Несколько дней назад Витька доказывал Ильясу, что пресловутых морозных узоров на окнах не бывает. Это всё выдумки из старых мультиков и фильмов. Спецэффекты типа звёзд из глаз и идеально круглого румянца на щеках. Но морозные завихрения, не подозревая, что их не существует, плотно покрыли стекло в папиной спальне и в коридоре. На остальные окна поставили современные пластиковые стеклопакеты, и узор исчез вместе с рассохшимися рамами и сквозняками.

Ильяс сидел на подоконнике и ковырял ногтем морозный налёт, ледяная стружка осыпалась на его руку и тут же таяла. В наушниках играла душераздирающая подборка песен, алгоритмы оценили то, что он слушал последние дни, и выдали плейлист, от которого хотелось выть и лезть на стенку. Одна песня печальнее другой. Всё плохо, плохо, плохо.

Риша целовалась с чёртовым Евгением. Как уместить в голове эту мысль? Как стереть из памяти? Но поцелуем дело не ограничилось — Евгений пошёл её провожать. Ильяс смотрел им вслед, не в силах пошевелиться и отвести взгляд. По пути домой выбросил в урну приготовленный для Риши подарок — серебряную подвеску на браслет в виде бабочки. А ведь он потратил на неё приличную часть денег, подаренных на день рождения. Зря так тщательно выбирал.

Ильяс расслабился, потерял бдительность, перестал считать Евгения соперником, понадеялся, что поцелуи с Ирой вывели его из борьбы за сердце Риши. Расслабился и получил мордой об стол. Как теперь дальше жить? Что планировать, зачем учиться?

Телефон завибрировал, Ильяс бросил короткий взгляд на экран: писала Тоня. Он перевернул телефон и, немного подумав, засунул под подушку. Снова вернулся к разглядыванию унылой панорамы за окном. Это был уже второй мем, на который он не ответил.

За стеной шумели и разговаривали. В узкую полоску под дверью сочился свет из кухни и аромат жареных пирожков. Ильяс планировал истязать себя хотя бы до вечера, но аппетитный запах так и манил покончить с затворничеством раньше или умереть от чего-нибудь другого, а не от голода.

В Васильевку они приехали второго января. Лишних комнат в домике не было, поэтому спали вдвоём с папой на диване. Раньше тут была двуспальная кровать, но матрас прогрызли мыши. Кровать поменяли на диван, большую часть времени он стоял сложенный и даже в таком виде занимал половину комнаты.

Дверь приоткрылась. Сначала появилась тарелка с горкой пирожков, потом бабушкина голова:

— Илюша, солнышко, я горячих пирожков напекла. Твоих любимых, с яблочным повидлом. Пойдём чай пить.

— Иду, бабуль, иду. Пять минут.

Вообще бабушка Ира приходилась ему прабабушкой, а бабушку Варю он одно время называл мамой, теперь — Варей Андреевной.

Когда дверь закрылась, Ильяс сполз с подоконника, пригладил волосы перед зеркалом в дверце шкафа и побрёл на кухню.

Папа разливал чай, Варя Андреевна нарезала колбасу. Увидев Ильяса, всплеснула руками:

— Ну, наконец-то! Проголодался, небось, как волк.

Ильяс сел рядом с папой, заметил стоящий наготове выездной чемодан красоты. Хмыкнул: ничего не меняется. «Парикмахер» уже не профессия, а образ жизни. Васильевские барышни рады стараться, тут же папе организовывают тур по домам, платят в основном домашней закаткой и вязаными носками.

Разговор продолжился, но время от времени на Ильяса поглядывали, как на тяжелобольного. Он не рассказывал бабушкам подробности своей безутешной любви. И точно знал, что папа не стал бы откровенничать о нём без разрешения. Они как-то сами поняли, что мука у него сердечная и в плохом аппетите виновата девушка. Пирожки были вкусными, но боль не притупили. Ильяс молча ел и слушал разговор, при этом совершенно не вникая. Рассеянно отмечал, что папа расспрашивает про одноклассницу, с которой не встречался со времён школы.

— Сашка была тут?

— Я не видела, Марина рассказывала, что она заходила в магазин.

— Зачем приезжала? Вернулась в Васильевку?

Бабушка Ира подсунула Ильясу ещё один пирожок.

— Тут у ней никого не осталось. Приезжала участок показывать покупателю. Продаёт дом, точнее, то, что от него осталось.

