Данил едва сдержался, чтобы не назвать собеседника козлищем. К счастью, подошла девушка из организаторов, отвлекла вопросом, помогла ускользнуть без последующих сожалений о собственной несдержанности.

Выставка парфюмерно-косметической отрасли подходила к концу. Осталось выдержать обязательный фуршет и можно с чистой совестью мчаться в гостиницу. Нагулялся он уже достаточно, даже подарки купил: глазастую улитку отцу, смешные носки для Ильяса и сладкие сувениры дамам из «Фиалки».

Бодаться с бывшими коллегами не было ни желания, ни сил. Как он и ожидал, на выставку прискакали со всех концов страны, стилисты из «Айвори» не могли пропустить такое пафосное мероприятие. Тем более скоро финал чемпионата и «Кубок Долорес», нужно помелькать, завести полезные знакомства. Данил скривился. Ему не нравился сарказм в собственных мыслях. Он не любил ворчливость и едкость, а более всего — доброжелательную токсичность. Когда тебе широко улыбаются и словно комплимент сообщают, что круги под глазами и невыспавшийся вид очень даже к лицу, рубашка просто замечательная, но смотрелась бы лучше на ком-нибудь другом. Такой способ упаковывать гадость папа называл «сэндвич с дерьмом». Главное правильно чередовать слои: приятность, собственно гадость и заключительный комплимент. Данил предпочёл бы залпом выпить горькую настойку, чем есть вроде бы что-то вкусное, но при этом прислушиваться к внутренним ощущениям, пытаясь понять, чем пованивает. В последнее время сэндвичи с дерьмом стали популярным блюдом и подавали их в неожиданных местах.

Оставив нарядный зал, он вышел на улицу и зябко поёжился. Всё-таки конец октября в Москве и в Новороссийске ощущается совершенно по-разному. А вот в ноябре его любимый город превратится в Северный полюс. С приходом боры Новороссийск становился студёной пустыней, пожалуй, ещё более неуютной, чем дождливая столица.

А всё-таки Виталий Сергеевич тот ещё козёл. Именно он разнёс слухи по всему Новороссийску и окончательно испортил Данилу репутацию. Владелица «Айвори», по совместительству супруга козлища, сплетничала не столь активно. Видимо, у Светланы Павловны совесть ещё не отмерла окончательно, как рудимент, и не позволила её фантазии развернуться. Данил прикрыл начальницу, правда, с условием, что эта история не выплывет за стены салона. Но она не просто выплыла, снесла Данила мутной волной и чуть-чуть притопила.

Сначала он планировал вернуться в «Фиалку», чтобы переждать пик скандала, но вскоре понял, что ему на старом месте уютно и комфортно. Салон, который он сам считал лишь этапом в карьере, стал его тихой гаванью. В «Фиалке» не требовалось никому угождать, подбирать улыбку под каждого клиента и соперничать с коллегами.

Ещё год назад «Айвори» виделся Данилу своеобразным повышением. Модный салон, красивый, современный, с наработанной клиентурой, несмотря на космические цены. Минусы тоже были, и существенные. Его график совершенно не зависел от него самого. Клиентов записывала администратор Лина, порой получались неудобные окна или, наоборот, работа практически без перерывов, внахлёст. Нельзя было в случае необходимости отменить или перенести запись, иначе не дай Бог, клиент уйдёт в другой салон. Их в «Айвори» принято было «облизывать». Владелица салона явно считала собственных сотрудников людьми второго сорта, которым лучше не иметь своего мнения и личной жизни.

Ещё одним минусом Данил считал закупку косметики и расходников оптом. Всё было общее. Нравится тебе или нет — работай с тем, что дают, и записывай, сколько чего использовал. Данил привык сам подбирать средства ухода для волос, знал, в какой фирме лучше маски, а где мягче краска, воротнички и расчёски тоже всегда выбирал сам. Благо, хоть ножницы у каждого мастера были свои. Хотя Светлана Павловна пыталась навязать и это. Но тут возмутились все мастера. Ножницы для парикмахера — это основной инструмент, как дорогое нижнее бельё — индивидуальное, им не делятся и не стирают в стиральной машине с носками.

Светлана Павловна в сфере красоты не работала, салон получила в подарок от мужа и после этого решила окончить курсы и тоже иногда, в качестве исключения, облагораживать клиенток. Самых ценных клиенток. Вроде как показывать особое расположение. Проще говоря, подлизываться. Тот случай как раз был из этого разряда. Важная персона по имени Раиса и по должности большая шишка, захотела закудрявить блондинистую гриву.

