На шестой день Александра впервые вышла на позицию, которую сама считала хуже другой, и ничего не сказала об этом вслух. Уже одно это требовало больше усилий, чем хотелось признавать. Лозовая лежала впереди, растянутая вдоль дороги и неглубокого ручья, по которому советские части собирались двигаться дальше на запад. Немцы покинули деревню ночью, оставив за собой несколько мин, две подожжённые избы и стрелка у дальнего края, который утром дважды обстрелял сапёров. Задача «Лисицы» оставалась простой: определить сектор, откуда работает немец, не дать ему закрыть дорогу и проверить подход к последним домам. Только теперь окончательную позицию выбирала Надя.

Александра увидела подходящее место почти сразу. За кирпичным амбаром стояла низкая каменная стенка, возле которой снег намело до половины человеческого роста. Оттуда открывался хороший сектор на западную окраину, фон оставался тёмным из-за обгоревшего сада, а за спиной проходила канава, позволявшая уйти почти не поднимаясь. Если бы Громов вчера не запретил ей выбирать, Александра пошла бы именно туда и через пять минут уже устраивала винтовку на плотном снегу. Вместо этого она только отметила стенку взглядом и повернулась к Наде.

Девушка стояла немного выше, возле развалившегося плетня, и долго смотрела по сторонам. Сначала на амбар. Потом на низину. Затем почему-то на старую баню, половина которой провалилась внутрь после попадания снаряда. Надя не торопилась. Вчерашняя уверенность в кабинете исчезла сразу, как только решение перестало быть разговором возле карты и стало настоящим местом, где через час могла прилететь немецкая пуля.

— Ну? — спросила Александра, когда ожидание начало затягиваться. Она произнесла слово спокойно, но девушка всё равно услышала нетерпение и посмотрела на неё с подозрением. — Не подсказываю. Просто скоро Колесов решит, что мы решили жить возле забора.

— Там стена, — сказала Надя и кивнула туда, куда Александра сама выбрала бы первой. — Лучшее место.

— Я ничего не говорю.

— У тебя лицо говорит.

— Прекрасно. Теперь мне ещё и лицо менять.

Надя не улыбнулась. Слишком серьёзно воспринимала право, которое получила только вчера, и Александра вдруг поняла, что своим нетерпением делает задачу тяжелее. Девушка и без того знала: опытный стрелок рядом уже увидел ответ, а ей нужно либо повторить его и фактически признать бессмысленность всей проверки, либо найти другой вариант и взять ответственность за то, что он окажется хуже.

Александра отвернулась от стены.

— Не смотри на меня, — сказала она. — Смотри на местность. Я проверю уже выбранное.

Надя выдохнула.

Через несколько минут указала не на амбар и не на баню, а на длинную траншею, оставшуюся возле огородов. Она проходила ниже дороги, изгибалась вокруг разрушенного сарая и заканчивалась у корней старой ивы. С самой нижней точки западные дома почти не просматривались. Зато если подняться на изгиб, можно было видеть дорогу через щель между сараем и деревом, оставаясь значительно ниже обычного уровня позиции.

— Вот туда, — сказала Надя.

Александра посмотрела.

Первое впечатление осталось прежним: хуже.

— Объясняй.

— Стенка у амбара слишком хорошая. Если Вайс или кто-то его учит искать нас, её проверят первой. Баня тоже очевидная, потому что из пролома видна вся улица. Здесь обзор меньше, зато мы не на фоне стены и можем менять место вдоль траншеи метров на двадцать, не показываясь.

— Выход?

— Назад по канаве. Потом через огород.

— Если немец у западного дома, часть сектора закрывает сарай.

— Поэтому я сказала «изгиб». Оттуда окно видно.

— Устойчивость?

— Снег плотный. Лечь можно.

Александра ещё раз посмотрела на амбар. Всё внутри требовало сказать, что стенка удобнее, а значит, надёжнее. Но прямой опасности в выборе Нади не было. Место соответствовало задаче. Просто не было лучшим.

— Идём, — сказала она.

Девушка задержала взгляд.

— Всё?

— Что ещё?

— Ты согласна?

— Нет.

Надя открыла рот.

Александра продолжила:

— Я считаю стенку лучше. Но это не то же самое, что считать твою позицию плохой. Приказ помнишь?

На этот раз Надя улыбнулась.

— Особенно последнюю часть.

Они устроились в траншее. Первый час показал, что выбор был неудобным ровно настолько, насколько Александра ожидала. Правый сектор приходилось смотреть через узкое окно между сараем и ивой, при смене направления нужно было двигать почти всё тело, а для выстрела дальше четырёхсот метров приклад ложился под неудачным углом. Зато позиция действительно позволяла незаметно перемещаться вдоль канавы, и уже через сорок минут это пригодилось.

Немецкий стрелок сделал первый выстрел не по сапёрам, а по каменной стенке у амбара.

Пуля ударила почти точно в то место, где Александра собиралась лежать.

Каменная крошка вылетела в снег. Через несколько секунд второй выстрел пришёлся по пролому бани. Немец не видел советскую пару. Он проверял две наиболее удобные точки или заставлял предполагаемого стрелка отреагировать.

