Это были проститутки; их слишком пестрые одежды не давали усомниться в этом даже на миг.

Аледис долго не решалась подойти к ним, но запах ольи с мясом и овощами притягивал ее как магнит.

Она была голодна и заметно осунулась. Такие же молодые женщины, как Аледис, весело болтали и ходили вокруг костра. Увидев ее в нескольких шагах от палаток военного лагеря, они пригласили ее погреться. Аледис осмотрела себя: вся в лохмотьях, дурнопахнущая, грязная…

Проститутки снова позвали ее; их шелковые одежды переливались в отблесках огня.

До сегодняшнего дня никто не предлагал ей поесть. Разве она не пыталась во всех шатрах, хижинах или у обычных костров, где ей приходилось останавливаться, вымолить хоть что-нибудь? Разве кто-то сжалился над ней?

Нет, все относились к ней как к последней побирушке. Аледис просила милостыню: немного хлеба, чуточку мяса или овощей. Ей плевали в протянутую руку и насмехались над ней. А эти женщины были потаскухами, но они пригласили ее поесть с ними олью…

Король приказал своим войскам соединиться у города Фигераса, что на севере графства, и в этом направлении потянулись рыцари, оставшиеся верными ему, и ополчение Каталонии, в том числе солдаты Барселоны. Среди них был Арнау Эстаньол, свободный от житейских неурядиц и с надеждой в душе, что его жизнь переменится к лучшему. Он был вооружен арбалетом своего отца и коротким римским мечом.

Вскоре в городе Фигерасе королю Педро удалось собрать войско в тысячу двести конников и четыре тысячи пехотинцев.

За ними пришла еще одна армия.

Это были родственники солдат – в основном наемников, – которые, словно кочевники (по сути, они ими и были), вели за собой семьи вместе с домашними очагами; торговцы всевозможным товаром, надеявшиеся купить то, что добудут солдаты; торговцы рабами, священники, шулеры, воры, проститутки, попрошайки и всякого рода сброд, не имевший другой цели в жизни, кроме как наброситься на падаль. Все они составляли внушительный арьергард, движущийся вслед за войском и подчиняющийся своим законам, порой более жестоким, чем законы войны, на которой они паразитировали.

Аледис была всего лишь еще одной из этой разношерстной компании.

Сцена прощания с Арнау ни на минуту не покидала ее память.

В то же время она с содроганием вспоминала, как сморщенные, заскорузлые руки мужа трогали ее в самых интимных местах. Хрипы старого дубильщика все еще стояли в ушах. Старик щипал ей влагалище – Аледис не двигалась. Старик щипал снова, еще сильнее, требуя той притворной щедрости, которой до сих пор награждала его жена. Аледис только плотнее сдвигала ноги…

«Почему ты меня бросил, Арнау?» – думала она, чувствуя, как Пау, помогая себе руками, пытается войти в нее. Она наконец раздвинула ноги, едва сдерживая горечь, подходившую к горлу, и остановила позыв к рвоте. Старик елозил по ней, как пресмыкающееся, и ее снова затошнило.

Когда ее вырвало сбоку от кровати, он даже не заметил этого. Пау продолжал впихивать себя в молодое тело, руками поддерживая свой член. Уткнувшись головой в груди Аледис, он покусывал ее соски, которые даже не твердели из-за испытываемого ею отвращения.

Закончив свое дело, Пау завалился рядом на кровати и заснул.

На следующее утро Аледис собрала свои скудные пожитки, спрятала немного денег, которые украла у мужа, и кое-какую еду и, как делала это каждый день, вышла на улицу.

Она двинулась в сторону монастыря Святого Пере и там вышла из Барселоны, оказавшись на старой римской дороге, которая вела к Фигерасу. Проходя через городские ворота, Аледис опустила голову, чтобы избежать взглядов солдат, с трудом сдерживая желание пуститься бегом.