Светлана Павловна поставила Данила перед фактом: придёт уважаемая дама, нужно её обслужить. Причём для химии требовался именно он.

Данил возмутился:

— У меня вообще-то в это время стрижка.

— Значит, нужно передвинуть и задержаться.

Потом она посмотрела по журналу, что стричься будет такая же уважаемая дама, и придумала выход:

— Пока ты будешь стричь, я накручу коклюшки. А ты потом смоешь состав, подстрижёшь, сделаешь укладку. И вообще, это должно тебе льстить. Не абы кого желают, а тебя.

Данил уступил нехотя. Во-первых, это означало работу допоздна. А во-вторых, не нравились ему подобные клиентки, требующие именно его. Обычно их интересовала не только причёска. Они заигрывали, трогали, будто невзначай, за бёдра или ягодицы, норовили пощупать не только там и приглашали домой. Это он на первых порах наивно верил, что им нужна стрижка, дважды опростоволосился, едва сбежал от загребущих ручек и больше на дом к таким дамам не выезжал. Почему вообще они решили, что парикмахер — это синоним древнейшей профессии?

Салон опустел, даже Лина-администратор ушла домой. Только Данил и Светлана Павловна остались на страже красоты в «Айвори».

Когда Данил отпустил подстриженную клиентку, пора было смывать состав и распутывать коклюшки у важной барышни, пожелавшей кудри. Светлана Павловна посчитала свою работу выполненной, пила чай у стойки администратора и листала ленту в социальных сетях. Данил хотел напомнить, что он и так на ногах с самого утра, из последних сил сдерживал раздражение, но промолчал. Усадил Раису в кресло, начал снимать коклюшки. Вместе с волосами.

Несостоявшиеся кудри превратились в мокрую вату, отваливались чуть ли не у самых корней и расползались в пальцах. Данил тяжело сглотнул, кровь тут же бросилась к лицу, стало жарко. Надеясь, что пострадали только пряди у висков, он раскрутил ещё несколько коклюшек и замер. Раиса почувствовала его замешательство, а потом увидела в отражении, как он держит клок её пережжённых химией волос.

На крик прибежала Светлана Павловна. Хотела наорать на Данила, но вовремя вспомнила, кто накручивал злополучные коклюшки и наносил состав на голову.

Волосы не спасли, пришлось сделать Раисе стрижку, отпаивать шампанским и обещать бесплатное обслуживание в течение полугода. В процессе выяснилось, что неделю назад Раиса сделала кератиновое выпрямление волос, в чем призналась Светлане Павловне, а у той не хватило профессионализма понять, что химическая завивка после такой процедуры может дать неожиданный результат. К тому же сам состав она замешала неверно. Получилось ядрёное зелье. Им ещё повезло, что у корней волосы оказались достаточно здоровыми, чтобы их в итоге хватило на короткую стрижку.

Когда Раиса ушла, Светлана Павловна обречённо опустилась на диван и расплакалась.

— Всё, репутация салона погублена. Что же делать? Что делать?

Данил сел рядом, неловко обнял и утешающе похлопал по спине.

— Ситуация, конечно, неприятная, но не смертельная. И кстати, Раисе удивительно хорошо с короткой стрижкой. Она сама это отметила. Буду её стричь и осыпать комплиментами. — А про себя добавил: «Бесплатно».

И действительно, всё было хорошо у «Айвори», но не у Данила. История с завивкой просочилась в парикмахерские по всему городу, расползлась среди клиентов и других стилистов. Светлана Павловна пожертвовала Данилом, бросила его на съедение сплетницам. Автором этой великолепной идеи по спасению «Айвори» был её муж. Козлище так активно распускал слухи, что сам в них поверил и убедил жену. Светлана Павловна предпочла уйти в сторону. Не топила его, но и не защищала.

Данил вернулся в «Фиалку». Несколько месяцев работал на автомате и пропустил все важные конкурсы и семинары. Будто сам поверил в дурацкие слухи и потерял веру в профессионализм. На самом деле его больше подкосила людская подлость и собственная слабость. В сотый раз Данил убедился, что доброта и воспитанность — не те качества, которые помогают подниматься по карьерной лестнице и жить припеваючи.

Он давно не долговязый розовощёкий юнец, чтобы позволять вытирать о себя ноги. Но почему же снова и снова он попадает в подобные ситуации? Может, пора перестать быть добрым и понимающим? Когда-то уехал из Васильевки, чтобы мама и бабушка не завоспитали Ильяса до состояния сыночки-корзиночки, чтобы он умел огрызаться и отстаивать своё мнение, чтобы чаще выбирал себя, а не других. Как бы парадоксально это ни звучало, он планировал воспитать «плохого мальчика», неудобного для окружающих, умеющего говорить «нет» и посылать слишком настойчивых халявщиков.