Надя лежала рядом и смотрела на амбар.

— Можно ничего не говорить, — прошептала она.

— И не собиралась.

— Но подумала.

— Очень громко?

— Очень.

Александра усмехнулась и снова посмотрела через прицел.

Сегодня Вайс, если это вообще был его расчёт, получил неправильный ответ не потому, что Александра специально изображала неопытность. Позицию выбрал другой человек. И этого оказалось достаточно, чтобы две немецкие пули ушли в пустоту.

Через полчаса Надя нашла настоящий сектор. Не стрелка, а небольшое изменение возле крайней избы: снег под окном время от времени осыпался вниз, хотя ветра с той стороны не было. Колесов обошёл с группой через огороды. Немец ушёл до сближения, оставив одну гильзу и лежку, но дорога после этого больше не обстреливалась.

Александра не сделала ни одного выстрела.

Когда они выбирались из траншеи, Надя оглянулась на каменную стенку. В свежем сколе белел след пули.

— Если бы пошли туда…

— Не начинай, — сказала Александра, отряхивая снег с колен. — Один правильный выбор ещё не делает тебя великой.

— А два?

— После десяти поговорим.

— Значит, считаешь.

— Я всегда считаю.

Девушка подтянула карабин выше и пошла к дороге. В её движениях появилось что-то новое. Не самоуверенность — до неё Наде было ещё далеко. Скорее отсутствие необходимости постоянно спрашивать взглядом, достаточно ли хорошо она делает обычную работу.

Александра заметила и неожиданно почувствовала облегчение.

Не потому, что теперь можно было перекладывать на Надю ответственность. Наоборот, отвечать за человека, который сам принимал решения, оказалось сложнее. Но рядом постепенно появлялась не ученица, которую нужно вести за ремень через каждую опасную точку, а человек, способный однажды увидеть то, чего не увидит она сама.

Это уже случалось.

Просто Александра слишком долго считала такие эпизоды удачными исключениями.

К полудню дорогу через Лозовую открыли. Сапёры сняли две мины у моста, разведчики проверили последние дворы и обнаружили, что основные немецкие группы ушли ещё ночью. Оставались только несколько арьергардных стрелков, задержавших продвижение на несколько часов и отступивших вслед за своими.

Полк начал входить в деревню.

Сначала появились разведчики. Затем связисты с катушками, сапёры, несколько повозок и группа красноармейцев, направленная проверить дома. После нескольких дней движения Александра уже привыкла к странному виду освобождённых населённых пунктов. Они не встречали войска одинаково. Где-то люди выходили сразу, плакали, приносили остатки хлеба и пытались сообщить всё одновременно. В других деревнях двери оставались закрытыми до вечера, потому что за несколько недель оккупации жители научились не радоваться ни одному вооружённому человеку раньше времени.

В Лозовой люди появились постепенно.

Первая старуха выглянула из погреба возле крайнего дома. Потом оттуда вышел мальчик лет десяти. За ним женщина с грудным ребёнком под платком. Через несколько минут у разрушенной школы собрались уже человек двадцать. Их не успели угнать при отходе. Немцам было не до всех, а часть жителей спряталась в лесу и погребах ещё ночью.

Александра шла вместе с Надей вдоль улицы, когда услышала детский голос.

— Красные пришли!

Кто-то засмеялся. Кто-то заплакал.

Из двери школьного здания вышла женщина в мужском ватнике, слишком большом для неё, и старой шерстяной юбке. Волосы спрятаны под серым платком, лицо худое, под глазами тёмные круги. Она держала за руку девочку и что-то говорила пожилому красноармейцу, показывая на задний двор.

Потом повернулась.

Посмотрела на Александру.

И застыла.

Александра успела сделать ещё два шага, прежде чем поняла, что женщина смотрит именно на неё.

— Лидка? — произнесла та.

Слово прозвучало негромко, но Александра остановилась.

Надя тоже.

Женщина отпустила руку девочки.

— Господи… Лидка Ветрова?

Она пошла быстрее. Потом почти побежала, споткнулась о кусок доски и всё равно продолжила.

Александра не успела решить, что делать.

Женщина обняла её.

Не осторожно, не спрашивая, можно ли, и не так, как люди обнимали знакомого бойца после долгой разлуки. Она схватила Александру обеими руками, прижала к себе и засмеялась сквозь слёзы.

— Ветерок, ты живая! Я думала, тебя уже… Мне сказали, ваш полк где-то здесь, но я не поверила. Господи, какая ты худая.

Прозвище ударило раньше смысла.

Ветерок.

На секунду исчезла улица.

Перед глазами появился деревянный школьный коридор, залитый жёлтым осенним светом. На подоконнике лежали тетради. Чья-то рука, молодая и веснушчатая, держала белый кусок мела. Возле двери висел синий шерстяной шарф, и женщина с таким же голосом смеялась:

«Ветерок, опять форточки открыла? Дети замёрзнут раньше, чем поумнеют».

Образ исчез.

Александра почувствовала запах.

Мел.

Не настоящий, потому что на улице пахло дымом, снегом и мокрой одеждой. Но тело помнило белую пыль на пальцах и сухой школьный воздух.

Она стояла неподвижно.