— Какая она? Сильно изменилась?

Варя Андреевна задумчиво вздохнула:

— Марина сказала «другая» и всё. Может, блондинкой стала или пополнела.

Ильяс присмотрелся к папе: тот выглядел взволнованным, его щёки порозовели, взгляд метался от окна к тарелке с пирожками. Похоже, некая Саша когда-то много для него значила.

— Может, тебе картошечки положить? Или борща? Вчерашний настоявшийся, сметану у соседки взяла домашнюю, — бабушка Ира не оставляла надежды накормить Ильяса.

— Нет, пирожков хватит.

— Ох, только поправился, такой жених стал. Не вовремя ты объявил голодовку.

— Не начинал я никакую голодовку. Просто нет аппетита. И жених из меня так себе, третий сорт не брак.

Бабушки одновременно заохали:

— Ты что такое говоришь?

— Ещё какой жених!

Ильяс решительно отодвинул подсунутый втихаря пирожок, развернулся к Данилу.

— Дурацкая была идея заставить ревновать. — Он не планировал обвинять папу, само как-то получилось с явным наездом.

Варя Андреевна осуждающе покачала головой.

— Ревновать? Ты заставил девушку ревновать?

— Папа сказал, что из френдзоны иначе не выбраться.

Данил виновато опустил взгляд.

— Ну, это классика.

— Это, может, у вас, мальчиков, ревность — топливо любви, а у нас, девочек, всё сложнее. — Бабушка Ира вздохнула. — Если мы видим любимого с другой, мы не ревнуем, нам просто обидно и больно. Очень больно. Не самый хороший фундамент для отношений.

— А как нужно? Что делать? — отчаянно воскликнул Ильяс. Не хотел выглядеть слабаком и нюней, но в нём говорило отчаяние. Ведь ему было именно больно, когда он увидел Ришу, о ревности он вообще не думал.

Варя Андреевна разгладила скатерть, задумалась на несколько секунд:

— Нужно её спасти. Защитить в тёмном переулке, накостылять хаму. На такое сразу срабатывает глубинное женское. Плюс благодарность.

— Да уж. И от кого я её буду спасать? Это раньше пираты топили корабли, и бандиты грабили в парках, было где развернуться благородному рыцарю. Сейчас это что-то из фантастики.

Ильяс отодвинул недопитый чай и встал, аппетит снова пропал, хотелось вернуться в одиночество с морозным окном и продолжить слушать печальные песни.

— Спасибо. Я в спальню.

Его не пытались остановить, но вздохнули одновременно, будто по команде. Двери в спальню Ильяс нарочно закрыл неплотно. Вроде занялся самокопанием, но не отрезал себя от общества. Слышал, как папа ушёл с чемоданом к соседке, а бабушки ещё немного поохали и перепрыгнули на обсуждение турецкого сериала. Там как раз кто-то кого-то спас.

Спать Ильяс не хотел, но, судя по всему, заснул, правда, ненадолго. Когда открыл глаза, за окном висели мутные январские сумерки, чуть подсвеченные тонким налётом снега. Дверь скрипнула, в комнату вошла бабушка Варя. Села на край кровати и ласково погладила его по голове, словно ребёнка.

Ильяс перевернулся на спину, убрал наушники. Не переставая перебирать его отросшие на макушке волосы, Варя Андреевна спросила:

— Ты её сильно любишь?

— Люблю, — не раздумывая, откликнулся Ильяс. — Ба, только не надо мне сейчас говорить, какой я замечательный, она не знает своего счастья и потом сто раз пожалеет.

— Я не собиралась этого говорить. Но ты и правда замечательный.

Ильяс слабо улыбнулся.

— Ну конечно. Только не для неё.

Варя Андреевна задумчиво рассматривала морозный узор на стекле и говорила, словно сама с собой:

— Если любишь, не сдавайся, добивайся её. Иначе потом будешь себя корить, что отступил и упустил.

Ильяс приподнялся на локтях, присмотрелся к бабушке внимательнее.

— Ты ведь сейчас про Олега, да?

Она печально улыбнулась:

— Наверное, мне стоило сказать ему о Дане, не строить из себя гордячку, не ждать, что всё будет как в сериале, что он увидит взрослого сына и поймёт: этот мальчик похож на него, и он потерял не только сына, но и меня. Нужно было найти его и сказать, когда Данил только родился. Может, у нас получилась бы нормальная семья.

