К пятому дню Александра снова начала смотреть на штабные двери так, будто за одной из них непременно сидел человек, аккуратно переписывающий немецким карандашом всё, что слышал по-русски. Привычка вернулась незаметно. Сначала она просто отмечала, кто входит в оперативную комнату, потом запоминала, какие связные выходят после совещаний, а утром поймала себя на том, что рассматривает руки нового телефониста и пытается понять, почему тот слишком долго держал трубку после окончания разговора. Никакого ожога возле большого пальца, сломанной подковы или тетради мёртвой девушки на этот раз не существовало. Только несколько немецких групп, которые слишком часто оказывались там, где «Лисица» собиралась работать.

Вчера наблюдатель ждал возле двух наиболее удобных позиций напротив дуба. За день до этого немецкие стрелки заранее приготовили точки вокруг поля, где оставили Трофимова. Ещё раньше человек в Красном Лугу выбрал место, из которого видел три возможных укрытия советской снайперской пары. Каждый отдельный случай Савельев мог объяснить грамотным наблюдением, знанием местности и обычной осторожностью противника. Вместе они складывались в картину, которая Александре не нравилась значительно сильнее.

Дроздов тоже не знал всего заранее. Он получал куски сведений, видел рабочие кальки, слушал разговоры, пользовался часовней и тайником. Немцы не угадывали координаты из воздуха — им помогал человек внутри штаба. Теперь Вайс или тот, кто работал по его методам, снова слишком часто ждал Лисицу там, где она ещё не успевала устроиться, и прежний опыт говорил простую вещь: если противник знает больше, чем способен увидеть, нужно искать того, кто ему рассказал.

Александра стояла возле комнаты связи и смотрела, как телефонист записывает время окончания разговора. Парень был новым, присланным два дня назад после ранения прежнего дежурного. Худой, бледный, с привычкой прикусывать нижнюю губу, когда линия начинала трещать. Он закончил передачу, несколько раз ударил по рычагу аппарата и позвал техника.

— Опять северная линия пропадает, — сказал он, не замечая Александру. — До батальона ещё слышно, дальше будто землю жуёт.

Техник наклонился к аппарату.

— Вчера кабель два раза перебило. Что ты хочешь?

— Чтобы немцы подождали, пока мы починим.

— Тогда напиши им просьбу.

Телефонист усмехнулся и вернулся к журналу.

Ничего подозрительного.

Именно это раздражало сильнее всего. Дроздов тоже долго не выглядел человеком, который убивает напарниц, передаёт координаты и прячет немецкий пропуск под одеждой. Вежливый, грамотный штабной офицер, объясняющий каждое действие разумно. Александра уже знала цену внешней обычности и теперь с трудом заставляла себя не превращать её отсутствие в доказательство.

— Если собираетесь арестовать Сомова за плохую связь, предупредите заранее, — произнёс Савельев за спиной. — Мне придётся искать нового телефониста, а их и так не хватает.

Александра обернулась. Оперуполномоченный стоял возле стены с двумя папками под мышкой. Он, как обычно, двигался тихо и появлялся именно в тот момент, когда человек начинал думать что-то, чего не хотел бы объяснять Особому отделу.

— Я просто смотрю, — ответила она.

— Вы обычно так говорите перед тем, как вмешаться.

— За последние дни немцы трижды заранее подготовились к нашему появлению.

— Четырежды, если считать поле с Трофимовым.

— Тем более.

Савельев посмотрел на телефониста, затем снова на Александру.

— И решили начать с человека, который чинит повреждённую линию?

— Решила начать со связи.

— Не начинайте.

Он развернулся к коридору.

— Громов ждёт.

Комната ПНШ-2 теперь находилась не в старой школе, а в бывшем доме председателя сельсовета, освобождённом вместе с деревней два дня назад. Штаб постепенно двигался вслед за полком, оставляя прежние помещения связистам и тыловым службам. Дом был маленьким, одноэтажным, с низкими потолками и печью, которая дымила при каждом порыве ветра. На стене висел портрет, снятый с рамы и повёрнутый лицом к брёвнам. Немцы использовали раму для своей карты, а советские писари не успели вернуть прежнего хозяина стены на место.

Громов стоял над столом. Перед ним лежали пять карт, наложенных одна на другую, и несколько донесений. Рядом находилась Надя. Девушка держала карандаш и ставила маленькие крестики в местах последних немецких наблюдений.

— Ещё один крест, — сказал Громов, когда Александра вошла. — Вчера у деревни Малые Ключи сапёры заняли чердак каменного дома. Через двадцать минут немецкая пуля прошла через щель, которую они только начали расчищать. До этого из дома никто не выглядывал.