Женщина отстранилась и сразу заметила выражение лица.

— Лидка?

Александра не знала её.

Совсем.

Ни имени.

Ни того, откуда взялось «Ветерок».

Ни почему молодое тело на секунду узнало объятие раньше разума.

— Простите, — сказала она.

Женщина перестала улыбаться.

— Ты чего?

Надя шагнула ближе.

— Она после ранения плохо помнит.

— Какого ранения?

Александра посмотрела на Надю. Та поняла и замолчала.

Женщина взяла Александру за руки.

— Это я. Аня. Анна Сергеевна Ларионова. Мы вместе в школе работали. До того, как я сюда к мужу переехала. Лидка, ну ты чего?

Имя ничего не дало.

Только когда Анна произнесла «школа», снова мелькнуло что-то короткое: класс, низкие парты, запах мокрых валенок, детский смех. В дальнем углу кто-то пел «Катюшу» слишком громко и мимо нот. Молодая женщина возле доски пыталась не смеяться.

Александра вытащила руки осторожно.

— Я знаю, кто такая Лидия Ветрова, — сказала она. — Но часть памяти после ранения исчезла. Особенно то, что было до войны.

Фраза уже стала почти привычной. Она объясняла слишком многое и одновременно ничего.

Анна смотрела на неё долго.

— Совсем не помнишь?

— Обрывками.

— Меня?

Александра могла соврать.

Сказать, что лицо знакомо, что имя вот-вот вернётся. Так было бы легче.

— Нет.

Анна опустила глаза.

Боль на её лице появилась быстро и так естественно, что Александра почувствовала себя виноватой, хотя не делала женщине ничего. Перед ней стоял человек, который несколько месяцев или лет знал Лидию, смеялся с ней, работал в одной школе и теперь получил обратно знакомое лицо с пустым взглядом.

— Ясно, — сказала Анна. Она попыталась улыбнуться, но не получилось. — Значит, опять знакомиться будем.

Эта простая фраза ударила сильнее слёз.

Александра кивнула.

— Придётся.

Надя стояла рядом необычно тихо. Она уже видела фотографию Лидии, тетрадь, записи и несколько обрывков телесной памяти. Но живой человек из прошлого оказался другим. Бумага не ждала ответа. Фотография не замечала, что на неё смотрит незнакомая женщина.

Анна первой пришла в себя.

— Вы в школе будете? Там люди собрались. Немцы перед уходом часть дома подожгли, но класс цел. Я детям воду раздаю.

— У нас ещё задача, — сказала Александра. — Потом зайду.

— Обязательно.

Анна снова посмотрела на неё с тем выражением, которое Александре уже не нравилось. Она искала прежнюю Лидию в движениях, голосе и лице.

— Ты говоришь иначе.

— После ранения многое иначе.

— Да уж.

Анна хотела добавить что-то ещё, но рядом появился Колесов.

— Ветрова, Крылова. К промежуточному посту. Громов приказал после проверки дороги доложить.

Анна отступила.

— Иди. Я никуда не денусь.

Александра уже собиралась уйти, когда женщина вдруг сказала:

— Шарф твой у меня остался.

Она остановилась.

— Какой?

— Синий. Тот, который ты зимой в школе носила. Ты у меня в прошлом году забыла, а потом всё собиралась забрать. Я с собой увезла, когда к Василию сюда переехала.

Перед глазами снова вспыхнул синий цвет.

Шерсть на шее.

Чьи-то пальцы завязывают узел.

Снег за школьным окном.

И голос отца, который говорит, что шарф слишком яркий для леса.

Александра схватилась за ремень винтовки.

Надя заметила.

— Что?

— Ничего.

Образ уже исчез.

— Потом покажешь, — сказала Александра Анне.

Женщина кивнула.

Путь до промежуточного поста занял двадцать минут, но Александра почти не замечала дороги. Надя несколько раз начинала говорить и передумывала. Только когда деревня осталась позади, девушка спросила:

— Ты правда её не помнишь?

— Нет.

— А когда она сказала «Ветерок»?

Александра посмотрела на неё.

— Почему спрашиваешь?

— Ты изменилась. На секунду.

— Вспомнила коридор. Мел. Шарф. Больше ничего.

Надя некоторое время шла молча.

— Это память Лидии?

— А чья ещё?

— Не знаю.

— Я тоже.

И именно это было хуже всего.

В первые дни после пробуждения Александра могла относиться к телу как к чужой оболочке. К молодой машине, в которой оказалась заперта взрослая женщина с собственными воспоминаниями. Потом начали приходить куски Лидии: страх при голосе Дроздова, рука с ожогом, лампа, сторожка, знакомое положение винтовки. Всё это можно было объяснять следами мозга, физической памятью, последствиями травмы — чем угодно, что позволяло отделить «её» от «не её».

Теперь тело узнало прозвище.

Узнало запах мела, которого рядом не было.

Узнало шарф, до того как Александра поняла, что его когда-то носила Лидия.

Граница становилась менее удобной.

Громов ждал у промежуточного поста. Он выслушал доклад о немецкой точке, отметил выбор Нади и не стал подробно комментировать. Только посмотрел на Александру, когда Колесов описал попадание в каменную стену.

