Тем же вечером, когда они все вместе ужинали у очага, Аледис наградила Арнау взглядом своих огромных карих глаз, который длился одной секундой дольше, чем обычно…

В этот миг Арнау вновь услышал шум моря и вспомнил, как они шли по прибрежному песку. Он обвел взглядом остальных, убеждаясь, что никто не заметил этой дерзости: Гасто продолжал болтать с Пере, да и женщины, казалось, не придали этому большого значения.

Похоже, никто из них не услышал шума волн и морского ветра.

Когда Арнау снова осмелился посмотреть на Аледис, та наклонила голову и стала водить ложкой в своей миске.

– Ешь, детка! – приказал Гасто, увидев, как дочь играет ложкой, не поднося ее ко рту.

Слова Гасто вернули Арнау к действительности. В продолжение всего ужина Аледис тоже явно избегала встречаться с ним взглядом.

Прошло несколько дней, прежде чем Аледис снова посмотрела на Арнау, как и тем вечером, когда они прогуливались по берегу. В редкие случаи, когда они встречались, Арнау хотелось снова почувствовать на себе пристальный взгляд карих глаз Аледис, но девочка прятала глаза.

– Привет, Аледис, – рассеянно сказал он ей однажды утром, открывая дверь, чтобы пойти на берег.

В этот утренний час они оказались в комнате одни.

Арнау хотел уже выйти, но что-то заставило его повернуться и посмотреть на девушку.

Она стояла возле очага – стройная, прелестная, зовущая его своими карими глазами.

Наконец-то! Наконец-то! Арнау покраснел и потупился. Смутившись, он снова взялся за ручку двери, но его взгляд опять вернулся к Аледис. Она продолжала стоять не двигаясь, притягивая его своими большими карими глазами, и улыбалась.

Аледис улыбалась ему!

Рука Арнау соскользнула с дверной ручки, он споткнулся и чуть было не упал на пол. Не смея больше взглянуть на нее, парнишка быстрым шагом направился к берегу.

Дверь так и осталась открытой.

– Он стесняется, – прошептала Аледис той ночью своей сестре, когда они лежали вдвоем на одном тюфяке.

Ни родители, ни старший брат еще не поднялись в комнату.

– Зачем ему это надо? – воскликнула Алеста. – Арнау – мужчина, бастайш. Он работает на берегу, носит камни Святой Деве. А ты – совсем еще ребенок, – добавила она.

– Вот ты – действительно ребенок, – возразила ей Аледис.

– Тоже мне женщина! – фыркнула Алеста, повернувшись к сестре спиной. Точно так же говорила их мать, когда одна из дочерей требовала чего-то, что было им не по возрасту.

– Ладно, ладно, – миролюбиво произнесла Аледис, а сама подумала: «Конечно женщина. А кто же еще?»

Аледис представила свою мать, ее подруг и подумала об отце. Возможно… возможно, ее сестра была права. Почему такой человек, как Арнау, бастайш, доказавший всей Барселоне свою преданность Святой Деве у Моря, должен стесняться какой-то девочки, которая на него посмотрела?

– Он стесняется. Уверяю тебя, это действительно так, – повторила Аледис следующей ночью.

– Ты невыносима! Почему Арнау должен стесняться?

– Не знаю, – ответила Аледис, – но он стесняется. Он не решается смотреть на меня. Теряется, когда видит, что я смотрю на него. Смущается, краснеет, убегает от меня…

– Ты сумасшедшая!

– Может быть, я и сумасшедшая, но… – Аледис знала, что говорила.

Если в предыдущую ночь сестра смогла посеять в ее душе сомнение, то теперь ей это не удастся. Она убедилась, что была права в своих подозрениях насчет Арнау. Наблюдая за парнем, она выбрала подходящий момент, когда никто не мог застать их врасплох, и подошла к нему так близко, что почувствовала запах его тела.

– Привет, Арнау, – коротко обронила Аледис.

Это было обычное приветствие, но оно сопровождалось таким нежным взглядом, что Арнау снова покраснел. К тому же Аледис стояла настолько близко, что почти касалась его, и он, оторопев от неожиданного натиска, убежал. Провожая его взглядом, Аледис довольно улыбнулась, гордая тем, что обладает властью, ранее ей неизвестной.

– Завтра ты сможешь убедиться в этом, – сказала она сестре.