Лишь почувствовав себя свободной, девушка подняла глаза к небу – голубому, сияющему – и устремилась навстречу своему будущему.

Новые ощущения переполняли ее, она улыбалась многочисленным путникам, которые шли ей навстречу.

Арнау бросил свою жену – вот в чем дело. Конечно, он ушел на войну из-за Марии! Он не мог любить эту женщину. Аледис не могла ошибаться: он любил только ее! Когда они занимались любовью, она ясно это чувствовала. Очень скоро они увидятся…

У Аледис захватило дух, когда она представила, как Арнау бросается к ней с распростертыми объятиями.

Они убегут! Да, убегут, чтобы навсегда быть вместе…

В первые часы пути Аледис примкнула к группе крестьян, продавших свой товар и теперь возвращавшихся домой. Она рассказала им, что отправилась на поиски мужа, поскольку узнала о своей беременности и поклялась сообщить ему об этом, прежде чем он вступит в бой. От них она узнала, что Фигерас находится в пяти-шести днях ходьбы, если идти по этой же дороге на Жирону. Две беззубые старухи-крестьянки прямо-таки забросали ее своими советами, в том числе и по поводу ее мнимой беременности. Казалось, эти старухи вот-вот сломаются под грузом огромных пустых корзин, которые несли на спине. Но пожилые женщины все шли и шли, босые, наполненные непостижимой энергией для столь старых и худых тел…

– Нехорошо женщине бродить одной по этим дорогам, – заметила та, что повыше, и покачала головой.

– Да, нехорошо, – поддакнула ее подруга.

Прошло несколько секунд, прежде чем обе набрали в легкие нужное количество воздуха.

– А еще хуже, если женщина молодая и красивая, – продолжала вторая.

– Да, да, – закивала первая.

– А что со мной может произойти? – наивно улыбаясь, спросила Аледис. – На дороге полно людей, таких же добрых, как и вы.

На какое-то время ей пришлось замолчать, потому что старухи умолкли, сделав несколько широких шагов, чтобы не отстать от остальных крестьян.

– Да, здесь еще можно встретить людей, потому что вокруг Барселоны очень много деревушек. Но немного дальше, – сказала одна из старух, стараясь не отрывать глаз от дороги, – где деревни находятся далеко друг от друга и рядом нет города, дороги становятся пустынными и опасными…

На этот раз ее спутница воздержалась от каких бы то ни было замечаний.

Помолчав, она через какое-то время обратилась к Аледис:

– Когда будешь идти одна, старайся никому не показываться на глаза. Прячься, как только услышишь хотя бы малейший шум, избегай любой компании.

– Даже если это будут рыцари? – спросила Аледис.

– Их нужно опасаться в первую очередь! – воскликнула одна из старух.

– Если услышишь цокот копыт, затаись где-нибудь и молись! – вторила ей другая.

На этот раз обе почти кричали одновременно и с такой неожиданной яростью, что им пришлось после этого отдышаться. Некоторое время они не останавливались, поскольку другие путники успели отдалиться.

На лице Аледис было столько явного недоверия, что обе старухи, как только нагнали остальных, снова принялись увещевать ее.

– Смотри, девушка, – стала советовать ей та, что казалась побойчее, в то время как другая тут же начала поддакивать, еще не зная, что скажет ее подруга, – на твоем месте я бы вернулась в город и там подождала своего мужа. На дорогах очень опасно, особенно когда идет война и можно повсюду встретить солдат и офицеров. Нет властей, никто не охраняет дороги, и никто не боится наказания короля – ему не до этого, он занят другими делами…

Аледис задумалась.

Прятаться от рыцарей? Зачем? Все рыцари, приходившие в мастерскую к ее мужу, были вежливыми и почтительными по отношению к ней. А из уст многочисленных купцов, поставляющих сырье ее мужу, она никогда не слышала о грабежах и бесчинствах на дорогах графства.