Ильяс видел, что у бабушки не отболело, и вся её злость на деда и раздражительность — это перебродившая любовь. Да только ничего бы у них не получилось. Ни тогда, ни сейчас. Как бы Ильяс ни любил бабушку, он видел, какими глазами Олег смотрит на Карину, как говорит о ней. Там любовь. Так же сама Варя Андреевна смотрела на Олега. Вот такой неразрешимый треугольник. Он понимал, что говорить это нельзя, поэтому просто обнял бабушку.

— А Олег был спасателем?

— В каком смысле?

— Ну, рыцарем. Ты же сама говорила, что это беспроигрышный вариант.

Варя Андреевна улыбнулась.

— Был. Мы на свадьбе Лыковых познакомились. Там много было пьяных и дурных. Ко мне начал приставать один хам, Олег не раздумывая вступился, треснул так, что у того отпало всякое желание распускать руки. Как было не влюбиться? Высокий, видный, с осанкой принца, ещё и спаситель.

— Похоже, реально действенный способ. Возьму на заметку, — попытался пошутить Ильяс.

Варя Андреевна поцеловала его в макушку и отстранилась.

— Действуй. Если любовь настоящая, то у тебя обязательно всё получится. — Она отошла от дивана, у дверей приостановилась. — Закрыть?

— Нет, пусть будет так.

Ильяс проводил бабушку взглядом и снова лёг на кровать. Не складывается пазл: добро не всегда побеждает зло, а любовь, даже самая настоящая, бывает безответной. Яркий пример — его собственная семья. Дед любит бывшую жену, Варя Андреевна до сих пор любит Олега, папа вообще никого не любит, он со всеми одинаково мил. Жену свою никогда не любил, но женился. Не родственники, а прыгуны по граблям, при том от него требуют рассудительности и благоразумия.

Утро окрасило печаль Ильяса в светлые оттенки, теперь в ней проглядывали розовые полоски надежды. Первым делом он ответил на сообщения Тони. Она не стала расспрашивать, почему он так долго не выходил на связь. При показной чёрствости ей была присуща интуитивная тактичность. Ильяс поковырялся в галерее, раскопал заготовленный мем. На картинке восседали три девушки из прошлого столетия, сверху в виде диалога был текст: «Сегодня день психического здоровья! Не наш праздник, да и поздравлять особо некого».

Тоня ответила сразу же.

«И не твой! Что там у вас в Васильевке? Тухло совсем?»

Ильяс усмехнулся:

«Пирожками кормят и домашней сметаной».

«Не особо усердствуй. Закруглишься. Была у меня картинка на эту тему. Вечером пришлю».

Ильяс планировал снова сидеть на подоконнике, ковырять морозные завихрения и слушать музыку, но Свиридов неожиданно позвал его гулять. Снега выпало мало, но неглубокую заводь Озерейки хорошенько приморозило. Решили сунуться на лёд и погонять самодельными клюшками шайбу.

Свиридов не просил прощения за хамство, не припоминал недавнюю драку, общался так, будто они не ссорились и не дрались. Пару раз в его словах мелькнула завуалированная похвала Данилу, Ильяс принял это за извинения. Ему тоже сложно было просить прощения, и он не требовал этого от других.

Часа два Ильяс делал вид, что ему интересно. После хоккея они бросали камни в полынью и вспенивали палкой студёную воду. Решив, что свежего воздуха с него хватит, Ильяс попрощался с местными ребятами и побрёл домой.

Он пошёл нарочно через улицу, на которой когда-то жила бабушка Дина. Последний раз он видел её семь лет назад, на похоронах. Вообще, Данил не хотел брать его в Казань. Уговорила бабушка Ира, потому что положено попрощаться и простить.

Маму он не помнил, почти до четырёх лет так называл бабушку Варю, хотя знал, что мама у него есть. Точнее, была. Когда Ильясу исполнилось десять лет, она умерла от пневмонии. Подробностей Ильяс не знал, он вообще не знал, что от пневмонии, которую считал затяжной простудой, умирают. Тем более в палате под наблюдением врачей.

Папа отговаривал ехать: бессмысленно, далеко, дорого, но Ильяс настоял. Он хотел увидеть не маму, а всех брошенных ею детей. Сводных сестёр и братьев, выросших в других семьях. Но оказалось, кроме него, детей у Алтын не случилось. Он был единственным её ребёнком. Единственным и нелюбимым.