Учитывая присутствие Алесты, она решила заменить невинное кокетство на более серьезное испытание, которое не могло не сработать. Утром, когда Арнау собирался выходить из дому, Аледис, прислонившись к двери, стала у него на пути. Она обдумала свое поведение с ним тысячу раз, пока ее сестра спала.

– Почему ты не хочешь поговорить со мной? – спросила Аледис сладким голоском, заглянув Арнау прямо в глаза.

Она и сама удивилась своей смелости. Репетируя эту простую фразу много раз, Аледис задавалась вопросом, способна ли она произнести ее не запинаясь при встрече с Арнау. Если бы Арнау ей ответил, она была бы обезоружена, но, к ее удовлетворению, все было не так. Зная о том, что где-то рядом Алеста, Арнау инстинктивно повернулся к Аледис, и та увидела, как его щеки залились ярким румянцем. Он не мог выйти и тем более не смел посмотреть на Алесту.

– Я… Да я…

– Ты, ты, ты… – перебила его Аледис, ободренная успехом. – Ты избегаешь меня. Раньше мы разговаривали и смеялись, а теперь каждый раз, когда я собираюсь подойти к тебе…

Аледис старалась стоять так, чтобы ее молодые упругие груди были плотно обтянуты рубашкой. Она добилась своего: несмотря на грубую ткань, ее соски проступали, как наконечники копий. Арнау это видел, и все камни королевской каменоломни не могли отвести его взгляда от того, что выставила напоказ Аледис.

У парня перехватило дыхание.

– Девочки!

Голос спускавшейся по лестнице Эулалии вернул их к действительности.

Аледис встрепенулась, открыла дверь и выскочила на улицу, прежде чем ее мать успела подойти к ним. Арнау повернулся к Алесте, которая наблюдала за происходящим с открытым ртом, но та тоже, очнувшись, поспешно выпорхнула из дому.

Этой ночью сестры долго шушукались, не находя ответов на вопросы, которые возникли в связи с последними событиями и о которых они не могли никому рассказать. Единственное, в чем была уверена Аледис, хотя и не знала, как это объяснить сестре, – так это та власть, которой обладало ее тело над Арнау.

Новое чувство, переполнявшее Аледис, доставляло ей удовольствие. Девушка задавалась вопросом: все ли мужчины будут так реагировать на нее, хотя и не представляла себя перед любым другим, кроме Арнау.

Ей бы никогда не пришло в голову вести себя так с Жоаном или с кем-нибудь из подмастерьев дубильщика, друзьями Симо. Невозможно было даже представить, что…

А с Арнау она словно бы раскрепощалась, внутри ее просыпалось нечто такое…

– Что с ним происходит? – спросил Рамона старшина общины Жозеф.

– Не знаю, – искренне ответил тот.

Мужчины посмотрели в сторону лодочников, где Арнау, стоя у сгруженных на берег товаров, требовал, чтобы ему дали тюк потяжелее. Когда парнишка добился своего, Жозеф, Рамон и их товарищи увидели, как он пошел, едва переставляя ноги.

– Так он долго не протянет, – задумчиво произнес Жозеф.

– Он молод, – попытался защитить его Рамон.

– Нет, не протянет.

То, что Арнау изменился, заметили все.

Он требовал самые тяжелые тюки и камни и носил их так, как будто в этом заключался смысл всей его жизни. Возвращаясь на место погрузки почти бегом, он снова просил для себя более тяжелый груз, чем ему было по силам. В конце дня он возвращался в дом Пере, еле волоча ноги и скрючившись от боли в спине.

– Что с тобой происходит? – поинтересовался Рамон на следующий день, когда оба несли тюки в сторону муниципальных складов.

Арнау не ответил. Рамон не мог понять, было ли его молчание вызвано тем, что он не хотел говорить, или паренек не мог этого сделать по какой-то другой причине. Его лицо исказилось от напряжения, глаза налились кровью от тяжелой ноши, которую ему погрузили на спину.

– Если у тебя появилась какая-то проблема, я готов…

– Нет, нет, – только и смог выговорить Арнау.

Как ему было признаться, что он сгорает, изнывая от тоски по Аледис? Как рассказать, что покой для него наступает только в те минуты, когда он полностью отдается работе и несет на спине тяжелый груз, мысль о котором вытесняет все остальное, и приходится думать только о том, как бы донести его? Лишь тогда ему на время удавалось забыть ее глаза, улыбку, грудь, все ее юное тело…

Как рассказать о том, что каждый раз, когда Аледис кокетничала, он терял контроль над собой и видел ее голой рядом с собой, видел, как она ласкает его?!