Наоборот, ей запомнились поразительные истории, которыми ее часто развлекали: о приключениях во время морских путешествий, о поездках в земли мавров или самые отдаленные города египетского султана. Муж рассказывал ей, что вот уже двести лет, как дороги Каталонии защищены законом. И любой, кто посмеет совершить преступление на королевской дороге, будет наказан гораздо строже, чем если бы такое же преступление было совершено в другом месте.

«Коммерция требует, чтобы на дорогах было спокойно! – восклицал Пау. – Как же мы сможем продавать наши товары по всей Каталонии, если король нам не обеспечит спокойствие?»

Поучительным тоном, словно Аледис была ребенком, муж втолковывал ей, что еще две сотни лет назад Церковь проявила инициативу относительно безопасности на дорогах. Сначала были утверждены Уложения о перемирии. Если кто-то преступал эти Уложения, его немедленно отлучали от Церкви. Епископы установили, что жители их графств и епископств не имеют права нападать на своих неприятелей с девяти часов в субботу до первого часа в понедельник и в церковные праздники; Уложения защищали священников, а также всех тех, кто шел в церковь или возвращался оттуда. Уложения, объяснял супруг Аледис, распространялись на большое количество людей и их имущество: торговцев и сельскохозяйственных и транспортных животных, полевой инвентарь и дома крестьян, жителей сел, урожай, оливковые рощи, вино…

Чуть позже король Педро распространил Уложения и на общественные дороги и постановил, что тот, кто нарушит его, совершит преступление против его величества.

Аледис посмотрела на старух, которые, поджав губы и едва передвигая тощие ноги, шли вперед со своей ношей. Кто посмеет совершить преступление против его величества? Какой христианин рискнет стать отлученным от церкви за нападение на человека на каталонской дороге?

Неотступно думая об этом, Аледис не заметила, как крестьяне свернули на Сан-Андрес.

– Прощай, девушка, – сказали ей случайные попутчицы. – Послушай нас, старух, – добавила одна из них. – Если ты решишься идти дальше, будь осторожной. Не заходи ни в селение, ни в город, которые встретятся на пути. Тебя могут увидеть и погнаться за тобой. Останавливайся только на фермах, и то если увидишь там женщин и детей.

Аледис посмотрела им вслед: две уставшие старухи с трудом тащились за основной группой крестьян, стараясь не отстать от них…

Через некоторое время девушка осталась одна.

До сих пор она шла вместе с новыми знакомыми, беззаботно болтая и давая свободу как своим мыслям, так и своему воображению.

Возбужденная приключением, к которому привело ее столь поспешное решение, она страстно желала одного – оказаться подле Арнау. Но когда голоса ее спутников стихли вдали, Аледис почувствовала себя одинокой. Ей предстоял долгий путь, и она, пытаясь рассмотреть, что там, впереди, приставила ладонь козырьком ко лбу и напряженно вгляделась в даль.

Солнце уже высоко поднялось на светло-голубом небе. Величественный его купол, на котором не было ни единого облачка, сливался на горизонте с просторными и богатыми землями Каталонии и казался бесконечным…

Возможно, чувство одиночества, овладевшее молодой женщиной, было вызвано не только тем, что ее покинули попутчики, – Аледис впервые в жизни оказалась в незнакомой местности, и еще никогда не смотрела она на небо и землю так, чтобы ей ничего не мешало – дома, люди, крыши.

Сейчас же она вглядывалась в горизонт, поворачиваясь на одном месте, и… видела его постоянно!

Аледис снова и снова смотрела вдаль, ища глазами Фигерас, и чувствовала, как бесконечно она устала. Повернувшись на подгибающихся ногах, женщина оглянулась назад.

Там тоже ничего не было видно – слишком далеко ушла она от Барселоны.

Аледис поискала глазами привычные картины с человеческим жильем, какими-нибудь строениями, попыталась ощутить домашние запахи, услышать крики людей, шум живого селения.