На кладбище Ильяс не поехал. К женщине, лежащей в алом гробу, совершенно ничего не чувствовал. Хотя нет, чувствовал — злость. Бабушка Дина всё причитала, плакала и целовала его в макушку. Жалела его и всё повторяла: «Поплачь, поплачь, не стесняйся». А он не хотел плакать, прятал взгляд и тёр глаза, изображая подступившие слёзы. Было неловко за собственную чёрствость.

В Казань они отправились втроём: он, папа и бабушка Дина. Но после похорон она не вернулась в Васильевку, осталась у брата. Как сказала, ухаживать за могилой любимой доченьки. Дом, судя по всему, продала через кого-то, потому что в Краснодарском крае больше не появлялась. Но исправно переводила Ильясу деньги на все праздники и присылала поздравления. Одно время в её хатке кто-то жил, но уже два года, как та стояла заколоченная, спрятанная в сухих стеблях амброзии и сиреневой поросли.

Скучал ли он по маме? Ему все говорили, что должен, что он бедный и несчастный, и Ильяс уверил себя, что скучает. Но по сути это было другое чувство, не тоска. Словно ему пересказывали интересный фильм, который он никогда не посмотрит. Сеанс для избранных, билеты не для всех. Это его расстраивало и раздражало.

Когда на школьные мероприятия к одноклассникам проходили мамы, он смотрел на них, как на животных из зоопарка: любопытные существа, но могут укусить. Во все классные поездки с ним ездил папа, он приходил на собрания и на мероприятия. Единственный отец среди мам. Зато учительница была довольна, постоянно привлекала Данила повесить стенд или что-нибудь отремонтировать. Когда просили принести домашнюю выпечку, все начинали обсуждать, что приготовят мамы, Ильяс чаще всего приносил папину творожную запеканку или покупное печенье. В десертах Данил был не силён.

Домой Ильяс вернулся вместе с сумерками. К ночи снова похолодало, и поднялся ветер, вдали от Новороссийска не такой колючий и беспощадный, как бора.

Бабушки снова пили чай. Увидев Ильяса, позвали к столу:

— Иди перекуси. А то худой будешь, как Кошкин.

— Позже. Пока не хочу.

Он сразу пошёл в спальню. На диване сидел Данил и зашивал штаны. Играла музыка, в этот раз не в наушниках, а через динамик телефона. Ильяс снял свитер и лёг на диван. Телефон завибрировал: пришло сообщение от Тони — обещанный мем с круглым котом, в которого совершенно точно превратится Ильяс на бабушкиной пирожковой диете.

Данил сделал несколько стежков и откусил нитку.

— Почти как новые.

Ильяс оценил заштопанную брючину.

— Старые. Не проще новые купить?

Данил шутливо треснул его штаниной по лбу.

— Ты смотри, какой сын миллиардера! Любимые штаны, лучше всяких новых.

— Кто их тебе потрепал?

— Пёсель.

— Разве у соседки есть собака?

— У Таисии Петровны нет, а у Марины есть. Я заглянул к ней, хотел расспросить про Сашку, а там её псина бешеная, хвать меня за интересное место, едва жопу спас, чуть не ополовинила мне полупопие.

Ильяс взял папин телефон, полистал и выбрал любимую песню. Она же была любимой у Вали. Добавил громкости и снова лёг.

— Па, почему песни на французском? Ты же не знаешь ни одного слова?

— Вот поэтому. Мне нравится придумывать, о чём они, самому сочинять смысл. Та, что играла сейчас, «Рагардез мои» — ну точно про одинокого ковбоя, «Мои дже векс» — о неразделённой любви к чебурекам, а «Леврес да лави» — явно о море.

Ильяс усмехнулся.

— Я нашёл перевод композиций из «Мольера». Нет там ни ковбоя, ни чебуреков, ни моря. Всё намного проще.

— Не надо мне тут полиглотских развенчиваний. Что хочу, то и представляю. Хочу думать, что там о море, будет о море. В незнании скрыта сказка. Не делай из волшебной пыльцы цемент, не набивай подушки перьями из крыльев.

— Тебе точно тридцать пять? — насмешливо напомнил Ильяс.

— Мне тридцать четыре, если что. Чувствуешь разницу?

