Утро третьего дня оказалось почти безветренным, и именно поэтому холод чувствовался сильнее. Снег лежал на поле ровной белой коркой, редкие кусты казались вмёрзшими в землю, а дым над немецкой стороной поднимался прямо вверх, не меняя направления. В такую погоду любой звук расходился далеко и чисто. Выстрел можно было услышать раньше, чем понять, откуда он пришёл, крик человека — раньше, чем увидеть самого человека, а шаг по насту звучал так, будто кто-то ломал тонкое стекло.

Александра лежала на краю низкой насыпи и смотрела через прицел на открытый участок между двумя линиями леса. Перед ними находилось примерно шестьсот метров почти пустого пространства, пересечённого только неглубокой ложбиной и несколькими заснеженными воронками. Дальше начиналась полоска кустарника, а за ней — немецкие позиции, уже временные, потому что фронт продолжал двигаться. Где-то там оставались люди Вайса или просто очередные немецкие стрелки, которым приказали задержать советское продвижение хотя бы на несколько часов.

Сегодняшняя задача должна была быть обычной. Проверить проход к лесной дороге, по которой собирались пустить связных и разведывательные группы, посмотреть, нет ли новых немецких точек, и не позволить одному снайперу снова превратить участок в закрытый коридор. После вчерашнего разговора Громов особенно подчеркнул: никакой охоты на Вайса. Никаких попыток прочитать каждое движение как личное послание. Сначала дорога, потом всё остальное.

Александра действительно старалась.

Получалось плохо.

Не потому, что перед ней стояла какая-то особенно загадочная позиция. Наоборот, сектор выглядел слишком спокойным. Ни бликов, ни искусственных щелей, ни каски, которую кто-то слишком старательно показывает над снегом. Именно это заставляло искать скрытый смысл там, где, возможно, его вообще не было.

Надя лежала рядом, чуть ниже. Сегодня она почти не пользовалась биноклем, потому что свет стоял ровный, а открытый снег давал достаточно контраста и без стекла. Девушка несколько раз проверила правый сектор, потом левый, отметила на блокноте время и тихо сказала:

— На немецкой стороне тишина уже двадцать семь минут. Ни одного движения.

— Это само по себе ничего не значит, — ответила Александра, не отрываясь от прицела. — Могли уйти ночью.

— Или ждут.

— Или ждут.

Надя повернула голову.

— Ты опять думаешь про Вайса.

— Я думаю про поле.

— У тебя лицо другое, когда ты думаешь про поле.

Александра усмехнулась.

— Слишком хорошо наблюдаешь.

— Ты сама научила.

Позади в ложбине находились Колесов, двое разведчиков и связной от соседнего батальона. Громов сегодня пришёл вместе с группой до промежуточного пункта, но дальше не пошёл. Нога всё ещё мешала, и даже сам капитан наконец признал, что глубокий снег не лучший способ доказывать фельдшеру свою правоту. Он остался в доме на краю леса, откуда мог поддерживать связь с группами и получать донесения.

Перед выходом Громов дал Александре карту и отдельно сказал:

— На поле не лезть.

— Даже если там кто-то будет?

— Особенно если там кто-то будет.

— Очень конкретный приказ.

— Я стараюсь подстраиваться под вашу биографию.

Теперь Александра вспоминала эту фразу и понимала, что капитан оказался неприятно предусмотрителен.

Человека она заметила первой.

Сначала он выглядел как тёмное пятно в воронке, слишком маленькое, чтобы сразу принять за тело. Потом пятно пошевелилось. Из снега появилась рука, следом голова в советской шапке, и человек попытался подняться на локте.

Надя увидела почти одновременно.

— Наш.

Александра уже ловила фигуру прицелом.

Человек находился примерно в трёхстах пятидесяти метрах от них, чуть левее середины поля. Советская телогрейка, ремень, шапка с тёмной полосой возле уха. Одна нога вытянута неправильно, другая поджата. Возле тела лежала винтовка, но человек к ней не тянулся.

Он поднял голову и что-то крикнул.

Звук пришёл с задержкой.

— Эй! Наши! Эй!

Надя напряглась.

— Живой.

— Да.

Человек снова попытался приподняться, но сразу упал.

Из ложбины подполз Колесов.

— Вижу, — сказал сержант, прижимаясь к земле. — Кто?

Связной от соседнего батальона поднял голову чуть выше, посмотрел и замер.

— Это Трофимов.

— Уверен?

— Да. Егор Трофимов. Из разведвзвода второй роты. Вчера не вернулся.

Колесов повернулся к нему.

— Пропал где?

— У лесной дороги. Немцы отрезали группу. Двое вернулись, его не нашли.

Александра продолжала смотреть через прицел.

Трофимов лежал слишком открыто.

Если его действительно захватили вчера, каким образом он оказался именно здесь сегодня утром? Отпустили? Сбежал? Немцы бросили, считая мёртвым?

Каждая версия имела проблему.

— Раны видишь? — спросила Надя.

— Правая нога. Возможно, бедро или колено. Ещё кровь на рукаве.

— Может идти?

— Нет.

Трофимов снова закричал.

— Наши! Не стреляйте! Я свой!

Он видел или хотя бы слышал их.

Александра медленно отвела прицел от человека и начала проверять пространство вокруг. Поле, воронки, кусты, край немецкого леса, тёмные пятна возле корней.

Ничего.

Слишком ничего.

Колесов понял её движение.

— Приманка?

— Не он. Вокруг него.

Связной побледнел.

— Товарищ сержант, его вытаскивать надо.