Но ничего этого не было: она осталась одна.

Внезапно слова старух дошли до ее сознания.

Пять-шесть дней пути!

Где она будет спать? Что будет есть?

Аледис взвесила в руке свои пожитки. А если слова старух были правдой? Что ей тогда делать? Сможет ли она противостоять рыцарю или преступнику?

Женщина взглянула в ту сторону, где, как ей сказали, был Фигерас… и Арнау.

Она решила быть предельно осторожной и пошла, прислушиваясь к шелесту травы под ногами и любому шороху, который нарушал одиночество ее пути.

В окрестностях Монкады она увидела замок, который возвышался на холме, защищая вход на равнину Барселоны.

Солнце уже переместилось ближе к югу; на дороге снова появились крестьяне и торговцы, идущие в сторону города. Аледис присоединилась к ним, делая вид, будто она – такая же, как и эти люди. Но когда крестьяне достигли крепостных ворот, девушка вспомнила советы старух и обогнула замок по полю, снова выйдя на дорогу.

Аледис была довольна тем, что страхи, охватившие ее, когда она осталась одна на дороге, постепенно развеялись. По пути на север от Монкады она то и дело встречала крестьян и торговцев, которые шли пешком, как и она, или ехали на повозках. Все приветливо здоровались с ней, и Аледис радовалась этому благодушию. Как и раньше, она присоединилась к группе путников, на этот раз торговцев, направляющихся в Рипольет. Они помогли ей перейти через приток реки Бесос, а затем свернули на Рипольет.

Девушка снова осталась одна, самостоятельно обошла и оставила позади Валь-Романас.

Через какое-то время она оказалась у самой реки Бесос, которая в это время года была еще достаточно полноводной, и перейти ее вброд вряд ли бы удалось.

Аледис с тоской посмотрела на реку и лодочника, который лениво ждал на берегу с дурацким выражением на лице. Мужчина снисходительно улыбнулся ей, обнажив ужасные гнилые зубы. Аледис никогда бы не воспользовалась услугами этого чернозубого лодочника, если бы у нее была хоть какая-нибудь другая возможность продолжить свой путь.

Молодая женщина стыдливо опустила глаза и попыталась прикрыть грудь, потянув вверх шнуровку, но ей надо было держать котомку, и у нее ничего не получилось.

Аледис замедлила шаг. Ей часто говорили, что у нее красивая походка, и она всегда радовалась, когда видела, что за ней наблюдают. Но сейчас ей захотелось на время стать некрасивой…

Этот мужлан, который ей игриво улыбался, был так ужасен! От него исходило такое зловоние!

А вдруг он отберет у нее котомку?

Нет. Она будет внимательна. Ей нечего бояться его.

Рубаха лодочника была покрыта пятнами засохшей грязи. А его ноги? Боже! Пальцев почти не видно из-за струпьев…

Спокойно! Спокойно!

«Господи! Какой отвратительный тип!» – думала она.

– Я хочу перебраться через реку, – после довольно продолжительной паузы сказала Аледис, обращаясь к нему.

Лодочник поднял глаза от груди девушки к ее красивому лицу.

– Ага, – коротко ответил он и снова уставился на ее грудь.

– Ты меня слышишь?

– Ага, – повторил лодочник, продолжая нагло пялиться на нее.

Вокруг стояла тишина, которую нарушал только шум реки Бесос. Аледис чувствовала, как взгляд лодочника скользит по ее телу. От страха и волнения у нее участилось дыхание, а лодочник продолжал пожирать ее налитыми кровью глазами…

Аледис была одна, она затерялась в глубине Каталонии, на берегу реки, о которой прежде даже не слышала.

И у этой реки ее поджидал мужчина, похотливый и мерзкий, готовый в любую минуту наброситься на нее.

Аледис беспомощно осмотрелась: вокруг ни души.