Получалось пока не очень. При том, что рядом всегда маячил весельчак Олег, умеющий рассеивать комплименты, Данил тоже больше не был податливым и всепрощающим. Но воспитанность… будь она неладна! Видимо, циркулировала в крови и передавалась по наследству вместе с выдающимися чертами лица.

Вернувшись в Новороссийск, Данил раздал подарки и вечером наведался к соседке с выездным чемоданчиком. Катерина тоже стриглась у Данила в салоне, её мама, третий год как прикованная к инвалидному креслу, не могла себе позволить посещение «Фиалки». Почти каждые два месяца Данил стриг Веру Ильиничну и укладывал волосы в простенькую причёску, обязательно на её день рождения, Новый год и Восьмое марта. Денег не брал, но всегда уходил с гостинцами: куском пирога, домашней заготовкой или чем-нибудь рукодельным. Варя Ильинична вязала носки и дарила их на все праздники. У Лазаревых было по пять пар разноцветных тёплых носков на человека, зимой, их носили вместо тапочек, чтобы не морозить ноги на холодном паркете.

Полтора года назад, когда Вера Ильинична потеряла волосы после химиотерапии, Данил тоже побрился под ноль. Он принёс ей новенький парик накануне дня рождения и застал плачущей у зеркала. Не раздумывая, достал из чемоданчика машинку и прошёлся ею по макушке. Получился широкий пробор, разделяющий волнистую шевелюру на два мохнатых острова. Причёска а-ля перевоспитавшийся, чуть облагороженный монстр из фильма «Оно».

Вера Ильинична от неожиданности перестала плакать.

— Даня? Ты что наделал? Такие волосы испортил!

— Будем вместе отращивать новые кудри.

Позже он аккуратно добрил голову. Первое время носил бандану, а когда волосы доросли до причёски «бокс», начал стесняться своих ушей. В последний раз он вспоминал о них в выпускном классе, тогда подстригся слишком коротко и чуть ли не молился, чтобы к окончанию школы вихры отросли достаточно, чтобы он не остался на выпускных фото и в памяти одноклассников чебурашкой.

Над ним тогда сильно потешались, Сашка больше всех хохотала, но при этом гладила по шершавой макушке и называла велюровой башкой. С ней он не стеснялся ни ушей, ни худобы, ни чувствительной натуры. Хотя она подшучивала порой довольно обидно, Данил всегда знал, что она именно тот человек, который отдаст последний столовский пирожок, поможет решить твой вариант на контрольной в ущерб собственному, и вместе с тобой двадцать раз посмотрит «тупорылый пошлятский» фильм с Адамом Сэндлером.

Как-то незаметно он снова вернулся мыслями к школьному прошлому и однокласснице Сашке. Ильяс заметил его задумчивость, но причину понял неправильно:

— Ты чё, всё ещё паришься из-за «Айвори»?

— Почему ты о них вспомнил?

— После поездки на конференцию ты как пришибленный. Они там точно были. В городском паблике куча их фоток.

Данил не ответил. Про козлище он на самом деле забыл, уплыл мыслями гораздо дальше и глубже. Обдумывал вылазку в Адмиральский дом. Утром у него было две записи, ещё две вечером, правда, одна из них — покраска аиртач. А это надолго. Значит, лучше съездить на развалины в середине дня, может снова получится увидеть что-то из прошлого, точнее, не просто увидеть, а побывать там всеми органами чувств.

В «Фиалке» на него смотрели тем же взглядом, которым накануне наградил Ильяс. Выжидательно-сочувствующим. Видимо, они тоже отслеживали новости в городском паблике.

Данил разложил на столике конфеты, включил чайник.

— Погодка на улице! В Москве теплее было, между прочим.

Савва пошелестел бумажками и откопал свой любимый чернослив в шоколаде.

— Тут это, пока тебя не было, Лина приходила. Админша «Айвори».

Данил удивился.

— Зачем? ― Поправив парик на Эльзе, он снял с волос две заколки, немного подумав одну вернул. ― Она не говорила, зачем я ей понадобился?

— Сказала, что вам нужно лично увидеться.

— Ладно, я ей позвоню.

Данил надел на Эльзу свои наушники, завязал фартук крутнул кресло. Рабочий день он начинал в хорошем настроении и предвкушении визита в старый Адмиральский дом. У Оксанки кипела работа с косами. С утра она заплетала компанию из трёх девчонок, ровесниц Ильяса. Данил стриг клиента и поглядывал на косичное волшебство. Выглядело это чудно и красиво. Оксанка недавно освоила брейды — узорчатые тонкие косички, вырисовывающие на голове натуральные узоры. Одной девушке она заплела бабочку, другой — спираль с вплетением розового канекалона, а третью прическу Данил не успел увидеть, ушёл на перерыв.