— Кто знал, что они пойдут на чердак? — сразу спросила Александра.

— Командир сапёрной группы решил на месте.

— Передавал?

— Нет.

Александра подошла ближе.

— Значит, наблюдали движение внутри.

— Возможно. Или дом заранее считался вероятной точкой.

— Слишком часто у них «заранее считается».

Громов выпрямился. Сегодня он почти не хромал, пока стоял, но при первом шаге нога всё равно выдала рану. Александра заметила и ничего не сказала. Последние несколько дней капитан действительно слушал фельдшера чаще, чем раньше, а требовать невозможного даже от Громова было бесполезно.

— Поэтому и собрали карты, — сказал он. — Савельев проверил, какие сведения проходили через штаб.

Оперуполномоченный положил папки на стол.

— Начнём с неприятного. Точных позиций «Лисицы» в документах нет.

— Я это знаю, — ответила Александра.

— Знаете не всё. После истории с Дроздовым Громов изменил порядок постановки задач. В журнале указывается широкий сектор, время выхода и цель наблюдения. Окончательное место выбираете вы с Крыловой уже на местности. Назад до окончания выхода ничего не передаёте, если не требуется огневая поддержка.

Надя кивнула.

— Так было в Красном Лугу, у поля и вчера возле дуба.

— Значит, утечка касается не точной позиции, а сектора, — сказала Александра. — Человек сообщает немцам задачу, они уже внутри сектора определяют вероятные места.

Савельев не стал спорить.

— Такая версия возможна. Поэтому проверил доступ к широким задачам.

— Кто знал?

— Начальник штаба, Громов, командир разведывательного взвода, Колесов, вы, Крылова и дежурный писарь, оформляющий выход. Иногда связной получает название сектора, но не цель.

— Уже семь человек.

— Включая вас и Крылову.

Надя недовольно посмотрела на него.

— Мы были на месте.

— Я перечисляю круг, а не обвиняю.

Александра провела пальцем по карте.

— Если кто-то передаёт только сектор, этого достаточно Вайсу, чтобы подготовить несколько точек.

— Достаточно, — согласился Савельев. — Но есть проблема.

— Какая?

— В двух случаях широкую задачу немцы тоже не могли знать заранее.

Он вытащил первый лист.

— Красный Луг. Первоначально Лисицу собирались отправить на южную дорогу. За час до выхода поступило донесение о движении у восточного дома, и Громов изменил сектор устно. В журнале исправление внесли после вашего ухода. В комнате находились только Громов, Колесов, Крылова и вы.

— Колесов мог передать.

— Мог.

Надя сжала карандаш.

— Он не предатель.

— Дроздова тоже долго считали хорошим офицером, — спокойно напомнил Савельев. — Личные убеждения не закрывают версии.

— Но вы не думаете на Колесова, — сказала Александра.

— Пока нет причин выделять его отдельно.

Он положил второй лист.

— Вчерашний дуб. Задачу поставили на старую стрелковую точку у дороги. Вы уже на месте решили сначала проверить сад и изменили подход. Ни Колесов, ни Громов не знали, где именно ляжете. Немец всё равно наблюдал три вероятных позиции.

— Потому что видел сектор.

— Сектор большой. Почти полтора километра. Подготовить наблюдение за каждым возможным укрытием невозможно.

— Но он выбрал лучшие.

Савельев посмотрел на неё.

— Именно.

Александра почувствовала, как раздражение меняет направление. Утечка всё ещё оставалась возможной, но в словах Савельева уже появлялся другой вывод, и ей не нравилось, куда он ведёт.

— Вы хотите сказать, что немцы не получают сведения из штаба.

— Я хочу проверить.

— Как?

Громов развернул новую карту.

— Сегодняшняя задача. Восточная окраина Ольховки. Немцы отошли из деревни ночью, но оставили огневые точки у дороги к мосту. Вчера там пропал связной, сегодня утром по сапёрам сделали два выстрела.

— Кто знает задачу?

— Сейчас — мы четверо, начальник штаба и Колесов.

— Снова достаточно.

— Точный сектор никто не получит, — сказал Савельев. — Формально группа идёт проверить всю восточную окраину. Колесов узнает только границы уже после выхода за промежуточный пост. Окончательную позицию выбираете вы и Крылова. Не записываете, не передаёте, не обсуждаете со связными.

— И если немцы снова готовы?

— Тогда точную позицию им никто отсюда сообщить не мог.

— Но широкий район всё равно известен.

— Весь батальон движется через Ольховку. Это не секрет. Немцы и так знают, что мы проверим дорогу.

Александра посмотрела на карту.

— То есть вы не проверяете утечку. Вы исключаете необходимость в ней.

— Именно.

Надя перестала ставить крестики.