В нескольких метрах от берега она заметила лачугу, кое-как сложенную из сухих стволов. Жилище было таким же неухоженным и грязным, как и его хозяин. Перед входом в лачугу, среди мусора и хлама, горел огонь, а на железной треноге висел котелок. Аледис даже вздрогнула, представив себе, что может варить для себя этот грязный тип. Один только запах, исходивший оттуда, показался ей отталкивающим!

– Мне необходимо догнать войско короля, – запинаясь, произнесла девушка.

– Ага, – снова ответил ей лодочник.

– Мой муж – офицер короля! – солгала она, повышая голос. – Я должна сказать ему, что беременна, прежде чем он пойдет в бой.

– Ага, – в который раз повторил он, скаля свои гнилые зубы.

Аледис увидела, что в уголках рта у него появилась слюна. Лодочник вытер ее рукавом рубахи.

– Ты больше ничего не умеешь говорить?

– Умею, – хрипло пробормотал мужчина и прищурился. – Офицеры короля обычно быстро погибают в бою.

Не успела Аледис опомниться, как он бросился к ней и с силой ударил ее по лицу.

Пошатнувшись, женщина упала навзничь к ногам этого ужасного человека. Мужчина накинулся на нее, схватил за волосы и потащил в свою лачугу. Аледис вонзила ногти в руку насильника так, что они дошли до мяса, но он продолжал тащить ее. Она попыталась подняться, несколько раз споткнулась и снова упала…

Когда ей все-таки удалось встать на ноги, она кинулась на него, как кошка. Царапаясь и брыкаясь, женщина хотела помешать ему продвигаться дальше. Но лодочник ловко уворачивался и в конце концов ударил ее со всей силы в живот.

Уже внутри лачуги, задыхаясь от боли, Аледис почувствовала, что лежит на земле, в грязи, а на ней похотливо рычит чернозубый урод…

Пока ждали, когда соберется все ополчение графства и подвезут необходимое продовольствие, король Педро приказал расположить свою штаб-квартиру в одном из постоялых дворов Фигераса – города, представленного в кортесах и находящегося рядом с границей Руссильона. Инфант дон Педро и его рыцари обосновались в Переладе, а инфант дон Хайме и прочая знать – сеньор Эйшерика-и-Бласко де Алаго, Жоан Шименес де Урреа, Фелипе де Кастро и Хуан Фернандес де Луна – остановились вместе со своими подразделениями в окрестностях Фигераса.

Арнау Эстаньол служил в королевских войсках.

В свои двадцать два года он еще никогда не переживал ничего такого, как в эти дни. Нравы и порядок королевского лагеря, в котором было более двух тысяч человек, воодушевленных победой на Мальорке, жаждущих войны, сражений и трофеев и не имеющих другого занятия, кроме как ждать приказа короля выступить на Руссильон, были полной противоположностью тому порядку, который царил в Барселоне.

Исключая те часы, когда войска получали распоряжения или упражнялись в стрельбе, жизнь в лагере проходила в постоянных развлечениях, пари или вечеринках, на которых новички слушали ужасающие истории о войне из уст гордых ветеранов.

Мелкие кражи и потасовки никого здесь не удивляли.

Вместе еще с тремя новичками из Барселоны, такими же неопытными в военном искусстве, как и он сам, Арнау привыкал к лагерной жизни. Ему нравились лошади и доспехи, за которыми ухаживали слуги, стараясь, чтобы животные были начищены до блеска. Они выставляли их на солнце перед шатрами, как на соревновании, в котором побеждало оружие и снаряжение, блестевшее ярче других.

Но если доспехи и оружие его восхищали, то грязь, зловоние и полчища насекомых, которых привлекал запах нечистот тысяч людей и животных, удручали, заставляя страдать. Возле речушки, подальше от лагеря, королевские офицеры приказали выкопать длинные и глубокие траншеи в качестве отхожих мест, куда должны были сбрасываться и отходы. Однако речушка пересохла, и отбросы накапливались и разлагались, порождая непереносимое зловоние, от которого никуда нельзя было деться.