Сначала он заглянул в кондитерскую, выпил кофе и слопал пирожок, не стал тратить время на полноценный обед. Допил капучино на ходу, точнее, на бегу. Накинув капюшон, надел поверх него наушники. Когда он уезжал в Москву, в Новороссийске светило бабьелетовское солнце, а сегодня стояла серая влажная морось, день от рассвета и до вечера напоминал сумерки, свет в квартирах не выключался. Его не хватало для выработки витамина «Д». В такую погоду море выглядело сизым и неприветливо ворчало, гуляющих на набережной заметно убавилось.

Весёлый мотив в наушниках ещё сильнее подчёркивал унылую серость погоды. Данил усмехнулся. Наверняка песня о любви, судя по бодрому речитативу, о взаимной и нежной любви. «Mon amour» там точно промелькнуло несколько раз. Хотя, может, там вообще про пельмени. Кстати, давно у них на ужин не было пельменей.

По дорожке к Адмиральскому дому Данил шёл чуть ли не вприпрыжку. Волнение подстёгивало и щекотало пятки. Он боялся даже подумать, что в этот раз не получится увидеть прошлое, и он зря пропустил полноценный обед. От мороси и сырости стены дома потемнели, в воздухе стоял запах плесени и мокрой штукатурки, где-то в глубине раздавался равномерный перестук капель.

Данил остановился на середине комнаты, замер в растерянности. В прошлый раз он не делал ничего особенного. Просто ходил, вспоминал, но в какой-то момент дышать стало сложно, будто он наглотался встречного ветра. Однако сегодня не было пыли, воздух пропитался влажной взвесью и скорее бодрил. Данил смежил веки, разочарованно вздохнул… А выдохнуть не смог. В груди кольнула паника, смешанная с надеждой. Прежде чем поменялись запахи, он почувствовал тепло на щеках и вкус малинового варенья во рту.

Глаза он открыл совсем в другом месте. Снова дома, в Васильевке. В своей собственной спальне. В окно вваливался лучистый сытый полдень. Морозный язык оставил на стёклах шершавые узоры, короткие шторки слегка трепетали над батареей, пахло влажной шерстью и малиной. Он сидел на кровати с чашкой. Правда, от чая осталась тёмно-бордовая каша. Каждый год мама заготавливала малиновое варенье на зиму в промышленных масштабах. Стоило кому-то начать шмыгать носом или промокнуть, Варя Андреевна заливала варенье кипятком и отпаивала этим зельем всю семью с ноября и по март. Насколько Данил обожал свежую малину, настолько же не любил малиновый чай с ошмётками переваренных и безвкусных ягод.

Он оглядел спальню, пытаясь понять, в какой день, в какой возраст попал, и наткнулся взглядом на Сашку. Она сидела на полу перед ребристым радиатором. Худая, нескладная и лохматая. Опёрлась на руки и, вытянув ноги, положила стопы на батарею. Подержав несколько секунд отдёрнула.

— Блин, распухли. С такими топтунами ботинки как раз будут в пору.

Она постучала пятками по полу и снова вернула стопы на батарею. Рядом с ней тоже стояла кружка с малиновым чаем. На стуле висели Сашкины шерстяные штаны, на ней остались трикотажные колготки, совершенно мокрые до самых колен. Такие колготки он сам носил в детском саду и даже в начальной школе, раньше не задумывался, что бывают размеры почти на взрослых.

Данил нахмурился, бросил взгляд на стопку тетрадей на столе. Судя по надписи на самой верхней, Лазарев Данил учился в восьмом «А». Тут же в голове завертелись воспоминания: зимние каникулы, долгожданный снег, да такой обильный, что сугроб за сараем намело вровень с крышей. Они с Сашкой с утра катали снеговика, потом прорывали в сугробе ходы. Естественно, промокли насквозь, но в дом зашли, когда пальцы на ногах обмёрзли, а куртки превратились в ледяные доспехи. Мама их отругала, напоила чаем и развесила на батареях мокрые вещи. Не выпустила Сашку из дома, пока не высохли её штаны, и не опустела банка с вареньем.

Сашку всегда легко и надолго отпускали к нему в гости, практически не контролировали и не ограничивали её свободу. Правда, раньше он не задумывался о том, что в этой свободе мало радости. С двенадцати лет она начала подрабатывать на полях, пропалывала и собирала помидоры, вязала пучки зелени и даже сортировала картошку.