— А пленный со вчерашнего выхода?

Савельев кивнул.

— Его допрашивают. Пока говорит мало. Молодой ефрейтор, придан наблюдательной группе. Утверждает, что получил готовую схему с тремя вероятными советскими позициями. Кто её составил, не знает.

— Вайс? — спросила Александра.

— Фамилию не слышал. Командир говорил только о «специалисте из корпуса» или «офицере, который изучает русских стрелков». Перевод неточный.

— Значит, подтвердил систему.

— Подтвердил, что ему дали схему и приказ смотреть, откуда появится пара. Не подтвердил источник сведений.

Громов постучал по карте Ольховки.

— Сегодня узнаем больше.

Александра смотрела на восточную окраину. Дорога шла к небольшому мосту через замёрзший ручей. С северной стороны — несколько дворов и каменная коптильня. С южной — старый овраг, сад и длинный сарай. Если требовалось контролировать мост, хорошие позиции действительно можно было перечислить заранее.

Слишком хорошие.

— Хорошо, — сказала она. — Идём.

Громов посмотрел внимательнее.

— Без спора?

— Пока нет.

— Тогда жду позже.

Выход назначили на полдень. Ольховка находилась примерно в четырёх километрах западнее нового штаба. Дорога проходила через освобождённые дворы, потом спускалась к ручью. Снег ночью стал глубже, под ним скрывалась грязь, поэтому люди шли медленно, иногда проваливаясь почти по колено.

Колесов получил сектор уже за последней советской заставой. Савельев лично передал ему сложенный лист без точной точки наблюдения. Сержант прочёл, сжёг бумагу в металлической кружке и только после этого посмотрел на Александру.

— Особый отдел решил, что я передаю немцам твои любимые кусты?

— Пока только проверяет, кто им передаёт.

— Отлично. Всю жизнь мечтал участвовать в следственном опыте зимой.

— Можешь отказаться.

— Тогда Савельев решит, что испугался.

— Разумно.

Колесов фыркнул.

— Вы с ним друг друга стоите.

Надя шла рядом и молчала. Она выглядела сосредоточенной больше обычного. После слова «второстепенная» девушка не стала демонстративно доказывать собственную значимость. Наоборот, говорила меньше, смотрела больше и несколько раз сама останавливала группу возле подозрительных следов, не ожидая команды Александры.

Перед Ольховкой они спустились в неглубокую балку. Деревня лежала впереди, растянутая вдоль ручья. Восточная часть сохранилась лучше остальных. Несколько домов стояли целыми, из одного даже поднимался слабый дым — возможно, там прятались жители или советские бойцы уже успели затопить печь. Мост был деревянным, узким, с повреждёнными перилами. Немцы не взорвали его полностью, только сняли несколько досок и оставили у подходов мины.

Сапёры работали ниже, скрытые берегом.

Колесов показал границы задачи.

— От каменного дома до южного сада. Дорога и мост. Вчера стреляли отсюда, — он указал на западный склон за ручьём, — но точка могла быть ближе.

Александра осмотрела местность.

Хорошие позиции появились сразу.

Первая находилась в каменной коптильне на северной окраине. Толстые стены, узкое окно, тёмный фон, возможность уйти через задний двор. Из неё прекрасно просматривался мост и западный склон. Любой современный инструктор назвал бы её почти идеальной.

Вторая — под корнями большой липы южнее дороги. Дерево вывернуло взрывом, корни создали естественное укрытие, снег закрывал подход, а за спиной начинался овраг, удобный для отхода. Обзор хуже коптильни, но позиция почти не выделялась.

Третья — низкая дренажная канава возле развалившегося погреба. Оттуда мост был виден только частично, работать приходилось сбоку, лёжа под неудобным углом. Зато никто, выбирающий лучшую точку, не поставил бы её первой.

Александра смотрела по очереди.

— Коптильня, — сказал Колесов. — Стена хорошая.

— Слишком хорошая, — ответила она.

— Опять?

— Сегодня именно это проверяем.

Надя посмотрела на липу.

— Корни тоже хорошие.

— Да.

— Значит, берём погреб?

Александра повернула к ней голову.

— Почему именно его?

— Потому что он хуже.

— Это пока не достаточная причина.

— Но если Вайс ждёт лучшие, пусть ждёт.

— И если из-за плохого обзора пропустим настоящего стрелка?

Надя не ответила сразу.

— Тогда позиция должна быть не плохой. Достаточной.

Слово Александра запомнила.

Достаточной.

Не лучшей.