Тогда он вспоминал слова священника о запрещенных связях.

«Грех! Грех!» – грозил священник с присущей ему твердостью, обращаясь к своим прихожанам. Чтобы подавить этот шквал чувств, юноша приходил домой изнуренным и падал на тюфяк, пытаясь заснуть и забыть, что эта девочка рядом.

– Нет, нет, – повторил он. – Спасибо, Рамон.

– Он себя загонит, – сказал Жозеф в конце дня.

На этот раз Рамон не стал ему возражать.

– Тебе не кажется, что ты переходишь пределы разумного? – спросила Алеста однажды ночью свою сестру.

– Почему?

– Если отец об этом узнает…

– О чем он должен узнать?

– О том, что ты любишь Арнау.

– Я не люблю Арнау! Просто… просто… Мне хорошо, Алеста. Мне нравится, когда он на меня смотрит…

– Ты его любишь, – настаивала сестренка.

– Нет. Ну как тебе объяснить? Когда я вижу, как он на меня смотрит, когда он краснеет, у меня такое ощущение, будто его взгляд проходит сквозь мое тело…

– Ты его любишь.

– Нет. Спи лучше. Что ты понимаешь? Спи…

– Ты любишь его, любишь, любишь.

Аледис решила не отвечать, но задумалась: любит ли она Арнау? Скорее всего, она лишь упивается тем, что на нее так смотрят, не в силах скрыть своего желания. Девушке нравилось, что Арнау не мог отвести глаз от ее тела; она получала удовольствие от явной досады, сквозившей в глазах юного бастайша, когда она прекращала искушать его.

Была ли это любовь?

Аледис искала ответа и мысленно возвращалась к мгновениям, когда она испытывала неповторимое удовольствие, играя чувствами Арнау.

Однажды утром Рамон подстерег Жоана, идущего в школу.

– Что происходит с твоим братом? – спросил он, даже не поздоровавшись.

Жоан ненадолго задумался.

– Я думаю, что он влюбился в Аледис, дочь дубильщика Гасто.

Рамон засмеялся.

– Значит, это любовь сводит его с ума! – воскликнул он. – Если Арнау будет и дальше так продолжать, он просто загнется. Нельзя работать с таким напряжением. Он еще не готов к большим нагрузкам. Мне не раз приходилось видеть, как надрывались бастайши. А твой брат еще очень молод для того, чтобы его разбил паралич. Надо что-то делать, Жоан!

Этой же ночью Жоан попытался поговорить с братом.

– Что происходит, Арнау? – спросил он его со своего тюфяка.

Арнау не отвечал.

– Ты должен рассказать мне. Я твой брат и хочу помочь тебе. Ты ведь всегда заботился обо мне. Поделись со мной своими трудностями.

Жоан замолчал, давая Арнау подумать над его словами.

– Это… это из-за Аледис, – признался тот и беспомощно посмотрел на Жоана, который напряг внимание, но не стал перебивать брата. – Не знаю, что со мной происходит, когда я рядом с этой девочкой. После той прогулки по берегу, помнишь… что-то изменилось между нами. Она так ведет себя, как будто бы ей хотелось… Ну, не знаю… Кроме того…

– Что? – спросил Жоан, когда Арнау неожиданно замолчал.

«Я не собираюсь ни в чем ей признаваться, пусть за меня говорят взгляды», – решил в этот момент Арнау и вновь представил себе обнаженную грудь Аледис.

– Ничего.

– Тогда в чем проблема?

– В том, что меня одолевают дурные мысли, я вижу ее голой. Вернее, мне хотелось бы увидеть ее голой. Мне бы хотелось…

Жоан настоял, чтобы учителя просветили его и поподробнее рассказали обо всем, что касалось этой темы. Они же, не догадываясь, что интерес ученика вызван обеспокоенностью за своего брата, заключили, что мальчик может поддаться искушению и сойти с пути, по которому шел до сего дня столь уверенно, и пустились в пространные объяснения по поводу теории пагубной природы женщины.

– В этом нет твоей вины, – сделал вывод Жоан.

– Нет?

– Нет. Порочность, – объяснил он брату шепотом, лежа у очага, возле которого они спали, – это один из четырех естественных недугов человека, которые изначально есть у нас из-за первородного греха. Порочность женщины сильнее любой другой порочности, существующей в мире.

