и вспоминая, как их самих выгнали из дому, прежде чем они переехали к Пере и Марионе. Их дверь сорвали за неуплату.

– Нет, дочка, – ответила мать, – это двери женщин, не сохранивших невинность.

Аледис отчетливо помнила этот момент. Произнося эти слова, мать смотрела прямо на нее, сощурив глаза.

Пытаясь прогнать неприятное воспоминание, Аледис помотала головой из стороны в сторону, и ее глаза снова остановились на Антонии и ее светлом лобке, покрытом кудряшками, такими же, как и на голове.

Что бы сделала с Антонией аббатиса из монастыря Святого Пере?..

Раздался голос Франсески, которая звала Антонию.

«Девочка!» – крикнула она ей, и Аледис увидела, как Антония выскочила из таза, обулась и вбежала в палатку хозяйки.

Прежде чем Франсеска вернулась к своим заботам, ее взгляд на несколько секунд остановился на Аледис?

Что пряталось там, за этим взглядом?

Эйшимон д’Эспарса, оруженосец его величества короля Педро IV, был важной персоной, гораздо более важной по своему положению, чем по телосложению, потому что, когда он сошел со своего внушительного боевого коня и снял с себя доспехи, то бравый мужчина превратился в низкорослого и худенького человечка.

«Слабак», – решил Арнау, опасаясь, как бы столь знатная особа не прочитала его мысли.

Эйшимон д’Эспарса командовал ротой наемников, которым платил из собственного кармана. Когда он смотрел на своих людей, его одолевали сомнения.

Где их преданность ему?

И сам отвечал на свой вопрос: в оплате, только в их оплате. Поэтому ему хотелось окружить себя гвардией телохранителей. Драка, свидетелем которой он стал, произвела на него сильное впечатление.

– Каким оружием ты владеешь? – спросил у Арнау королевский оруженосец.

Когда бастайш показал отцовский арбалет, Эйшимон д’Эспарса коротко обронил:

– Понятно.

И, помедлив, добавил:

– Все каталонцы умеют им пользоваться, это их обязанность. Что-нибудь еще?

Арнау покачал головой.

– А этим? – Эйшимон указал на кинжал, который Арнау носил за поясом.

Когда бастайш показал ему тупой кинжал, вельможа громко рассмеялся, запрокинув голову.

– Таким кинжалом, – заметил он, все еще смеясь, – ты даже не порвешь девственную плеву! Будешь тренироваться с настоящим.

Он порылся в ящике и подал новому бойцу кинжал мачете, гораздо длиннее и больше, чем кинжал у бастайша.

Арнау с восхищением провел пальцем по лезвию.

День за днем Арнау вместе с гвардией Эйшимона учился рукопашному бою со своим новым кинжалом. Ему выдали цветную форму, куда входили кольчуга, шлем, который нужно было начищать до блеска, и толстые кожаные сапоги, завязывающиеся крест-накрест лентами на икрах. Тяжелые тренировки перемежались с настоящими боями врукопашную, без оружия, организуемыми офицерами из лагеря. Арнау стал воином подразделения королевского оруженосца, и не было дня, чтобы он не участвовал в одном или двух поединках на глазах у людей, которые толпились вокруг него, кричали и делали ставки.

Нескольких поединков было достаточно, чтобы за Арнау среди солдат закрепилась слава настоящего бойца. В редкие моменты передышки, когда бастайш проходил между ними, он чувствовал, что на него смотрят, его показывают другим.

Какое странное ощущение – заставлять всех замолкать одним своим появлением!

Офицер Эйшимон д’Эспарса улыбнулся, когда его подопечный, в ответ на приглашение посетить палатку Франсески, задал ему вопрос:

– Я разве тоже могу пользоваться услугами одной из этих девушек?

– Конечно. Хозяйка жаждет встречи с тобой. Ты представить себе не можешь, как у нее блестели глаза.

Оба засмеялись.

– Когда ты хочешь пойти туда?

Для этого случая Франсеска подыскала маленький постоялый двор вблизи Фигераса.

– Только не задавай вопросов и делай, что тебе говорят, – предупредил Арнау офицер. – Есть некто, кто хочет тебя видеть.

Двое офицеров проводили Арнау до постоялого двора, где сразу провели в жалкую комнатушку. Там его уже ждала Франсеска. Когда Арнау вошел, они захлопнули дверь и заперли ее на засов снаружи. Арнау повернулся и попытался открыть, потом стал стучать в дверь.

– Что происходит? – закричал он.

В ответ послышался хохот офицеров. Арнау слушал их несколько секунд.

Что это значит?

Внезапно он заметил, что в комнате кто-то есть, и повернулся. Франсеска рассматривала его, стоя у окна; в тусклом свете зажженной свечи ее шелковое платье переливалось, как кожа змеи.

Проститутка!

Сколько историй о женщинах он выслушал, сидя у костра в лагере! И всякий раз солдаты хвастались тем, как они тратили деньги на девушек. У каждого следующего рассказчика девушка была лучше, красивее и соблазнительнее, чем у предыдущего. В таких случаях Арнау предпочитал молчать и отворачивался, пряча глаза.

Он пришел сюда, чтобы убежать от двух женщин!