Они подошли к погребу через балку. Колесов оставил рядом одного разведчика, остальные ушли проверять северные дворы. Александра и Надя устроились в канаве. Положение действительно оказалось неудобным. Земля давила в рёбра, правый локоть постоянно съезжал по льду, окно между досками моста и кустами было узким. Но западный склон, дорогу и часть сада всё-таки можно было видеть.

— До моста двести восемьдесят, — сказала Надя.

— Двести семьдесят.

— Западный дом четыреста девяносто.

— Пятьсот примерно.

— Липа от нас сто десять.

— Сто пять.

— Коптильня сто шестьдесят.

Александра посмотрела на неё.

— Ты уже меряешь наши позиции.

— Хочу знать, куда будут стрелять.

Они ждали.

Сапёры продолжали работать у моста. Иногда стучал металл, слышались короткие команды. Советские бойцы появлялись на дороге, но старались не задерживаться.

Первые полчаса ничего не происходило.

Потом на западном склоне показался немец.

Он возник в окне небольшого дома, стоявшего чуть выше ручья. Не целиком. Сначала край каски, затем плечо и часть винтовки. Человек двигался осторожно, но достаточно заметно, чтобы опытный наблюдатель нашёл его без труда.

— Цель, — сказала Надя.

— Вижу.

Немец исчез.

Через несколько минут появился снова.

На этот раз показал больше лица.

Расстояние около пятисот метров. Выстрел возможен. Ветер слабый. Позиция Александры неудобна, но винтовка пристреляна.

Она не поднимала оружие.

— Приманка? — спросила Надя.

— Возможно.

— Движется естественно.

— Да.

Человек в окне действительно выглядел живым. Не деревянный манекен, не плащ, набитый снегом. Он поправлял винтовку, поворачивал голову, иногда полностью исчезал.

— Если настоящий стрелок, — сказала Надя, — почему показывает себя до выстрела?

— Может наблюдать.

— Слишком долго.

— Или знает, что мы здесь и хочет, чтобы я стреляла.

Они продолжали смотреть.

Немец в третий раз появился у окна.

Александра положила палец на спуск, но пока не выбирала слабину.

В этот момент с северной стороны раздался выстрел.

Пуля ударила в коптильню.

Не в дорогу.

Не в сапёров.

В узкое окно, которое Александра выбрала бы первым.

Каменная крошка вылетела наружу.

Надя тихо вдохнула.

— Пустая позиция.

Через несколько секунд второй выстрел пришёл с другого направления.

Пуля ударила под корнями липы.

Точно в край естественной лежки.

Александра медленно отвела палец от спуска.

Немец в окне исчез.

— Они стреляют по местам, где нас нет, — сказала Надя.

— Да.

— Две лучшие точки.

— Да.

Разведчик рядом с ними прошептал:

— Откуда знали?

Александра смотрела на коптильню и липу.

Никто из штаба не знал, что она выберет. Даже Колесов узнал сектор уже после выхода. Немцы не получили точку по телефону и не увидели их движение к погребу. Они просто приготовили огонь по двум местам, которые хороший стрелок выбрал бы раньше остальных.

На западном склоне снова показался человек.

Теперь его задача стала понятна.

Он должен был заставить Лисицу выстрелить из коптильни или из-под липы. Немецкие контрснайперы держали обе позиции и ждали вспышки, движения или хотя бы реакции.

— Не стреляем, — сказала Александра.

— Даже если настоящий?

— Даже если настоящий. Его работа — показаться.

Надя посмотрела на север.

— Где контрснайпер?

— Один севернее. Второй южнее. Или один меняет точку.

— Время между выстрелами?

— Меньше десяти секунд. Скорее двое.

Она записала.

Колесов находился где-то за коптильней. Предупредить его нужно было без прямого крика. Разведчик передал условный знак через двор.

Александра продолжала наблюдать окно-приманку.

Человек больше не показывался.

Зато возле липы мелькнула ветка.

— Южный сектор, — сказала Надя. — Правее корней.

Александра перевела прицел.

В кустах ничего не было. Потом едва заметно изменился снег. Человек отползал или менял положение.

— Есть движение. Дистанция примерно триста пятьдесят от нас.

— Стрелять?

Александра могла попытаться. Цель не подтверждена, только смещение снега. Один выстрел по кустам выдаст настоящую позицию пары.

— Нет.

— Передаём Колесову?

— Да. Пусть обходит через овраг.

Разведчик ушёл.

Они снова остались вдвоём.

Через несколько минут немецкий стрелок у липы сделал ещё один выстрел по пустой лежке. Возможно, проверял, не появилась ли там реакция. Потом замолчал.

Северная коптильня оставалась нетронутой после первого попадания.

— Если бы мы были там, — сказала Надя, — первый выстрел мог попасть.

— Мог.

— В тебя или в меня.

— Да.

— И никто не передал место.