— А кто такая Сашка? Почему я о ней ни разу не слышал?

Данил сложил заштопанные брюки, убрал иголки и нитки в жестяную коробку из-под печенья.

— Одноклассница. Подруга. Мы дружили с детства. Та самая Кошкина, которую бабушка упоминает в качестве фразеологизма: «грязный, как Кошкин», «голодный, как Кошкин». Семейка у них была неблагополучная.

— Ты её любил?

— Нет, не успел полюбить. Нам не хватило времени.

Ночью Ильяс обдумывал папины слова. В память врезалась фраза «не хватило времени». Было в ней что-то печальное и неправильное. У него тоже мало времени, Риша скоро уедет. Может, ему не в мореходку поступать, а куда-нибудь в Краснодар? Там она будет рядом. От этой мысли похолодело в животе. Готов ли он отказаться от мечты ради Риши? От моря, от будущего?

На следующий день Ильяс проснулся поздно, почти в полдень. До утра снилась изматывающая дребедень, будто вовсе не отдыхал. Умывшись, он побрёл на кухню. В центре стола под салфеткой обнаружились пирожки. Тут же стояла пиала с малиновым вареньем и домашний сыр, нарезанный щедрыми брусками. Живот отозвался на аппетитный натюрморт и громко заурчал. Ильяс пощупал чайник на плите, убедился, что тот ещё тёплый, и залил кипячёной водой несколько ложек варенья. Взяв в зубы пирожок, надел куртку и вышел на крыльцо. На скамейке под окном кухни сидела бабушка Ира. На её коленях лежал соседский безымянный кот, приходивший в гости за дополнительными порциями. Его никто не выдворял. В благодарность он гонял мышей. Тихуша считалась домашней кошкой, ловила только мух, зимой вообще не выходила на улицу.

Ильяс спустился с крыльца. Бабушка Ира заметила его и осуждающе цокнула языком:

— Куда без шапки!

Ильяс торопливо накинул капюшон, расправил завернувшуюся полу старой детской шубы, постеленной на скамейке, и сел рядом. Пока он пил быстро остывающий чай, бабушка разглядывала двор и довольно щурилась, подставляя щёки нежному солнцу.

— Гляди, как пригревает. По-весеннему.

— Сейчас вся примороженная красота раскиснет, будем по уши в грязи.

— Ну и что? Напитается огород влагой, хороший урожай будет. А пока смотри, будто пенкой покрыло, а журчит по-мартовски.

Жидкий снежок стремительно таял, кое-где обнажилась чёрная земля, вдоль забора пучками топорщилась зелёная трава, прошитая сухими, будто седыми, травинками. С крыши капало, выбивая глубокие ямки под скатами шифера.

Отломив кусок пирожка, Ильяс протянул коту. Тот аккуратно взял с ладони предложенное лакомство и замурлыкал. Входная дверь хлопнула. Вышел Данил в куртке и с сумкой через плечо. Нашёл взглядом Ильяса и улыбнулся:

— Ну ты сурок! Уже хотел тебя будить.

— Дань, садись, посиди с нами. — Бабушка Ира расправила шубу с другой стороны, похлопала по скатавшейся искусственной шерсти.

— Не могу, ба. Оксанка позвонила, говорит, пришла моя старая клиентка из «Айвори». Просит аиртач. Собирается ехать на встречу к любимому человеку и должна выглядеть на все сто.

— Успеешь покрасить. Посиди, побалакаем.

— С её длиной волос покраска часов на восемь. Нужно торопиться, а то к ночи не управлюсь. — Данил откинул сумку за спину, наклонился, чтобы обнять бабушку. Ильяса потрепал по капюшону.

— Успею ещё посидеть. Приеду через неделю забирать Ильяса и посижу.

На крыльцо вышла Варя Андреевна, протянула пакет с пирожками.

— Передай Олегу. Его любимые с рисом и яйцом.

— Спасибо! Всё, побежал!

Варя Андреевна ушла в дом. За Данилом закрылась калитка, спустя несколько минут заурчал мотор автомобиля. Ильяс и бабушка Ира проводили взглядом белую спинку машины и снова уставились на тающую плёнку белого снега.

— Чего у него там с Оксанкой? Не заженихались ещё?

Ильяс усмехнулся.

— Вроде нет. Но мне кажется, она к папе не ровно дышит.