— Значит, решение Крыловой сработало.

— Один раз, — ответила Александра.

Надя рядом кашлянула.

— Второй.

— Что второй?

— Вчера у дуба.

— Это было не окончательное назначение позиции.

— Удобно.

Громов усмехнулся.

— Хорошо. Засчитаем полтора.

Надя осталась довольна.

Александра рассказала про Анну уже после основного доклада.

Выражение лица Громова изменилось.

— Знала Лидию до войны?

— Работали вместе в школе.

— Давно?

— Пока не спрашивала.

— Савельеву нужно сообщить.

Александра почувствовала раздражение.

— Почему сразу Савельев?

— Потому что человек может подтвердить вашу довоенную биографию.

— Я не на допросе.

— Вы — нет. Обстоятельства вокруг вас всё ещё проверяются.

— Анна пережила оккупацию. Теперь первым делом к ней придёт Особый отдел и начнёт выяснять, кем была её знакомая?

Громов посмотрел спокойно.

— Савельев умеет разговаривать с гражданскими.

— Особенно мягко.

— Вы давно на него злитесь больше по привычке.

Это тоже было правдой, поэтому спорить хотелось сильнее.

— Я сама сначала поговорю.

— Без него?

— Да.

— Почему?

Александра не сразу нашла ответ.

— Потому что это моя жизнь.

Громов задержал взгляд.

— Ваша?

Она почувствовала, как слово возвращается.

Моя.

Школа Лидии.

Подруга Лидии.

Шарф Лидии.

Жизнь Лидии.

— Вот именно, — сказала Александра. — Поэтому сначала хочу понять сама.

Громов не давил.

— Хорошо. Но если всплывёт что-то, связанное с немцами или довоенными документами, Савельев узнает сразу.

— Договорились.

Они вернулись в Лозовую после окончательной зачистки дороги. К вечеру там уже появился временный командный пункт батальона, связисты протянули линию, а в школьном здании разместили часть жителей и раненых, которых пока не успели отправить дальше.

Школа сохранилась удивительно хорошо.

Один угол крыши пробит, несколько окон закрыты досками, в коридоре лежали обломки штукатурки. Но классные комнаты уцелели. На стенах висели карты, таблица умножения и рисунки детей. Немцы использовали одну комнату как склад, поэтому парты были сдвинуты к стене. В другой жили солдаты. На доске сохранилась немецкая надпись, частично стёртая мокрой тряпкой.

Александра вошла внутрь.

Запах ударил почти сразу.

Мел.

Настоящий.

Сухая пыль лежала возле доски. Кто-то из детей нашёл кусок и рисовал на полу дом.

Александра остановилась.

Класс на секунду изменился.

Другие окна.

Длиннее комната.

На первой парте сидит мальчик с ободранным носом и прячет что-то под тетрадью. Молодые пальцы Лидии кладут мел на край доски.

«Саша, если у тебя под столом опять лягушка, я сама отнесу её твоей матери».

Смех.

Потом всё исчезло.

— Лидка?

Анна стояла в дверях.

Теперь без ватника, в тёмной кофте и той же юбке. В руках держала синий шерстяной шарф.

Александра смотрела на него.

Тело узнало сразу.

Не вспышкой.

Простым ощущением знакомой вещи.

Она взяла шарф.

Шерсть была грубой, местами вытертой. Один край заштопан ниткой другого оттенка.

— Ты сама зашивала, — сказала Анна. — Крючком за гвоздь зацепилась в учительской. Ругалась потом, что руки не для шитья.

Александра провела пальцем по шву.

В памяти мелькнул смех.

— Я была плохой учительницей?

Анна удивилась.

— С чего взяла?

— Руки не для шитья.

— Это не имеет отношения к детям.

Она села на парту.

— Ты была нормальной. Строгой иногда. Особенно если кто-нибудь обижал младших. Но дети тебя любили.

— Что преподавала?

Анна посмотрела так, будто вопрос всё ещё причинял боль.

— Младшие классы. В основном второй и третий. Иногда подменяла географичку, когда та болела. Педучилище закончила перед тем, как к нам приехать.

Александра села напротив.

— Когда?

— В тридцать восьмом. Я уже год работала.

— А потом ты переехала сюда?

— Весной сорокового. Вышла за Василия. Он отсюда.

— Где он?

Анна опустила глаза.

— На фронте. Письма не было с октября.

Александра не стала говорить ничего утешительного. В этой войне слова «вернётся» или «всё будет хорошо» стоили слишком мало и могли оказаться жестокостью.

— Расскажи про Лидию, — попросила она.

Анна подняла взгляд.

— Про тебя?

— Про неё.

Женщина нахмурилась.

— Ты всё время так говоришь.

— Как?

— Будто Лидия — другой человек.

Александра почувствовала, что Надя, стоявшая у двери, тоже замерла.

— После ранения иногда так проще.

Анна некоторое время смотрела.

— Хорошо. Что хочешь знать?

— Всё, что помнишь. Только не сразу.

— Тогда до утра не закончим.

— Начни с работы.

Анна улыбнулась.

И постепенно Лидия Ветрова начала появляться в комнате.

Не снайпер.

Не подозреваемая.