Александра закрыла глаз на секунду.

— Никто.

Слово оказалось неприятным.

Утечка давала удобного виновного. Человека, которого можно найти, арестовать и перестать бояться. Если никакой утечки нет, значит, источник информации находился не в штабе.

Он находился в самой логике выбора.

Час спустя Колесов подал знак с юга. Разведчики нашли одну немецкую точку, но человек ушёл. На месте осталась свежая лежка и две гильзы. Вторая точка, северная, тоже оказалась пустой. Немцы не собирались вести долгий бой. Они проверили две вероятные позиции, не получили ответного выстрела и ушли раньше, чем их обошли.

Человек в западном окне исчез вместе с ними.

Дорога к мосту постепенно ожила. Сапёры продолжили работу, связные прошли через деревню. Задача была выполнена без единого выстрела Лисицы.

Однако Александра не чувствовала удовлетворения.

Она лежала в неудобной канаве и смотрела на две пустые точки, куда пришли немецкие пули. Коптильня — лучший обзор и защита. Липа — лучший фон и отход. Именно такие позиции она искала всю взрослую жизнь: сначала в спортивной стрельбе, потом в обучении, затем уже здесь, на войне. Удобное укрытие, устойчивая вкладка, сектор, возможность сменить точку, отсутствие силуэта на фоне неба.

Вайсу не требовалось знать Александру лично.

Достаточно знать, как думает хороший стрелок.

Надя продолжала наблюдать.

— Ты злишься, — сказала она.

— На кого?

— Не знаю. На себя, наверное.

— Почему?

— Потому что сначала выбрала коптильню.

Александра посмотрела на девушку.

— Я не выбрала.

— Посмотрела первой.

— Это не то же самое.

— Но если бы не сегодняшняя проверка, пошли бы туда.

Александра не ответила.

Надя была права.

Если бы задача оставалась обычной, они заняли бы коптильню. Александра проверила бы стену, фон, отход и назвала решение профессиональным. Через некоторое время немецкая пуля ударила бы в окно. Возможно, промахнулась. Возможно, нет.

— Вайс не читает мысли, — сказала Надя.

— Нет.

— Он просто знает, какие места хорошие.

— Да.

— Значит, можно выбирать другие.

— Не всё так просто.

— Почему?

— Потому что плохая позиция остаётся плохой. У неё меньше обзор, хуже устойчивость, слабее отход. Если ради неожиданности каждый раз ложиться в яму, немцу не придётся стрелять. Мы сами ничего не увидим.

Надя подумала.

— Тогда не плохую.

— А какую?

— Достаточно хорошую.

Александра вспомнила её слова перед выходом.

— Ты уже говорила.

— Потому что правильно.

— Очень скромно.

— Учусь у тебя.

Они оставались до вечера. Немцы больше не появлялись. Колесов проверил западный дом и обнаружил там простую систему: настоящий солдат, не манекен. Его задачей было показываться в окне и вовремя уходить через заднюю траншею. Он не имел снайперской винтовки, только обычный карабин. Две контрснайперские точки держали коптильню и липу.

На северной точке нашли небольшой колышек с зарубками. По нему, вероятно, заранее выставляли направление на окно коптильни. На южной — такую же отметку на корне. Расстояния были измерены до выхода советской пары.

— Давно готовили, — сказал Колесов. — Ещё когда держали деревню.

— Они знали местность, — ответила Александра. — Отходили и оставили точки на лучшие будущие позиции наших.

— Значит, где следующая деревня, там тоже всё приготовлено.

— Возможно.

Колесов тяжело посмотрел.

— Савельев вас всех испортил.

— Зато живы.

Возвращались в темноте.

На промежуточном посту их ждал связной с приказом немедленно явиться в штаб. Савельев и Громов уже собрали карты предыдущих выходов. К ним добавили Ольховку.

В комнате было жарко от печи. Снег на шинелях начал таять, вода капала на пол. Надя сняла шапку, волосы прилипли ко лбу. Александра положила винтовку у стены и подошла к столу.

— Доклад, — сказал Громов.

Она рассказала всё подробно. Три возможные позиции, выбор погреба, немец в окне, два выстрела по коптильне и липе, найденные лежки, колышки с зарубками.

Савельев слушал молча.

Когда Александра закончила, он спросил:

— Точную позицию у погреба кому-нибудь передавали?

— Нет.

— Колесов знал?

— Только после занятия.

— Связной?

— Нет.

— Штаб?

— Нет.

— Значит, сообщить её заранее было некому.

Александра сдержала раздражение.

— Я уже поняла.

— Нужно произнести вслух.

— Утечки точной позиции нет.

— Хорошо.

Надя посмотрела на карту.