Летом после восьмого класса Данил впервые составил ей компанию. Пока он зарабатывал на свои легкомысленные хотелки, она копила деньги на школьную одежду и канцтовары. Это всё Данил осознал позже. Тогда же просто угощал её сладостями и приглашал домой на чай с пирожками.

Несмотря на вечную нехватку денег, в тот Новый год Сашка подарила ему робокопа, на вид совсем как настоящего, из крашеного под металл пластика. У него вращались руки и ноги, а с головы снимался шлем. Лицо игрушки напоминало актёра, сыгравшего роль полицейского. У Данила тогда был робокопский период, и она это, естественно, знала.

Он подарил ей любимые конфеты монпансье и шарф. Причём шарф связал сам. Начал на уроках труда, потом так понравилось, что продолжил дома втайне от подруги. Получилась серая кишка с белыми кривыми полосками по краям. Он пару раз терял петли и раздваивал нитку, чтобы вернуть рисунок косички на место. Она оценила подарок и носила каждую зиму, пока они учились в школе.

Видимо, почувствовав его пристальный взгляд, Сашка повернулась.

— Что ты загадал?

Данил не сразу ответил: припоминал тот разговор. Они обсуждали новогодние желания под бой курантов. Его мама и бабушка жгли обрывки бумаги и выпивали пепел в шампанском, он же просто зажмуривался и проговаривал про себя три заветных желания. С детства научился, что их всегда три и только три, а значит, нельзя разбазаривать волшебство на всякие глупости.

— Разве можно говорить?

— Почему нет?

Он попытался вспомнить, что тогда ответил. Кажется, пожелал, чтобы перестали вымирать краснокнижные животные, светик-семицветик и… третье он никак не мог вспомнить, наверное, что-то насчёт отца. Он опустился на пол рядом с Сашкой. Боялся, что его пристальный взгляд покажется ей странным. Пытался вести себя как обычно, но как это «обычно» для него четырнадцатилетнего не помнил. В итоге переадресовал вопрос:

— А ты что загадала?

Сашка нахмурилась, не по возрасту глубокая складка пролегла между бровей. Она словно почувствовала в нём перемену, выглядела растерянной и одновременно смущённой.

— Чтобы никогда не было войн, миллион долларов и волшебную палочку.

Данил улыбнулся, больше ничего сказать не успел. Его опять, словно колпаком, накрыло вакуумом без воздуха. Он закашлялся и вывалился в реальность. Несколько минут таращился на серый пол и тяжело дышал, царапая горло колючим воздухом. Перед глазами мелькали серебристые мушки, сердце гулко стучало в ушах и между ключицами.

Наконец выпрямившись, он потёр вспотевший лоб. Провал в прошлое удивил меньше, чем то, что воспоминания не совпали с реальностью. Всё то же самое, но другие детали, другие запахи, другая Сашка. Вроде та самая, знакомая с детства одноклассница, но сегодня он смотрел на неё с высоты прожитых лет, зная и помня не только четырнадцатилетним нескладным подростком, но и стройной девушкой с загорелыми коленками и декольте. На эмоции наложилась горьковатая ностальгия и тоска. Оказывается, он по ней до сих пор скучает.

А ведь она ему нравилась. Через год после увиденной сцены из прошлого он придумал, что ему пора влюбиться. Все влюблялись, чем он хуже? В пятнадцать лет он вполне осознавал свои чувства к Сашке, но боялся неожиданной симпатией испортить их дружеские отношения. Сашка точно относилась к нему как к другу.

Познакомились они в детском саду. Сидели на соседних горшках и спали на соседних кроватках. Кошкины жили на углу улицы, через пять домов. Данил с рождения носил фамилию Лазарев по отцу, которого не знал. Мама не любила о нём говорить, обычно отделывалась фразой: «Подрастёшь — узнаешь». Вместе с Сашей они придумывали непутёвому папашке судьбу и родословную. Несколько вариантов разных судеб и все печальные. Один раз даже почти угадали, решили, что отец Данила капитан дальнего плавания, и в Африке его съели аборигены, поэтому он не вернулся. Косточки плавают где-то в море и давно обросли кораллами. О том, кто его отец, он узнал в пятнадцать лет, но догадался раньше.

У Сашки семья была полной, считалась относительно благополучной. Родители выпивали, но вроде бы про детей не забывали: кормили и периодически воспитывали. Иногда ремнём, иногда лозиной. Старшие Кошкины работали на местной птицефабрике, пропуская смены по праздникам, а порой и по будням. Несколько раз их увольняли, но потом снова брали на работу. Рук всегда не хватало, да и жалко было многочисленных кошкинских детей. Сашка была младшей. В Васильевке многие работали на птицефабрике, в том числе его мама и бабушка.