Может быть… может быть, эта злая шутка стала следствием его молчания, его равнодушия к женщинам? Его не раз подкалывали за безразличие, которое он проявлял, когда все увлеченно болтали о женских прелестях.

– Что за шутки? – спросил он Франсеску. – Что тебе от меня надо?

Как жаль, что она не может разглядеть его в этом полумраке!

Но его голос… это голос мужчины.

Арнау был крупным и высоким, как и сказала ей Аледис. Франсеска вдруг заметила, что у нее… дрожат колени и подкашиваются ноги.

Ее сын!

Прежде чем заговорить, она откашлялась.

– Успокойся. Мне ничего не нужно, что могло бы опорочить тебя. В любом случае, – добавила она, – мы вдвоем. Что могу сделать я, слабая женщина, с таким молодым и сильным мужчиной, как ты?

– Тогда почему они смеются? – спросил Арнау, все еще стоя у двери.

– Пусть себе смеются, если хотят. Человек настолько извращен, что ему больше нравится думать о наихудшем. Может быть, если бы я сказала им правду и призналась, в чем причина моего желания видеть тебя, они бы не стали с такой охотой делать это. Но воображение пробудило в них похоть, и теперь они в предвкушении чего-нибудь скабрезного.

– А что им думать о проститутке и мужчине, которые запираются в комнате постоялого двора? Чего можно ожидать от шлюхи?

Он говорил жестко, бросая ей в лицо обидные слова. Но Франсеске уже удалось взять себя в руки.

– И все же мы люди, – сказала она, повышая голос. – Святой Августин писал, что только Бог вправе судить распутниц.

– Может, ты собираешься поговорить со мной о Боге?

– Нет.

Франсеска подошла к нему. Ей нужно было увидеть его лицо.

– Тебя привели сюда, чтобы я могла поговорить с тобой о твоей жене.

Арнау заколебался. Он был рассержен не на шутку.

– Что случилось?

– Она беременна.

– Мария?

– Аледис… – машинально поправила Франсеска, но в тот же миг отметила: «Он сказал… Мария?»

– Аледис? – переспросил Арнау.

Франсеска увидела, что молодой человек побледнел.

Но почему?

– Что вы там делаете? Зачем так много говорить? – послышалось за дверью вперемешку со стуком и взрывами смеха. – Что происходит, хозяйка? Он слишком мужественный для тебя?

Арнау и Франсеска посмотрели друг на друга.

Она жестом показала ему, чтобы он отошел от двери, и Арнау подчинился.

Оба стали говорить тише.

– Ты сказал «Мария»? – спросила Франсеска, когда они уже стояли у окна, подальше от двери.

– Да, мою жену зовут Мария.

– А кто тогда Аледис? Она говорила мне…

Арнау покачал головой.

В его глазах появилась грусть. Казалось, Арнау пал духом: его руки опустились, а шея, которая минуту назад была такой сильной, не могла держать даже голову. Он не ответил, и Франсеска почувствовала глубоко внутри боль, как будто ее чем-то укололи.

«Что случилось, сынок?»

– Кто такая Аледис? – настойчиво спросила она.

Арнау снова покачал головой.

Чтобы избавиться от нее, он оставил все: Марию, свою работу, Святую Деву…

А Аледис снова здесь! Да еще и беременная!

Все об этом узнают.

Как он сможет вернуться в Барселону, в общину, в свой дом?

Франсеска отвела взгляд и посмотрела в окно.

Уже стемнело. Что за печаль его гложет? Она видела, как унижаются мужчины, как выбрасывают на улицу женщин, видела смерть и горе, болезнь и агонию, но никогда не чувствовала себя так, как сейчас.

– Я не думаю, что эта женщина сказала правду, – проговорила Франсеска, проглотив комок, подкативший к горлу. Краем глаза она заметила, что Арнау двинулся к ней.

– Что ты хочешь сказать?

– Я уверена, что она не беременна, это ложь.

– Вот это да! – воскликнул Арнау, хотя для него было достаточно и того, что Аледис нашла его, неутомимая в своем преследовании. Неужели все, что он предпринял, оказалось напрасным?..

– Я могла бы помочь тебе.

– Чего ради ты будешь это делать?

Франсеска повернулась к нему.

Они стояли так близко, что почти касались друг друга. Она едва сдерживалась, чтобы не дотронуться до него и почувствовать его запах.

«Потому что ты – мой сын!» – могла бы сказать она, но…

Что говорил ему о ней Бернат? И зачем этому молодому человеку знать, что его мать – публичная женщина?

Франсеска протянула дрожащую руку. Арнау не шелохнулся.

«Зачем?» – снова подумала она. Прошло уже двадцать лет, и она всего лишь проститутка…

– Потому что она обманула и меня тоже, – ответила Франсеска. – Я ее накормила, одела и приютила. Мне не нравится, когда меня обманывают. Я думаю, ты добрый человек, но эта девушка собирается тебя обмануть.

Арнау посмотрел Франсеске прямо в глаза и, тяжело вздохнув, отвернулся.

Что еще нужно своенравной Аледис от него? Свободная от мужа, вдали от Барселоны…

И вот еще эта женщина…

Что в ней было такого, что его успокаивало, внушало доверие?

Арнау опустил голову и заговорил.