Не тело в снегу.

Молодая учительница двадцати трёх лет, которая в первый рабочий день перепутала тетради двух братьев и поставила одному чужую отметку. Девушка, открывавшая форточки даже зимой, за что и получила прозвище «Ветерок». Рыжая, которую дети однажды нарисовали на стенгазете с огромной красной косой до пола. Человек, способный полчаса спокойно объяснять задачу отстающему ученику, а потом сорваться на коллегу, если та называла мальчика тупым.

— Ты очень не любила, когда детей заранее списывали, — сказала Анна. — У нас был Петя Молоков. Читал хуже всех. Завуч сказала, что толку не будет. Ты с ним после уроков сидела почти месяц.

— Научился?

— Более-менее. Потом война началась.

Александра провела рукой по шарфу.

— Стрельба?

— Стреляла хорошо. Это все знали.

— Откуда?

— Отец.

— Он лесник?

— Да. Ты с ним с детства ходила. Не постоянно, конечно, но ружьё знала. Потом в Осоавиахим записалась. На соревнования ездила.

— Результаты?

— Я не помню цифры. Медаль какая-то была. Или значок.

— Ворошиловский стрелок?

— Да, кажется. Ты им страшно гордилась первые две недели, потом бросила в ящик.

Надя тихо засмеялась.

Анна посмотрела на неё.

— А ты кто?

— Надежда Крылова. Наблюдательница.

— Напарница?

Надя кивнула.

— Теперь да.

Анна посмотрела между ними.

— Значит, всё-таки снайпером стала.

Александра спросила:

— «Всё-таки»?

— Ты до войны говорила, что по людям стрелять не смогла бы.

Эта фраза заставила её замереть.

— Когда?

— Да много раз. После финской войны разговоры были. Мужики спорили. Ты сказала, что мишень — одно, зверь — другое, а человек совсем третье.

— Но на охоте стреляла.

Анна улыбнулась без веселья.

— Первый раз потом неделю ружьё не брала.

— Что случилось?

— Лет шестнадцать тебе было. Может, семнадцать. Отец взял на зайца. Ты попала, но не сразу насмерть. Он ещё дёргался.

Александра почувствовала холод в животе.

— И?

— Ты потом плакала.

— Я?

— Ну не я же. Отец добил, а ты домой пришла белая. Тётя Маша потом мне рассказывала, когда мы уже вместе работали. Ты сама страшно злилась, если вспоминали.

Тётя Маша.

Фотография.

Лидия рядом с отцом и женщиной.

Май сорокового.

Память вспыхнула.

Кухня.

Женская рука кладёт на стол миску.

Рыжая девушка сердито говорит: «Я не плакала».

Тётя Маша смеётся: «Конечно. Просто дождь шёл из обоих глаз».

Александра закрыла глаза.

— Лидка? — спросила Анна.

— Вспомнила кусок.

— Какой?

— Кухню. Тётю Машу.

Анна взяла её за руку.

На этот раз Александра не отдёрнула.

— Значит, не всё пропало.

Она не ответила.

Возможно, не всё.

Но вопрос оставался прежним: что именно возвращается и кому?

После Келлера Александру тоже трясло. Она видела лицо живого человека, в которого только что выстрелила, и понимала, что спортивная мишень никогда не готовила к этому. Тогда она считала реакцию своей — реакцией женщины из XXI века, впервые ранившей человека.

Теперь выяснялось, что Лидия тоже не была холодным стрелком.

И тело, возможно, помнило это.

Две разные жизни накладывались друг на друга так, что граница становилась всё менее различимой.

Анна продолжала говорить.

Осоавиахим.

Лыжи.

Школьные соревнования.

Отец, который учил определять следы зверя и направление ветра.

Никаких специальных диверсионных курсов.

Никакой тайной снайперской школы.

Никакого боевого опыта.

Лидия была хорошим стрелком для гражданской девушки и способным наблюдателем благодаря охоте. Именно поэтому её могли отправить на снайперскую подготовку после начала войны. Но человек, которого описывал Келлер, действительно не соответствовал прежней биографии.

Разговор мог закончиться спокойно.

Не закончился.

Анна вдруг сказала:

— Немцы тоже спрашивали.

Александра подняла голову.

— О чём?

— О тебе.

Надя перестала прислоняться к двери.

— Когда?

— Позавчера. Перед тем как ушли.

— Кто?

— Два немца и переводчик. Один офицер.

Александра почувствовала, как всё в комнате меняется.

— Что именно спрашивали?

Анна нахмурилась, вспоминая.

— Сначала фамилию. Лидия Ветрова. Рыжая. Двадцать пять лет. Работала учительницей. Отец лесник.

— Они это уже знали?

— Да. Не от меня.

— Фотография была?

— Нет. Бумага какая-то.

— Какие вопросы?

Анна начала перечислять.

Где Лидия училась.

Когда пришла работать в школу.

Состояла ли в Осоавиахиме.

Кто научил стрелять.

Как часто ходила на охоту.

Проходила ли военные курсы до войны.

Ездила ли куда-нибудь надолго.

Знала ли немецкий.

Были ли знакомые в армии, НКВД или милиции.