Жоан по памяти повторял объяснения своих учителей.

– Какие же остальные три недуга?

– Алчность, невежество и апатия, то есть неспособность творить добро.

– И какое отношение имеет порочность к Аледис?

– Женщины порочны по своей природе и толкают мужчину на путь зла через искушение, – процитировал Жоан.

– Почему?

– Потому что женщины изменчивы, как ветер. Они ветрены и меняют направление своих мыслей и чувств, подобно потоку воздуха. – Жоан вспомнил священника, который привел это сравнение: вытянутые руки святого отца с дергающимися без остановки пальцами крутились вокруг его головы.

– Помимо этого, – продолжил он, – поскольку у женщин довольно мало здравого смысла, они не в силах сдерживать свою порочность.

Хотя в последнее время Жоан много читал об этом, он с трудом подыскивал слова, чтобы объяснить старшему брату суть отношений между мужчиной и женщиной.

– Мудрецы утверждают, – с важностью говорил он, – что женщина по природе своей холодная и флегматичная. Между тем известно: когда холодное загорается, оно горит с большой силой. Согласно существующему мнению, женщина является полной противоположностью мужчины, а значит, ее отличают непоследовательность и абсурдность. Стоит только присмотреться, и станет ясно, что даже форма ее тела совершенно не такая, как у мужчины: она широкая внизу и узкая вверху. В то время как тело хорошо сложенного мужчины должно быть другим: сужаться от груди книзу, но быть широким в груди и плечах. К тому же у мужчины более крупная голова. Когда рождается женщина, первый звук, изданный ею, – «э», а он является звуком ругани. Первый же звук, изданный при рождении мужчиной, – «а», обозначенный первой буквой алфавита, стоящей в другом конце от «э».

– Это невозможно. Аледис не такая, – заявил Арнау, выслушав своего ученого брата.

– Ты заблуждаешься. За исключением Святой Девы, которая зачала Иисуса безгрешно, все остальные женщины одинаковы. Даже предписания твоей общины подразумевают это! Разве они не запрещают внебрачные отношения? Разве они не велят изгнать из общины того, у кого есть подружка, или того, кто живет с бесчестной женщиной?

Арнау не мог ничего возразить. Он не знал доводов мудрецов и философов, но, как бы Жоан ни упорствовал, Арнау допускал, что вполне могли быть случаи, не описанные ими. Однако правила, установленные общиной бастайшей, Арнау знал хорошо: его сразу познакомили с основными требованиями и предупредили, что, если он их нарушит, его выгонят.

А община не могла ошибаться!

Арнау почувствовал себя ужасно сконфуженным.

– И что же делать? Если все женщины плохие…

– Прежде всего, надо на них жениться, – перебил его Жоан. – А затем, вступив в брак, человек должен следовать учению Церкви.

Жениться, жениться…

Такая мысль никогда не приходила ему в голову, но… если это единственный выход…

– А что нужно делать, когда женишься? – спросил Арнау дрожащим голосом.

От мысли, что он будет с Аледис вместе всю жизнь, у него перехватило дыхание.

Жоан вновь обратился к объяснениям, которые он слышал от школьных учителей:

– Хороший муж, исходя из нескольких главных принципов, должен держать под контролем естественную порочность своей жены. Первый из них предусматривает, что женщина должна быть всегда во власти мужчины. «Sub potestate viri eris»[7] – так гласит Книга Бытия. Второй принцип – из Книги откровений Иоанна Богослова – утверждает следующее: «Mulier si primatum haber…»

Жоан на мгновение запнулся и произнес:

– «Mulier si primatum habuerit, contraria est viro suo», что означает: «Если жена первенствует в доме, она будет врагом мужу своему». Следующий принцип взят из Книги притчей Соломоновых. «Qui delicate nutrit servum suum, inveniet contumacem»[8], – продолжил Жоан. – Речь идет о том, что тот, кто обходится мягко с людьми, призванными служить (а среди них и женщины), найдет возмущение там, где должны быть смирение, послушание и повиновение. И если, несмотря на все, женщина остается порочной, муж должен наказать ее стыдом и страхом; исправить ее вначале, когда она еще молодая, а не ждать, пока состарится.

Арнау выслушал брата не перебивая.

– Жоан, – сказал он ему, когда тот закончил, – ты думаешь, я мог бы жениться на Аледис?