Благодаря непутёвой Сашиной семье в Васильевке существовали крылатые фразы, понятные только тем, кто жил в посёлке: «Будешь плохо учиться, станешь, как Кошкины» или «Ты чего такой грязный, с Кошкиными гулял?».

Данил вообще не задумывался, насколько благополучна его семья. Любви ему всегда хватало, на день рождения он получал подарки, обычно полезные, на Новый год — пакет конфет от Деда Мороза. Став отцом, он вспомнил детали, которым никогда раньше не придавал значения: шоколадку всегда делили на несколько приёмов. Такого, чтобы он сам съел всю и за один раз, никогда не случалось. На столе всегда было мясо, в основном в виде фарша или требухи. Гуляш и отбивные из свинины он начал есть в Новороссийске и долго не мог привыкнуть к новому вкусу. Если бы Данил из прошлого повстречал Ильяса, решил бы, что тот из богатой семьи.

Он считал своё детство счастливым и безоблачным. У него была семья и Сашка. Она знала все производные от бранных слов, периодически её голова пахла керосином и напоминала общипанный одуванчик. Несколько раз Сашка делилась с Данилом живностью. И всё равно этой дружбе не препятствовали ни мама, ни бабушка. Как ни странно, их никогда не обзывали женихом и невестой и не сватали. Будто сразу решили, что они друг другу не подходят. Зато дружба у них получилась взаимовыгодная. Как симбиоз. Сашке хорошо давались точные науки: алгебра, физика, геометрия. А с сочинениями ей помогал Данил, он читал книги по школьной программе и театрализовано пересказывал, пока она делала его домашнее задание по алгебре.

А потом они выросли и потерялись во взрослой жизни.

До вечера Данил прокручивал в голове воспоминания под чередующиеся треки в наушниках. В зависимости от мотива менялась и окраска эмоций. Посещение Адмиральского дома всколыхнуло тоску и ностальгию, и все песни приобрели печальный оттенок.

На следующий день за завтраком он объявил:

— На выходных едем к бабушке.

Олег приподнял бровь. Васильевку он посещал крайне редко. Ильяс и Данил ездили туда без него, возвращались нагруженные банками, пакетами и куриным ассорти.

Ильяс почему-то не обрадовался:

— А как же тренировка? Мы же с тобой в субботу в зал собирались?

— Сходим в воскресенье вечером.

Ильяс хотел что-то сказать, но промолчал. Данил присмотрелся к его озабоченному лицу. Последнее время в зале сын больше общался с Тоней, чем с ним. Может, она была причиной его недовольства? Хотя, сердце сына вроде занято Ришей? Только вчера обсуждали его одноклассницу. Они теперь вместе ходили к репетитору, а потом он её провожал. Большего Данил не знал, значит, скорее всего, большего и не было. Ильяс не умел скрывать ни печаль, ни радость. Если бы состоялся поцелуй, скакал бы по потолку как горный козёл.

Раньше они регулярно ездили в Васильевку, но в последнее время выходные сына были заняты или подготовкой к ЕГЭ, или волонтёрством. Даже по набережной он теперь почти не гулял, виделся с морем реже, чем в детстве. А маленьким его боялся и называл почему-то по имени — Дуги.

Когда они переехали в Новороссийск, Ильясу почти исполнилось четыре года. Сложные были времена, но страдать и скучать Данил не успевал. Планировал поступить в университет Ушакова и оседлать какой-нибудь корабль, но действительность треснула его по башке стопкой платёжек за детсад и коммуналку, и мечту пришлось отложить. Первое время Данил работал без выходных и едва справлялся с Ильясом. Изо всех сил воспитывал в себе самостоятельность и доказывал всем, что он сладит и с ребёнком, и с работой. И вообще он успешный одинокий отец. И никто ему не нужен. Если бы не Олег, успешный одинокий отец сошёл бы с ума в первую неделю.

Ильяс, как назло, часто болел, рос доверчивым и наивным, тянул в рот разную несъедобную живность, и его постоянно обижали на детских площадках более шустрые дети. Стоило Данилу зазеваться, Ильяс тут же дарил свои игрушки и даже вещи. Ничего никогда не жалел и со всеми пытался дружить. Бабушка и мама с пелёнок учили его уступать и всех любить. Как же сложно было ломать эту солнечную доверчивость! Данил сам до сих пор не изжил выпестованные из детства догмы: уступи, отдай, прости, не говори нет. Он изменился не только благодаря Олегу, хотя тот сильно помог. Ради сына Данил научился отстаивать границы и показывать зубы. Как бы сказала Оксанка, «стал проработанным», держитесь газлайтеры, он больше не подставит под ваши клыки мягкое брюшко!