— А широкого сектора?

Савельев ответил:

— Немцы знали, что полк будет проверять восточную окраину Ольховки. Это видно из самого движения частей. Для такого знания агент не нужен.

— Кто-то мог сообщить, что придёт Лисица.

— Мог. Но сегодняшняя схема не требовала этого. Они подготовили две точки, которые выбрала бы любая грамотная пара.

Александра посмотрела на него.

— Вы хотите сказать, что Вайс мог вообще не знать, что мы сегодня там.

— Именно.

Это оказалось ещё неприятнее.

Она успела представить немецкого офицера, целенаправленно строящего каждую ловушку вокруг рыжей женщины. Теперь Савельев спокойно убирал личную часть. Вайс или его люди готовили методику, рассчитанную на любого хорошего стрелка, а Лисица просто подходила под критерии.

— Но человек в окне ждал ответного выстрела, — сказала Надя.

— Да. От любого советского снайпера, который занял бы одну из очевидных точек.

— Тогда при чём здесь карточки о Лисице?

— При том, что отдельные группы могут одновременно решать две задачи. Задерживать продвижение и собирать сведения о конкретной паре, если она появится.

Громов разложил карты в ряд.

Красный Луг.

Поле Трофимова.

Дуб у дороги.

Ольховка.

На каждой он отметил лучшие возможные позиции советского наблюдения.

— Смотрите, — сказал капитан. — В Красном Лугу три точки: сарай, сосны, канава. Немец видел все три.

Он перешёл к полю.

— Здесь — две низины и корень у опушки. Наблюдатель контролировал движения к каждой.

Дуб.

— Прежняя немецкая стрелковая позиция сама была приманкой. Настоящий наблюдатель находился там, откуда видел ответные точки.

Ольховка.

— Коптильня и липа. Подготовлены заранее. Погреб хуже и потому не прикрыт.

Александра смотрела на карты.

Картина действительно складывалась.

Не линия передачи из штаба к немцам.

Не тайные координаты.

Набор профессиональных выборов.

— Он не знает, куда я пойду, — сказала она.

Савельев взял карандаш.

— Нет.

— Он отмечает, куда должен пойти хороший стрелок.

— Да.

Оперуполномоченный поставил три маленьких крестика в новом, ещё не использованном секторе.

— Обзор. Укрытие. Тёмный фон. Путь отхода. Ветер. Возможность видеть цель и не показываться самому. Вы ищете сочетание этих признаков. Он делает то же самое на карте, только раньше.

Александра почувствовала, как внутри поднимается упрямое сопротивление.

— Это не моя личная манера. Любой нормальный стрелок ищет такие условия.

— Именно.

— Тогда он не читает меня.

— Он читает профессию.

— Разница большая.

— Для результата небольшая.

Савельев говорил спокойно, но каждое слово забирало у Александры привычное преимущество. Современная подготовка всегда казалась тем, что отделяет её от людей 1941 года. Она лучше понимала некоторые принципы, иначе строила обучение, внимательнее относилась к вторичным признакам. Теперь выяснялось, что профессионализм оставляет след не хуже повреждённой подковы. Человек с другой стороны не обязан знать её биографию, если знает, какие решения примет подготовленный стрелок.

— В тире, — сказала Александра, — лучшая позиция и есть правильная.

Громов посмотрел на неё.

— Здесь не тир.

— Я давно заметила.

— Тогда почему каждый раз ищете идеальную?

— Потому что от неё зависит точность, безопасность и возможность уйти.

— А теперь ещё и предсказуемость.

Она повернулась.

— Что предлагаете? Лежать на открытом снегу ради неожиданности?

— Нет. Выбирать не лучшую позицию.

— Это звучит именно так.

— Достаточно хорошую.

Надя подняла глаза.

Александра заметила и посмотрела на неё.

— Ты уже заразила их формулировкой?

— Я ничего не говорила.

Громов продолжил:

— Если есть три точки, первая объективно лучшая, вторая немного хуже, третья терпимая, Вайс будет сильнее прикрывать первую и вторую. Иногда третья становится безопаснее именно потому, что неидеальна.

— Пока он не начнёт прикрывать и её.

— Тогда изменится расчёт.

— Значит, каждый выход превращаем в игру: где немец решил, что я решу, что он решил?

Савельев поднял руку.

— Вот это как раз ловушка. Не нужно угадывать все уровни. Достаточно понимать, что профессиональная очевидность тоже является информацией.

— Очень утешает.

— Я не занимаюсь этим.

Александра прошла к окну. Стекло было затянуто инеем по краям, в центре оставалось маленькое чистое пятно. Во дворе люди носили ящики, тянули кабель и готовили сани. Никто из них не выглядел человеком, только что потерявшим главное преимущество перед противником.