– Конечно! Но тебе придется подождать немного, пока ты поднимешься на ноги и сможешь содержать ее. В любом случае было бы правильно, если бы ты поговорил с ее отцом, прежде чем он успеет подыскать ей кого-нибудь другого. Иначе тогда ты уже ничего не сможешь изменить.

Для Арнау разговор с отцом девушки, с его редкими черными зубами, казался непреодолимым препятствием.

Жоан понял, какие опасения вызывают тревогу у брата.

– Ты должен это сделать, – настойчиво произнес он.

– Ты мне поможешь?

– Разумеется!

На некоторое время между двумя соломенными тюфяками, лежащими возле очага, вновь воцарилось молчание.

– Жоан… – позвал Арнау, тормоша его.

– Что?

– Спасибо тебе.

– Не за что, – ответил тот.

Оба попытались заснуть, но ничего не получилось. Арнау не мог сомкнуть глаз, потому что был потрясен идеей жениться на своей прекрасной Аледис; Жоан – потому что неожиданно погрузился в воспоминания о своей матери.

«Прав ли был котельщик Понс? – думал он. – И действительно ли каждой женщине присуща порочность?»

Женщина обязана подчиняться мужчине. Мужчина должен наказывать женщину. В чем правота котельщика? Мог ли он, уважая память своей матери, давать Арнау такие советы?

Жоан вспомнил руку матери, протянутую из маленького окошка зловонной тюрьмы и нежно гладившую его по голове. Вспомнил ненависть, которую он испытывал и до сих пор испытывает к Понсу…

Так был ли прав котельщик?

В течение последующих дней ни один из них не осмелился подойти к Гасто, неизменно пребывающему в дурном настроении. Этот человек, которому его нынешнее положение квартиросъемщика в доме Пере постоянно напоминало о невзгодах и потере своего жилища, был всегда чем-то недоволен. Угрюмость дубильщика только усугублялась.

Когда Гасто находился дома и оба брата имели возможность серьезно поговорить с ним, его рычание, ругань и грубость заставляли их отказаться от своего намерения.

Но Арнау был по-прежнему очарован красотой Аледис. Он не сводил с нее глаз, и не было минуты в течение дня, когда бы его мысли и воображение не были заняты ею. И только при появлении Гасто внутри у него все сжималось…

Чем больше священник и товарищи по общине говорили ему о запретах, тем сильнее его тянуло к Аледис.

Ну а девушка, оставаясь наедине со своей игрушкой, использовала любую возможность, чтобы даже в просторной выцветшей рубашке выглядеть максимально привлекательной.

Арнау терялся, не зная, что ему делать. Эти груди, это тело не давали ему покоя. «Ты будешь моей женой, когда-нибудь ты будешь моей женой», – повторял он про себя и заливался краской. Представляя ее в чем мать родила, он мысленно блуждал по запретным и неведомым местам ее тела, поскольку, кроме измученной Хабибы, никогда не видел женщину обнаженной…

Иногда Аледис, вместо того чтобы присесть, наклонялась, демонстрируя Арнау свои ягодицы и изгиб бедер. Она использовала любую подходящую ситуацию, чтобы задрать рубашку выше колен и выставить напоказ свои ляжки; бралась руками за поясницу и, симулируя какую-то несуществующую боль, выгибалась, насколько ей позволял позвоночник, чтобы похвастаться гладким, упругим животом. Затем Аледис невинно улыбалась, притворяясь, что внезапно заметила присутствие Арнау, и делала испуганные глаза. Когда девушка уходила, Арнау, охваченный страстью, с трудом отгонял картинки, то и дело возникавшие в его памяти.

В те дни Арнау решил во что бы то ни стало выбрать удачный момент, чтобы наконец поговорить с Гасто.

– Что вы, черт возьми, здесь стоите! – крикнул им дубильщик, когда оба парня явились к нему с искренним намерением просить руки его дочери.

Улыбка, с которой Жоан собирался подойти к Гасто, исчезла сразу, как только дубильщик без всяких церемоний оттолкнул их.

– Лучше иди ты, – сказал в другой раз Арнау, умоляюще глядя на брата.

Гасто сидел за столом на первом этаже. Жоан сел прямо перед ним и, откашлявшись, приступил к разговору.

– Гасто… – начал он.

– Я с него шкуру спущу! Я ему яйца оторву! – заорал дубильщик, отбрасывая в сторону изделие, которое он осматривал. Сплевывая через дырки, открывшиеся между его черными зубами, он позвал сына: – Симо-о-о!