— Про отца много спрашивали, — сказала Анна. — Где сейчас, остался ли дома, кто ещё из родни.

— Что ты ответила?

Женщина напряглась.

— Что не знаю.

Александра увидела страх.

— Я не обвиняю.

— Они людей били.

— Понимаю.

— Я сказала только, что ты учительница и отец лесник. Это всё и так знали. Про Осоавиахим тоже у них бумага была.

— Как выглядел офицер?

Анна подумала.

— Не тот, который здесь стоял раньше. Этот приехал на машине вечером. Высокий. Худой. Лицо такое… узкое. Не старый. Лет сорок, наверное. Говорил мало.

Александра посмотрела на Надю.

Трофимов описывал похожего.

Не доказательство.

Но слишком близко.

— Он представился?

— Нет.

— Вайс?

— Не слышала.

— Что ещё спрашивал?

Анна опустила взгляд.

— Был странный вопрос.

Александра почувствовала напряжение.

— Какой?

— Они спросили, какой ты была до ноября.

— До какого ноября?

— Вот именно.

Анна посмотрела ей прямо в глаза.

— Офицер назвал число. Семнадцатое. Спросил: «Лидия Ветрова до семнадцатого ноября была такой же?» Переводчик плохо сказал. Я сначала не поняла.

В комнате стало очень тихо.

Александра слышала, как в соседнем классе ребёнок двигает парту.

— Такой же какой?

— Стрелком. Смелой. Жёсткой. Что-то такое.

— Что ответила?

— Что не знаю, какой ты стала. Я тебя с весны не видела.

Анна сжала её пальцы.

— Лидка, что было семнадцатого ноября?

Александра не ответила.

Ночь у сторожки.

Екатерина.

Выстрел в спину.

Ремень на шее.

Воронка.

И Александра, открывающая глаза в чужом теле.

Немцы искали границу.

Не просто биографию Лисицы.

Они уже знали дату, после которой Лидия Ветрова изменилась.

— Надя, — сказала Александра.

Девушка поняла.

— За Савельевым?

— Да.

Анна испугалась.

— Я что-то не то сказала?

— Нет. Всё правильно.

— Мне будут вопросы?

— Будут. Но ты ничего плохого не сделала.

Надя уже вышла.

Савельев приехал в Лозовую вместе с Громовым меньше чем через час. Александра подозревала, что капитан прибыл не по требованию Особого отдела, а потому что услышал фамилию Лидии и решил лично увидеть источник сведений. Нога позволяла ему ходить по деревне, но после дороги хромота снова стала заметной.

Анну Савельев действительно не допрашивал так, как Александра боялась.

Он сел напротив, снял фуражку и сначала спросил о немецких частях, стоявших в деревне. Потом постепенно перешёл к офицеру. Время приезда. Машина. Сколько человек. Переводчик. Какие бумаги. Какие вопросы.

Анна отвечала.

Иногда путалась.

Савельев возвращался к формулировке, но не давил.

Когда дошли до семнадцатого ноября, он попросил повторить точные слова.

— Он сам сказал число? — уточнил оперуполномоченный. — Или переводчик?

— Офицер показал пальцем на бумагу и сказал что-то. Переводчик потом: «До семнадцатого ноября». Я число запомнила.

— Почему?

— Потому что странно. Я же её с весны не видела.

— Что было написано на бумаге?

— Не знаю. Немецкий.

— Имя видели?

— «Lidia» вроде. И фамилия.

Савельев записал.

— Они забрали школьные документы?

Анна задумалась.

— В учительской шкаф ломали. Несколько папок унесли раньше. Не знаю, что именно.

— Журналы работников?

— Были личные карточки. Довоенные списки. Может, забрали.

— Осоавиахим?

— Документы хранились не здесь. В районе.

Савельев посмотрел на Громова.

Тот молчал.

— Кто ещё говорил с немцами о Ветровой?

— Староста. Ещё Марфа Ивановна из соседнего дома. Она отца Лидки знала.

— Она здесь?

— Да.

— Поговорим отдельно.

После разговора Анну отпустили. Перед уходом она остановилась возле Александры.

— Ты придёшь ещё?

— Приду.

— Я много могу рассказать.

— Не всё сразу.

Анна улыбнулась.

— Ты и раньше так говорила, когда я начинала сплетничать.

Александра замерла.

Женщина это заметила, но ничего не добавила.

Когда дверь закрылась, Савельев положил карандаш на стол.

— Теперь ситуация изменилась.

— Вайс, — сказала Александра.

— Вероятно.

— Трофимов описал похожего офицера.

— Да.

— И вопросы те же.

— Не совсем. Трофимова спрашивали о нынешнем поведении. Здесь — о довоенном.

Громов подошёл к доске.

— Значит, сравнивают.

Александра посмотрела на него.

— До и после.

Савельев кивнул.

— Именно.

— Семнадцатое ноября.

— Ночь нападения.

— Откуда немцы знают точную дату?

— Дроздов.

Ответ оказался очевидным.

Савельев продолжил:

— Он передавал сведения о Ветровой до попытки убийства. Возможно, сообщил, что она начала подозревать утечку. После её возвращения немцы получили сведения Келлера. Они знают: до семнадцатого ноября существовала одна Лидия Ветрова. После — человек с другими навыками и поведением.