Преимущество никуда не исчезло, напомнила она себе. Умение видеть, стрелять и учить Надю всё ещё работало. Просто теперь его нельзя считать невидимым.

— Есть ещё один вывод, — сказал Савельев за спиной.

Александра не обернулась.

— Конечно.

— Если точной утечки нет, перестаньте рассматривать каждого телефониста как нового Дроздова.

Она медленно повернулась.

— Вы видели?

— Я вижу многое. По должности.

— Сомов слишком долго держал трубку.

— Потому что линия повреждена.

— Знаю.

— Хорошо. Тогда не ломайте человеку жизнь взглядом.

Надя спрятала улыбку.

Александра вернулась к столу.

— Значит, новый предатель не требуется.

— Пока нет признаков.

— «Пока».

— Полезное слово.

Громов сел, потому что нога наконец заставила его отказаться от стойкости. Он вытянул её чуть вперёд и продолжил:

— Следующая задача завтра утром. Немцы удерживают западный край деревни Лозовая. Нужно определить наблюдательную точку у дороги. Широкий сектор тот же принцип: точное место выбирается на местности.

— И мне предлагается взять не лучшую позицию.

— Вам предлагается не выбирать.

Александра не сразу поняла.

— Что?

Громов посмотрел на Надю.

— Окончательную позицию выберет Крылова.

В комнате стало тихо.

Надя перестала дышать на секунду.

Александра медленно повернулась к капитану.

— Это шутка?

— Нет.

— Она наблюдательница. Хорошая, но опыта меньше.

— Поэтому её выбор хуже предсказывается Вайсом.

— И хуже проверен.

— Вы проверите безопасность.

— Тогда окончательное решение всё равно моё.

— Нет.

Громов говорил спокойно, но в голосе уже появился тот оттенок, который означал приказ.

— Крылова выбирает точку. Вы имеете право отказаться только если видите непосредственную опасность: мину, прострел без укрытия, невозможность отхода или техническую непригодность. Не потому, что рядом существует место удобнее.

Александра почувствовала, как упрямство поднимается быстрее рассудка.

— Вы хотите доверить выбор позиции человеку, который ещё месяц назад не мог отличить четыреста метров от пятисот?

Надя побледнела, но ничего не сказала.

Громов посмотрел на Александру жёстко.

— Месяц назад вы не могли выстрелить в человека, который целился в вашу группу.

Удар оказался точным.

Александра замолчала.

— Крылова учится, — продолжил он. — Вчера она разрушила ваш вывод о дереве. Сегодня сама предложила достаточно хорошую позицию. Вайс строит модель вас. Если все решения по-прежнему принимаете только вы, модель работает.

— Я отвечаю за её жизнь.

— Она отвечает за вашу не меньше.

— Это не одинаково.

Надя наконец вмешалась. Она говорила тихо, но не отступала.

— Почему?

Александра посмотрела на неё.

— Потому что я опытнее.

— В стрельбе.

— И в выборе позиции.

— Вайс тоже так думает.

Последние слова изменили разговор.

Надя подошла к карте.

— На карточке я «второстепенная». В его вопросах решение принимает стрелок или наблюдатель. Пока чаще принимаешь ты. Значит, он ждёт твои варианты.

— Это не делает твой автоматически правильным.

— Не делает. Поэтому я объясню.

— А если ошибёшься?

— Тогда ты увидишь непосредственную опасность и остановишь.

— А если ошибка неочевидна?

— Тогда отвечу за неё.

Александра едва не усмехнулась.

— Очень легко сказать.

— Ты говорила так же перед первым выходом.

Громов наблюдал.

Савельев не вмешивался. Для него разговор был ещё одним опытом.

Александра посмотрела на Надю внимательнее.

Девушка стояла прямо, хотя пальцы на карандаше сжались. Она боялась. Не задачи и не немца — возможности принять решение, после которого кто-то может не вернуться. Но не пыталась спрятаться за Александру.

— Ты сама предложила? — спросила Александра.

Надя взглянула на Громова.

— Я сказала, что Вайс моделирует тебя, а не меня.

— И он сразу решил отдать тебе выбор?

— Не сразу.

Громов ответил:

— Мы обсудили с Савельевым.

— Без меня.

— В этом и смысл.

Александра почувствовала почти детскую обиду. Они обсуждали работу пары, её привычки и слабости, не пригласив ту, кто считала себя главным специалистом. Затем поняла, что именно эта реакция доказывает проблему.

Она привыкла быть центром решения.

Даже когда учила Надю, окончательный вывод оставляла себе.

Вайс видел Лисицу как одного рыжего стрелка и второстепенную помощницу.