Сегодня он возвращался в Васильевку с гордо поднятой головой. Он справился, вырастил сына, как минимум довёл до выпускного класса.

Мама и бабушка Ира вышли их встречать. Рядом с ними вертелись потомки Рафаэля: две дворняги, никогда не знавшие ошейника. На забор забралась кошка Тихуша. Она тоже всегда встречала гостей, но не ёрзала, не теряла кошачье достоинство. Данил с горечью заметил, что бабушка совсем усохла и ссутулилась. Она и раньше была невысокой, но напоминала румяного колобка, а сейчас — худого воробышка. Мама выглядела такой же бодрой и румяной, только в гладких тёмных волосах добавилось седины.

После ритуала приветствия и обхода дома ради выявления поломок, требующих срочного ремонта, гостей усадили за стол. Подавали тушёные куриные желудки с пюре, пирожки с потрипкой и салат с сердечками. Данил привык к подобному меню, а для Ильяса это каждый раз было испытанием. Он наскоро перекусил и убежал с местными ребятами кататься на лодке по Озерейке. Благо погода стояла тёплая. Солнце словно вспомнило, что оно Кубанское и, разметая лучистым веником тучи, выкатилось на небо.

После плотного обеда Данил занялся маминой причёской. Обновил стрижку и нанёс краску. Засёк время и вышел на крыльцо с чашкой чая. Бабушка сидела на верхней ступеньке, гладила разомлевшую на солнце Тихушу. Смотрела за калитку, вдаль уходящей улицы.

— Илюшка-то вырос. — Она упорно не признавала необычную форму имени и называла правнука Ильёй.

Данил сел рядом и сразу подвинулся. Следом за ним вышла Варя Андреевна с пакетом на макушке и полотенцем, обвязанным вокруг головы.

— Сплетничаете?

Бабушка Ира махнула рукой в сторону забора.

— Говорю, Илюшка-то вырос. Стрижку сменил, щетина пробивается на подбородке. Вон какой жених стал.

Варя Андреевна согласилась:

— Да, повзрослел и выпрямился. Зря ты его ругал за сутулость.

Данил усмехнулся.

— Не зря, потому и выпрямился, что не спустили на тормозах. Только почему вы это Ильясу не сказали? Про осанку и взрослость. Ему было бы приятно. Не зря в тренажёрке потеет и корсет носит.

Мама и бабушка переглянулись.

— Скажу. Он, кстати, старше тебя в этом возрасте выглядит. Хотя я и его не представляю в роли мужа и отца. Не то сейчас поколение. Легкомысленное.

Данил усмехнулся. Тема раннего отцовства давно его не задевала. Немного царапала, но не более.

— Для любого поколения это рано. Пусть лучше сначала мореходку окончит, поработает немного, попутешествует. Успеет жениться.

— И то верно, — согласилась бабушка, — успеется. А то будет как Кошкины — путешественник по ларькам и вытрезвителям.

Данил бросил взгляд на часы:

— Смывать через десять минут, — повернулся к бабушке. — Ба, а тебя подстричь?

— Да что там стричь-то? Три волосины осталось. Я их в гулю резинкой собираю и под платок прячу. Всё одно не видно.

На несколько минут замолчали. Данил скользил взглядом по двору и вспоминал Адмиральский дом. Точнее видение, которое тот ему подарил.

— Мам, помнишь, ты рассказывала, как я мелкий вдруг заявил, что не хочу кашу и хочу птичье молоко? Сколько мне тогда было, года два?

Варя Андреевна улыбнулась.

— Меньше, чуть больше года. Ты после этого ни разу подобного не выдавал. Только в три начал такими длинными предложениями говорить.

— Надо же… — задумался Данил. Кажется, именно в этот возраст он впервые провалился. Воспоминания остались смутными и нечёткими. Про птичье молоко он забыл, зато мама и бабушка потом постоянно припоминали этот его выпад. И когда он выделывался, отказывался есть очередное блюдо из курицы, говорили: «Ну извините, птичьего молока у нас нет».

— Как там Оксанка поживает?

Данил удивлённо приподнял брови.

— Прекрасно. А чего это тебя Оксанка волнует?

— В предыдущий приезд ты о ней рассказывал как-то особенно тепло.

— Понятно, — усмехнулся Данил и приобнял бабушку за плечи. — Всё не оставляете попытки меня женить?

— А ты не хочешь?

— А мне одного раза хватило.