— И хотят понять причину.

— Да.

Александра села за парту.

Впервые немецкий интерес перестал быть профессиональным комплиментом, которым можно было тайно наслаждаться.

Вайс приближался к вопросу Савельева.

Не «как хорошо стреляет Лисица».

А «почему она стала другой».

— Что у них может быть? — спросила она.

Савельев начал перечислять.

— Имя. Возраст. прежняя профессия. Сведения Дроздова о службе. Наблюдения Келлера. Телефонный перехват. Теперь — опрос гражданских. Возможно, школьные документы. Если родной район Ветровой остаётся под немцами, могут запросить записи Осоавиахима и людей, знавших семью.

— Отец.

— Да.

Александра почувствовала холод.

— Они могут добраться до него?

— Если он на оккупированной территории и жив.

— Мы не знаем.

— Пока нет.

Громов посмотрел на Савельева.

— Нужно предупредить дивизию.

— Уже сообщу. Но возможности ограничены. Мы не можем эвакуировать человека, местонахождение которого неизвестно, через немецкую территорию.

Александра сжала синий шарф.

Она забрала его у Анны и теперь держала на коленях.

Отец Лидии существовал для неё только на фотографии и в чужих рассказах. Но тело узнавало его голос в коротких вспышках. Человек мог быть жив. Мог находиться там, куда немецкий запрос придёт раньше любого советского предупреждения.

— Если Вайс получит довоенное дело, — сказал Громов, — что увидит?

Савельев посмотрел на Александру.

— То же, что я.

— Что именно?

— Несоответствие.

Александра подняла взгляд.

Оперуполномоченный говорил без обвинения.

— Лидия Ветрова: сельская учительница. Хорошая базовая стрелковая подготовка. Охотничий опыт. Осоавиахим. Никакого известного боевого опыта. После семнадцатого ноября: другие речевые обороты, другая манера поведения, знания, которых нет в прежней биографии, совершенно иной способ анализа.

— Вы уже давно это знаете.

— Да.

— И всё ещё оставляете в полку.

— Я установил, что вы не работаете на немцев.

— А Вайс этого не знает.

— Именно.

Александра посмотрела на шарф.

— Он решит, что меня подменили.

— Возможно.

— Или что существовала скрытая подготовка.

— Тоже возможно.

— А если поймёт, что ни одна версия не сходится?

Савельев не ответил сразу.

— Тогда будет продолжать искать.

Майор Конрад Вайс получил короткое донесение из Лозовой уже после наступления темноты. Помещение, которое немецкая штабная группа занимала на новом рубеже, раньше принадлежало лесничеству. На стенах висели пустые крючья, на полу лежала хвоя, а в печи горели документы, которые не успевали увезти дальше. Фронт двигался слишком быстро, чтобы офицеры могли позволить себе привычный порядок. Карты сворачивали ещё до окончания совещаний, автомобили держали носом на запад, а телефонный кабель прокладывали с пониманием, что через сутки его, возможно, придётся снова снимать.

Вайс прочитал показания переводчика и несколько минут молчал. В бумаге не было ничего сенсационного. Лидия Ветрова действительно работала сельской учительницей, состояла в Осоавиахиме, умела стрелять и ходила на охоту с отцом-лесником. Никаких сведений о специальной подготовке местная жительница не дала.

Адъютант стоял рядом и ждал.

— Этого недостаточно, — сказал Вайс.

— Запросить ещё жителей?

— Нет. Люди помнят плохо и рассказывают то, что считают важным.

Он положил рядом старую запись Келлера.

До семнадцатого ноября — обычная советская стрелок с подходящей для снайпера гражданской подготовкой.

После — женщина, которая за несколько дней распознаёт несколько способов наблюдения, меняет работу пары и ведёт себя не так, как описывали прежние источники.

Вайс не считал это чудом.

Чудеса плохо работали в разведке.

Значит, где-то существовала информация, которой ему не хватало.

— Отправьте запрос в районную комендатуру, — сказал он. — Нужны школьная карточка, сведения о педагогическом училище, списки Осоавиахима и всё, что можно найти по отцу.

Адъютант записывал.

— Срок?

Вайс посмотрел на карту фронта.

— Когда смогут. Мы отступаем быстрее, чем работает бумага.

— Родственников искать?

— Только через местные органы. Не тратить боевую группу.

— Цель по-прежнему захватить?

Вайс помолчал.

— Если возможность появится без ущерба основной задаче. Пока наблюдать.

Он вернул бумагу.

Вопрос «кто обучил Лидию Ветрову» всё ещё оставался разумным.

Просто теперь майор впервые допустил, что вопрос может быть поставлен неправильно.

В Лозовой Громов нашёл Александру уже после разговора с Савельевым. Она стояла в пустом классе у окна. Шарф лежал на учительском столе, а рядом валялся кусок мела.

Капитан вошёл без стука.

— Савельев уехал к начальнику штаба.

— Знаю.

— Анну больше сегодня не тронут.

— Он её и не трогал.

Громов остановился.

— Значит, признаёте.

— Что?

— Савельев умеет разговаривать с людьми.

Александра посмотрела на него.