— А он к ней как? Эх, Данила, Данила. Непутёвый. Всё-таки не хватило ему мужского воспитания. Жаль, мой Андрей умер до его появления. Он бы из него вырастил мужика.

Про дедушку Андрея Ильяс редко слышал. Подозревал, что бабушке до сих пор больно о нём вспоминать. Дед умер в поле, попал в лопасти комбайна. Подробностей Ильяс не знал, да и боялся узнавать, стоило бабушке увидеть фото мужа, она всегда начинала плакать.

Он не хотел тревожить тяжёлые воспоминания, но загорелся возможностью получить ответ от человека, который был счастлив во взаимной любви. К сожалению, ни его папа, ни дед не могли похвастаться подобным опытом. Оба знатно накосячили.

— Бабушка Варя говорит, что нужно стать рыцарем, папа советовал вызвать ревность. А ты как думаешь, что мне сделать?

— Тебе не понравится мой ответ.

— Почему? — Ильяс перестал жевать и заинтригованно придвинулся.

— Потому что всё это временное, ненадёжное. Пыль в глаза. Любить надо в человеке ежедневность.

— Ежедневность?

— Ага. Обычного человека, утром, зимой, больного или сердитого. Вот если ты его такого ежедневного любишь, значит, твоё. — Она погладила кота по спине, задумчиво продолжила: — Не умею я складно говорить. Наверное, непонятно получается. Не зря же в клятве есть фраза «и в болезни, и в здравии». В здравии легко любить и в богатстве. А в бедности — натуральное испытание. Это знаешь… как твои любимые штаны.

— Штаны? — удивился Ильяс повороту разговора.

— Штаны. Есть у тебя любимая одежда?

Ильяс рассеянно кивнул, сразу же вспомнил, как вчера папа старательно орудовал иголкой.

— Есть.

— Ну вот. Это знаешь как? Покупаешь новые штаны, а всё равно носишь старые, латаешь их, отстирываешь, потому что любимые, удобные и привычные. Вот и к человеку так привыкаешь. В пятнах, в дырках, выгоревший, вылинявший, немодный, но любимый.

— Ну, это же потом. Вся эта ежедневность. А сначала нужно поразить и завоевать.

— Вот ты всё про неё. Поразить, завоевать. А ты? Ты готов с ней ежедневно жить, любить?

В окно над их головой постучала Варя Андреевна, махнула рукой, призывая вернуться в дом. Бабушка Ира встала, пересадила кота на шубу, забрала у Ильяса пустую кружку.

— Идёшь?

— Я ещё посижу, подышу свежим воздухом. А то папа говорит, что я уже зелёный из-за школы и репетиторов.

Кот перебрался на колени Ильяса, заурчал. От прилива нежности начал лизать ему ладонь. Ильяс не любил шершавый кошачий язык, но в этот раз не шелохнулся, погрузился в мысли.

Насчёт ежедневности он раньше не задумывался. Получается, Риша под это странное требование подходит. Он же знает её с первого класса, видит каждый день в школе, а теперь ещё и у репетитора. Не всегда она великолепна не всегда права, а он всё равно любит. Для неё он пытается стать лучше, умнее, сильнее, осторожно подбирает слова…

А с Тоней они могут обсуждать полную чушь и ухохатываться с примитивных мемов. Ей не страшно показаться простым и глупым, и не нужно краснеть, сказав слово «жопа». Тоня восхищает его силой и целеустремлённостью, но от неё не замирает дыхание и не тянет поцеловать.

Поцеловать, как ни странно, порой тянет Валю. Кроме того, что у них одинаковый музыкальный вкус, она вся такая тактильная. Может обнять, коснуться плеча, шутливо взъерошить макушку. Для неё это всё запросто. И это так приятно, его прошивает мурашками и тянет внизу живота. Но Валя не любит и не понимает море, мечтает сбежать подальше от боры.

Море любит Алина. Он её сначала не заметил, а когда увидел, даже не удивился, что её не принимают в компанию. Она другая. Тихая, немного дикая. Волосы светлые, как и у Риши, но другого оттенка, скорее песочные, а глаза тёмные, словно мокрые голыши. Ильясу Алина напоминала его самого каких-то полгода назад. Он тогда тоже сторонился всех, сутулился и смотрел печально в надежде, что позовут в компанию.

И кто из них его штаны с заплатками? Его ежедневность.