Однажды утром, когда Арнау и трое его новых друзей проходили между палатками, они увидели рыцаря, возвращавшегося после конных упражнений. Жеребец, который направлялся в конюшню в предвкушении вполне заслуженного корма и отдыха, вероятно, с нетерпением ожидал, что с него вот-вот снимут бремя доспехов, покрывающих его грудь и бока. Он приплясывал, высоко поднимая копыта.

Всадник пытался добраться до своей палатки, не причиняя никому вреда, объезжая солдат и снаряжение, сложенное кучами в проходах между палатками. Но конь, крупный, разгоряченный, вынужденный подчиняться безжалостным рывкам уздечки, едва сдерживался, стараясь побыстрее прошествовать вперед в величественном танце, при звуках которого всех, кто проходил мимо, бросало в такой же пот, какой покрывал бока животного.

Арнау и его товарищи отошли подальше от всадника, насколько это было возможно, но по иронии судьбы именно в это мгновение конь сильно двинул крупом вбок и ударил Жауме, самого маленького из них.

Солдат потерял равновесие и упал на землю.

Удар не причинил парню вреда, а сам всадник даже не оглянулся, продолжая свой путь к ближайшей палатке.

Однако хилый Жауме упал как раз туда, где несколько ветеранов играли в кости на свою месячную плату. Один из них уже проиграл почти все деньги, которые причитались ему за будущие кампании короля Педро.

Понятно, что ссора не заставила себя ждать. Неудачливый игрок поднялся во весь рост, приготовившись выплеснуть на Жауме тот гнев, который он не мог излить на своих товарищей. Это был крепкий мужчина с длинными грязными волосами и бородой. Лицо ветерана, искаженное от злобы, которая охватила его не только из-за неудачного падения Жауме, но в гораздо большей степени из-за постоянных проигрышей, навело бы ужас и на самого отважного из противников.

Солдат схватил несчастного новобранца за грудки и поднял его до уровня своих глаз. У Жауме даже не было времени осознать, что происходит. Только что его толкнул боевой конь – и он упал, а уже в следующее мгновение на него набросился какой-то взбесившийся солдат.

Тем временем бородач, не переставая орать во все горло, стал трясти Жауме и, не отпуская его, бить по лицу так, что у того из уголка рта потекла тоненькая струйка крови.

Арнау увидел, как Жауме дрыгает ногами в воздухе.

– Отпусти его! Скотина!

Собственный голос, раздраженный и злой, удивил его самого.

Люди начали отходить от Арнау и ветерана. Жауме, тоже изумленный, перестал дрыгать ногами, а бородач, оставив в покое хлипкого новобранца, повернулся к тому, кто посмел оскорбить его. Внезапно Арнау увидел, что оказался в центре круга, образованного множеством любопытных, собравшихся посмотреть представление.

Арнау стоял напротив разъяренного ветерана, и в его голове лихорадочно проносились мысли: «Зачем я оскорбил этого солдата? Зачем назвал его скотиной?»

– Он не виноват… – пробормотал Арнау, показывая на Жауме, который все еще не понимал, что происходит.

Не говоря ни слова, бородач набросился на Арнау, как бешеный бык; он ударил его головой в грудь, отбросив на несколько метров, так что зевакам пришлось отскочить в сторону.

Арнау почувствовал такую боль, как будто ему пробили грудь! Зловонный воздух, к которому все уже успели привыкнуть, казалось, на мгновение исчез. Он широко открыл рот и попытался подняться, но следующий удар в лицо снова опрокинул его на землю.

От жгучей боли в голове Арнау едва не потерял сознание. Он попробовал отдышаться, сделав пару глубоких вдохов, но еще один удар, на этот раз по почкам, свалил его на землю. Потом началось ужасное избиение, и Арнау, не в силах противостоять сопернику, закрыл глаза и свернулся в клубок.