— Не портите момент.

Он усмехнулся и подошёл к столу.

— Ваш шарф?

— Лидии.

— Опять.

Она провела пальцами по синей шерсти.

— Сегодня женщина обняла меня и ждала, что я обниму её как старая подруга. Я не знала даже имени.

Громов молчал.

— Потом она начала рассказывать, — продолжила Александра. — И я иногда вспоминала. Не как свои воспоминания. Просто картинка, запах, ощущение. Я знаю, что этот шарф знаком телу. Знаю, как мел лежал в руке. Иногда слышу чужой голос.

— Лидии?

— Наверное.

Она посмотрела на него.

— И теперь ты хочешь меня поцеловать?

Вопрос прозвучал неожиданно даже для неё.

Громов не отвёл взгляд.

— Сейчас?

— Вообще.

Он понял.

Александра села на край стола.

— У этого тела была жизнь до меня. Друзья. Дети в классе. Отец. Тётя. Она могла кого-то любить. Могла выйти замуж. Могла захотеть детей. Потом она умирает или исчезает — я до сих пор не знаю, что произошло, — а я прихожу и начинаю жить вместо неё.

Громов стоял рядом.

— И?

— И я не понимаю, имею ли право строить свою жизнь её руками.

Она подняла ладони.

Молодые.

Веснушчатые.

Не те, которыми управляла сорок один год.

— Когда ты целуешь меня, я отвечаю. Это я. По крайней мере, думаю, что я. Но тело тоже реагирует. А теперь выясняется, что оно помнит шарф и мел. Откуда мне знать, что ещё оно помнит?

Громов долго не отвечал.

Александра почти ждала красивой фразы.

Что тело теперь её.

Что Лидия наверняка хотела бы, чтобы она жила.

Что прошлое неважно.

Он не сказал ничего такого.

— Не знаю, — произнёс капитан.

Она неожиданно рассмеялась.

— Очень полезно.

— Вы хотели правду.

— Да.

— Прежнюю Лидию я видел. Несколько раз разговаривал. Знал как хорошего стрелка и наблюдателя. Близко не знал.

— А меня?

Громов посмотрел на неё.

— Вас знаю лучше.

— За две недели?

— Они были насыщенные.

Александра улыбнулась, но быстро перестала.

— Это не отвечает на вопрос.

— Я не могу ответить за Лидию. И не могу объяснить, где она сейчас. Могу сказать только про себя.

Он подошёл ближе.

— Я жду с выхода женщину, которая спорит со мной о приказах, учит Крылову и сейчас держит чужой шарф так, будто боится его присвоить.

Александра почувствовала, как горло сжимается.

— Это я?

— Та, которую я знаю.

— Очень осторожная формулировка.

— После Савельева иначе уже не получается.

Она снова рассмеялась, тише.

Громов не касался её.

Именно это оказалось важнее.

Он мог сделать шаг, закрыть разговор поцелуем и на несколько минут превратить сложность в обычное желание. Вместо этого оставался рядом и позволял вопросу остаться без ответа.

Александра сама протянула руку.

Коснулась его пальцев.

— Я не отказываюсь от тебя.

— Я не спрашивал.

— Ты всё равно слишком довольный.

— Не заметил.

— Хромаешь меньше.

— Это медицина.

Она сжала его руку.

— Мне нужно время.

— У нас его мало.

— Очень ободряюще.

— Я не сказал, что тороплю.

Они стояли рядом несколько секунд.

Потом снаружи раздался голос Нади.

— Александра! Савельев вернулся!

Громов закрыл глаза.

— У неё редкий талант.

— Она наблюдательница.

— Очень хорошая.

Александра отпустила его руку.

— Идём.

Савельев ждал в соседнем классе с новым листом.

На этот раз бумага была советской — перевод немецкого документа, найденного разведчиками среди брошенных бумаг на промежуточной точке связи. Оригинал представлял собой короткое служебное сообщение, которое немцы не успели уничтожить полностью.

Александра взяла перевод.

Запрос касался Лидии Ветровой.

Не Лисицы.

Не советского снайпера.

Не текущей пары.

Там стояло полное имя, примерный возраст и прежняя профессия.

Ниже — список требуемых сведений.

Школьные документы.

Подготовка в Осоавиахиме.

Семья.

Охотничий опыт.

Поездки и длительные отсутствия до войны.

Военные или специальные курсы.

Внизу стояла отдельная строка:

«Сведения требуются за период до 17.11.41».

Александра прочла дважды.

Надя стояла рядом.

Громов молчал.

Савельев смотрел на неё внимательно.

— Теперь это уже не показания одной женщины, — сказал он. — Запрос существует.

Александра положила лист.

— Они ищут Лидию до сторожки.

— Да.

— Хотят сравнить.

— Да.

— Вайс?

— Фамилии в документе нет. Но по времени и характеру вопросов вероятность высокая.

Она снова посмотрела на дату.

Семнадцатое ноября.

Для всех остальных это был день нападения на двух советских девушек.

Для Александры — день рождения в чужом теле.

И человек по другую сторону фронта уже понял, что именно там проходит граница.

Он пока не знал, что произошло после неё.

Но впервые искал ответ в правильном месте.