— Это не считается. Дуристика! Вот что это было. Тьфу!

— Ба, клятвенно обещаю, если влюблюсь — женюсь обязательно.

Данил встал.

— Мам, пойдём, пора смывать краску.

Домашняя покраска в ванной комнате — это вам не салонные удобства. Данил поливал голову мамы, наклонившейся над ванной, стоя на коленях. Переживал, что ей неудобно и даже больно.

— Не тяжело стоять? Ещё чуть-чуть на висках не смылось.

— Нормально, смывай.

— Мам, а Кошкины так и не появлялись в Васильевке?

— Как дом сгорел лет пять назад, так и не появлялись. Артур вроде в тюрьме сейчас. Про остальных не знаю. Хотя нет, знаю. В магазине как-то обсуждали, что Кошкин-старший таки спился окончательно.

— Понятно, — задумчиво протянул Данил и тут же перевёл тему: — Не горячая вода?

— Наоборот, добавь немного.

Продолжая смывать, словно между делом поинтересовался:

— Про Сашку ничего не слышно?

— Года три назад приезжала в Васильевку. Я не видела, тётя Лида рассказывала. Не Сашка она больше, Александра, такая мадам, прям не узнать. Модненькая, ладная.

Данил тут же представил повзрослевшую Сашку, почему-то в шубе, высоких сапогах и в шляпе. В принципе, получилось неплохо, и почему-то похоже на Карину.

— А в прошлом году не приезжала?

— Да откуда ж я знаю? Может, и приезжала. Сам сходи да узнай. В феврале кажется, будет вечер встречи выпускников. Во всяком случае, раньше в первую субботу собирались.

На встречи с одноклассниками Данил не ходил. Несколько раз его звали, и то это было в первые годы после школы. Тогда он едва справлялся с мелким Ильясом и боялся встречаться с друзьями-знакомыми, а потом, видимо, все привыкли, что он отказывается, и перестали звать.

— Может, схожу.

После покраски Данил нанёс бальзам и ещё немного помучил маму лейкой душа. Наконец, обмотав её голову полотенцем, подытожил:

— Перед Новым годом обновим. Не хочешь попробовать шитье седины?

Мама покачала головой.

— Это же светлые будут, а я тёмной привыкла ходить.

Несмотря на то что мама была старше Олега на семь лет, выглядели они почти ровесниками. Олег свою седину принимал, как признак мужественности и мудрости.

Словно подслушав его мысли, Варя Андреевна спросила:

— Олег как поживает?

— Работа-дом-улитки. — Он не стал рассказывать о том, что Карина скоро уезжает и как сильно это встряхнуло Олега. Между родителями установились странные отношения. Данил иногда терялся и не знал, что можно говорить, а что нет. Мама ревновала и обижалась, будто они были парой, и сама же на себя злилась за такую реакцию. Несмотря на все заверения, что это был её выбор и он ей ничего не должен, равнодушных и деловых отношений у них не получилось. И Данил прекрасно видел почему: он до сих пор бередил её сердце. Мать это злило, и она изо всех сил взращивала в себе показное безразличие.

— Он переговорил с важным другом из университета?

— Мам, Ильяс против. Хочет всего добиться сам, чтобы никто ни с кем за него не договаривался. Если Олег воспользуется связями, будет взрыв.

Варя Андреевна выпрямилась, поправила тюрбан из полотенца.

— Взрыв будет, если не поступит.

Данил вздохнул:

— Ну что ж, тогда поступит через год.

— Почему именно мореходка? Это у вас прямо семейный бзик какой-то. Ты тоже ей бредил, а сейчас вон прекрасно и без моря живёшь. Хорошая работа, доходная и безопасная.

— Иногда мне снится, что я капитан корабля. Причём не современного, а деревянного с парусами. Во сне я не парикмахер. Но это только во сне. Морем я больше не грежу. Пусть Ильяс исполняет свою мечту, у него есть все шансы быть счастливым.

— А ты несчастлив, стало быть? Несчастлив?

— Ещё как счастлив, мам.

— Не ценишь ты то, что имеешь.

Дверь хлопнула, в дом вошла бабушка:

— Чего вы тут спорите? Там Илюшка с Петькой Свиридовым подрался.

— Ильяс? — одновременно воскликнули Данил и Варя Андреевна.

— Вон, идёт красавчик с фонарём. — Бабушка кивнула в сторону окна.

— Это всё влияние Олега, — мрачно заключила Варя Андреевна. — Он хорошему не научит. Мальчику нужна мама.

— Мальчику уже семнадцать, и ему нужна не мама. Я, кажется, знаю из-за чего, точнее кого, драка.