Когда ветеран прекратил наносить удары, Арнау казалось, что этот сумасшедший разорвал его на куски. Но несмотря на боль, пронизывающую его тело, он чувствовал в себе нечто такое, что могло бы помочь ему в поединке с этим безумцем. Казалось, будто он слышит чей-то голос…

Лежа на земле, все еще скорчившийся от боли, Арнау напряг слух.

И он услышал это. А затем еще раз и еще…

Он широко раскрыл глаза и обвел взглядом людей, стоящих вокруг. Они смеялись, показывая на него пальцем, но слова отца звучали отчетливо:

«Я бросил все, что у меня было, лишь бы мой сын был свободным».

В потрясенном сознании Арнау смешались события и воспоминания: он увидел своего отца, висящего на веревке на площади Блат; вспомнил первый камень, который отнес к церкви Святой Девы у Моря, и те усилия, которые ему пришлось приложить, чтобы донести этот камень на еще не окрепшей спине; почувствовал щемящую боль и гордость, представив, как сбрасывал его на глазах у всех, кто строил церковь.

Арнау медленно поднялся, его лицо было в крови…

Ветеран, ухмыляясь, потирал руки.

– Скотина!

Бородач резко повернулся, и весь лагерь услышал трение его штанов, сшитых из грубой ткани.

– Тупой селянин! – крикнул он, прежде чем наброситься на Арнау всей своей массой.

Однако бастайш знал, что ни один камень не мог весить меньше, чем эта скотина.

Ни один камень…

Арнау кинулся к бородачу и обхватил его руками, чтобы не дать себя ударить. Крепко сцепившись, оба покатились по земле. Арнау удалось подняться раньше, чем это сделал ветеран, и вместо того, чтобы нанести ему удар, он схватил противника за волосы и кожаный ремень. Подняв его над собой, как будто это была кукла, он бросил солдата на толпившихся вокруг ротозеев!

Бородач с проклятиями рухнул на зрителей.

Однако эта демонстрация силы не испугала солдата. Привыкший к дракам, он уже через несколько секунд снова стоял перед новобранцем.

Но и Арнау успел приготовиться и твердо держался на ногах.

На этот раз бородач не стал набрасываться с наскока, а попытался нанести выверенный удар.

Арнау оказался проворнее: он отбил удар, схватил соперника за предплечье, перевернул над собой и бросил его на землю, так что тот отлетел на несколько метров от него.

Неудачи только прибавили ветерану злости и сил – и он снова бросился в бой.

Наконец, когда бородач ожидал, что новобранец в очередной раз подбросит его в воздух, Арнау сжал кулак и нанес ему удар в челюсть, вложив в него всю свою ярость.

Крики, сопровождавшие потасовку, смолкли.

Бородач упал без сознания к ногам Арнау.

Бастайш хотел было по привычке размять руку и облегчить боль, которая пронизывала суставы пальцев, но под взглядами собравшихся продолжал стоять, не разжимая кулака, как будто собирался ударить снова.

«Не поднимайся, – мысленно просил он, глядя на солдата. – Ради бога, не поднимайся».

Неуклюже выпрямив спину, ветеран попытался встать.

«Не делай этого! – Арнау поставил правую ногу на его лицо и прижал бородача к земле. – Не поднимайся, сукин сын!»

Драчун затих, и товарищи солдата поспешили к поверженному, чтобы оттащить его в палатку.

– Эй, парень! – прозвучал чей-то властный голос.

Арнау повернулся.

Перед ним стоял рыцарь, из-за которого и началась драка. Все еще одетый в доспехи, он выглядел довольно внушительно.

– Подойди ко мне.

Арнау подчинился, машинально разминая ушибленную кисть.

– Меня зовут Эйшимон д’Эспарса, я оруженосец его величества короля Педро Четвертого. Я хочу, чтобы ты у меня служил. А сейчас иди к моим офицерам.