Александра сама долго видела пару примерно так же, только называла это ответственностью.

— Как будет поставлена задача? — спросила она.

Громов понял, что прямого отказа не будет.

— Колесов ведёт группу к восточной части Лозовой. Широкий сектор задаётся по карте. После выхода на местность Крылова осматривает варианты и выбирает позицию. Вы оцениваете техническую возможность, но не предлагаете свою раньше.

— Даже если сразу вижу лучшую?

— Особенно тогда.

— И должна лечь туда, куда скажет она?

— Да.

Надя посмотрела на Александру.

— Если будет совсем плохо, скажешь.

— Очень щедро.

— Я тоже не хочу погибнуть только ради того, чтобы доказать самостоятельность.

Савельев наконец заговорил:

— Это не игра для Вайса. Если выбор Крыловой объективно непригоден, вы его меняете. Но формулировка «я бы выбрала лучше» не является основанием.

Александра прошла взглядом по карте Лозовой. Уже сейчас она видела несколько возможных точек. Чердак крайнего дома. Овраг возле колодца. Сарай с северной стороны. Мозг автоматически оценивал фон, направление ветра, путь отхода.

Завтра ей предстояло увидеть их и промолчать.

— Хорошо, — сказала она.

Надя не улыбнулась.

— Правда?

— Не заставляй повторять.

— Я просто проверяю.

Громов взял чистый лист и написал распоряжение.

— Тогда официально. На следующем выходе окончательный выбор позиции снайперской пары «Лисица» принимает красноармеец Крылова как наблюдатель. Красноармеец Ветрова отвечает за оружие, техническую пригодность и подтверждение угрозы.

Он поставил подпись.

Александра смотрела на бумагу.

До этого момента Надя принимала решения на позиции потому, что замечала деталь, спорила или останавливала выстрел. Теперь её право выбирать становилось приказом.

Не подарком.

Не проверкой девочки.

Частью работы пары.

— Дайте посмотреть карту ещё раз, — сказала Надя.

Громов развернул Лозовую.

Александра тоже наклонилась, но капитан закрыл рукой западный край.

— Нет.

— Что?

— Вы уже начали выбирать.

— Я просто смотрю.

— Будете смотреть завтра одновременно.

Надя усмехнулась.

— Товарищ капитан, можете карту дать мне отдельно.

— Именно так и сделаю.

Александра выпрямилась.

— Это уже заговор.

— Утечки нет, — напомнил Савельев. — Значит, можно заговорить внутри группы.

Они закончили разбор поздно.

Надя ушла с копией широкого сектора, закрытой в папке. Александре карту не дали. Это раздражало настолько, что она несколько раз пыталась убедить себя: дело не в недоверии к её дисциплине, а в чистоте опыта.

Получалось плохо.

Громов проводил её до двери.

— Сердитесь?

— Нет.

— Значит, очень.

— Я привыкла отвечать за решения.

— Теперь будете отвечать ещё и за то, чтобы дать принять их другому.

— Звучит удобно для командира.

— Никогда не говорил, что командование неудобно.

Она остановилась.

— Если Надя выберет позицию хуже, а немцы именно туда не подготовились, это ещё не докажет правильность подхода.

— Один выход ничего не докажет.

— Тогда зачем?

— Потому что модель меняется не после доказательства, а после первого другого решения.

Александра посмотрела на него.

— Вы уже говорите как Савельев.

— Работа рядом опасна.

Громов хотел отойти, но она задержала его за рукав.

— Вы действительно ей доверяете?

Капитан посмотрел на её пальцы, потом на лицо.

— Доверяю вам обеим достаточно, чтобы дать задачу. Не достаточно, чтобы перестать проверять.

— Очень романтично.

— Вы спрашивали профессионально.

— Возможно.

Он коснулся её запястья.

— Надя не должна стать второй вами.

— Я и не хочу.

— Хотите. Только лучше управляемой.

Александра отпустила рукав.

— Это несправедливо.

— Поэтому и сказал.

Она долго смотрела.

Потом выдохнула.

— Может быть.

— Завтра узнаете.

Громов ушёл.

Александра осталась в коридоре.

За стеной Надя уже обсуждала с Колесовым маршрут. Не спрашивала разрешения и не ждала, когда Александра придёт объяснять карту. Девушка готовилась выбирать.

Вайс пока считал её второстепенной.

Александра впервые поняла, что сама отставала от изменений почти так же.

На следующий выход немец будет ждать решения рыжей женщины, которая всегда искала лучший обзор, тёмный фон и правильный путь отхода.

Но позицию выберет не она.

И самое трудное заключалось не в том, чтобы лечь в менее удобное место.

Самое трудное — увидеть лучшее и промолчать.