Жоан посмотрел на Арнау, затаившегося в углу комнаты, и развел руками. Тем временем Симо прибежал на крики отца.

– Как ты мог сделать такой шов? – закричал Гасто, тыча ему под нос кусок кожи.

Жоан встал со стула, решив уйти от семейного спора, разгоревшегося так не вовремя…

Но братья на этом не успокоились.

– Гасто! – настойчиво позвал Жоан в другой раз, когда дубильщик, пребывая в хорошем настроении после ужина, вышел пройтись по берегу. Братья устремились вслед за ним.

– Что ты хочешь? – спросил тот, не останавливаясь.

«По крайней мере, он нам отвечает», – подумали оба.

– Я бы хотел… поговорить с тобой об Аледис…

Услышав имя своей дочери, Гасто резко остановился и подошел к Жоану так близко, что тот почувствовал зловоние из его рта.

– Что она сделала? – Гасто уважительно относился к Жоану, считая его серьезным молодым человеком.

Упоминание имени Аледис и врожденное недоверие натолкнули дубильщика на мысль, что дочь хотят в чем-то обвинить, а он не мог позволить, чтобы на его сокровище было хоть малейшее пятнышко.

– Ничего, – спокойно ответил Жоан.

– Как это – ничего? – подозрительно спросил Гасто, не желая отходить от Жоана даже на шаг. – Тогда почему тебе вздумалось поговорить со мной об Аледис? Признавайся, что она натворила?

– Ничего. Она ничего не натворила. Правда.

– Ничего? Может, ты, – прорычал Гасто, поворачиваясь к Арнау, – хочешь что-нибудь сказать? Что ты знаешь об Аледис?

– Я… ничего…

Нерешительность Арнау еще больше усилила подозрительность Гасто.

– Признавайтесь!

– Нам нечего рассказывать…

– Эулалия! Эулалия! – Не в силах больше ждать, Гасто, словно бесноватый, стал истерически выкрикивать имя своей жены и вернулся в дом Пере.

Той ночью оба парня с чувством собственной вины слушали крики Эулалии, а Гасто из-под палки пытался добиться признания в преступлении, которого не было.

Они попытались еще пару раз начать разговор, но снова ничего у них не вышло.

Несколько недель спустя, отчаявшись, парни рассказали о своей проблеме отцу Альберту, который, улыбаясь, пообещал поговорить с дубильщиком.

– Я сожалею, Арнау, – сказал ему отец Альберт, пригласив братьев на берег. – Гасто Сегура не одобряет твоих намерений по поводу брака с его дочерью.

– Почему? – спросил Жоан. – Арнау – хороший человек.

Священник вздохнул. Он вспомнил свой недавний разговор с вечно недовольным дубильщиком.

– Вы хотите, чтобы я выдал свою дочь за раба из Риберы? – Гасто криво улыбнулся. – За раба, который недостаточно зарабатывает, чтобы снимать комнату?

Отец Альберт попытался переубедить его:

– В Рибере уже не работают рабы. Это было раньше. Ты же знаешь, что запрещено, чтобы рабы работали на…

– …работе рабов.

– Это было раньше, – возразил священник. – Кроме того, – добавил он, – мне удалось добыть хорошее приданое для твоей дочери. За него ты сможешь купить дом…

Гасто Сегура, который уже дал понять, что разговор закончен, резко повернулся к священнику:

– Моя дочь не нуждается в благотворительности богачей! Предложите свои услуги другим.

Выслушав отца Альберта, Арнау посмотрел в сторону моря: лунная дорожка, поблескивая от горизонта до берега, пропадала в пене волн, которые плескались у берега.

Священник вздохнул.

А если Арнау спросит о причинах? Что он ему скажет?

– Почему? – пробормотал Арнау, не переставая смотреть на горизонт.

– Гасто Сегура… Он… странный человек. – Кюре не мог больше мучить парнишку и признался: – Он мечтает выдать свою дочь за человека знатного! Как простой старшина дубильщиков может мечтать об этаком?!

Знать…

Поверил ли в это Арнау? Казалось, даже волны, спокойно накатывающие на берег, ожидали его ответа.

Вместо него раздалось всхлипывание.

Священник положил руку на плечо Арнау и почувствовал, как тот вздрагивает. Потом он обнял Жоана, и все трое остались стоять у моря.

– Ты еще встретишь хорошую женщину, – сказал священник немного погодя.

«Такую, как она, нет», – подумал Арнау.