— Знаю.

— Он ночью там лежал.

— Знаю.

— Замёрзнет.

Колесов посмотрел на Александру.

— Что думаешь?

Она не ответила сразу.

Первым желанием было действовать. Дым, два человека, быстрый выход через ложбину, вытянуть раненого. Дистанция большая, но не невозможная. Поле ровное, часть пути можно пройти ниже гребня.

Именно поэтому приказ Громова всплыл сразу.

На поле не лезть.

— Передаём на пост, — сказала Александра. — Пусть Громов решает с общей картиной.

Связной посмотрел на неё так, будто она только что предложила подождать, пока Трофимов умрёт.

— Он же свой.

— Именно поэтому сначала поймём, кто ждёт вокруг него.

Колесов отправил бойца назад.

Трофимов снова закричал.

— Братцы! Здесь! Я здесь!

Надя сжала губы.

— Он нас не видит точно.

— Почему?

— Кричит в разные стороны.

Александра наблюдала.

Действительно. Трофимов то поворачивал голову к их лесу, то к ложбине, то вообще смотрел вправо. Возможно, просто пытался понять, где услышал звук. После суток ранения и холода человек едва ли способен точно ориентироваться.

Через несколько минут на немецкой стороне что-то мелькнуло.

Не человек.

Ветка.

Небольшой куст у края леса качнулся, хотя ветра почти не было.

Трофимов сразу повернул голову туда.

И закричал.

— Наши! Эй!

Александра задержала дыхание.

Через полминуты движение повторилось, но уже левее. На снегу показалась тёмная полоска, словно человек на секунду приподнял доску или кусок ткани. Трофимов снова заметил и дёрнулся.

— Надя.

— Вижу.

— Что?

— Каждый раз он кричит после движения у немцев.

Колесов нахмурился.

— Может, думает, что это наши.

— Именно, — сказала Александра.

Надя медленно повернула голову.

— Значит, немец его заставляет реагировать.

— Не приказом. Просто показывает движение.

Трофимов не был сообщником.

Он был человеком, которого оставили между линиями, раненого, измученного и отчаянно желающего увидеть своих. Любое движение на краю зрения заставляло его поднимать голову и звать. А человек в немецком секторе смотрел, когда эти крики вызовут советский ответ.

— Проверяют, где мы, — сказала Надя.

— Да.

— По нему.

— Да.

Колесов выругался тихо.

— Сволочи.

Александра ничего не ответила.

Вчера немец наблюдал реакцию на выстрел.

Сегодня ему вообще не требовалось стрелять.

Достаточно живого человека.

Связной снова посмотрел на Трофимова.

— Мы его бросим?

— Нет, — ответила Александра.

— Тогда что?

— Вытащим, когда поймём, откуда нас ждут.

Слова прозвучали спокойнее, чем она чувствовала.

Каждый крик Трофимова давил сильнее. Александра знала, что человек лежит на снегу, теряет тепло и кровь, а они продолжают смотреть. Логика говорила, что прямой выход может убить ещё двоих. Тело требовало двигаться.

Громов вернулся сам.

Не вышел на поле, но спустился от промежуточного поста к ложбине, опираясь на толстую палку вместо костыля. Лицо было мрачным ещё до того, как Колесов объяснил ситуацию.

— Вижу раненого, — сказал капитан. — Что с сектором?

Александра рассказала про движения на немецкой стороне и реакцию Трофимова.

Громов посмотрел через бинокль.

— Значит, сидят и ждут.

— Да.

— Прямой выход запрещён.

Связной не выдержал.

— Товарищ капитан, он замёрзнет.

Громов опустил бинокль.

— Я это вижу.

— Тогда надо людей послать.

— Куда именно? На открытое поле?

— Можно дым.

— Дым покажет, что мы идём. Если немцы ждут, накроют миномётами или стрелками.

— Но он же живой.

Громов повернулся к связному.

— Именно поэтому я не хочу положить рядом ещё троих.

Голос не был жёстким. В нём вообще не было привычного штабного холода. Только усталость человека, которому снова приходится выбирать между плохим и худшим.

Связной замолчал.

Александра посмотрела на капитана.

— Если ждать до ночи, он может не дожить.

— Знаю.

— Тогда сумерки.

— Возможно.

— Низина проходит почти до середины поля.

— И заканчивается за сто метров до него.

— Сто метров можно закрыть дымом.

— Если немец не пристрелял край низины.

— Тогда проверим переносом.

Громов посмотрел на неё.

— Вы уже строите выход.

— Да.

— Я запретил прямой.

— Это не прямой.

— Александра.

Она поняла по тону: спорить только ради того, чтобы продавить решение, нельзя.

— Хорошо. Что предлагаете?

Капитан снова посмотрел на поле.

— До сумерек наблюдаем. Выясняем немецкие точки. Одновременно сапёры проверяют низину с нашей стороны. Готовим длинную верёвку. Один человек идёт максимально близко под укрытием, цепляет Трофимова, остальные тянут.

Надя подняла голову.

— Один человек всё равно выйдет.

— Да.

— Кто?

Громов посмотрел на Колесова.

— Не Ветрова.

Александра даже не успела открыть рот.

— Я ничего не сказала.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Чтобы не тратили время.

Колесов усмехнулся.

— Пойду я.

— Нет, — ответил Громов. — Нужен легче. Митрохин или Пахомов.

Сержант сразу нахмурился.

— Я лучше знаю низину.

— И нужен группе после выхода. Не обсуждается.

Александра посмотрела на Трофимова.

Он лежал неподвижно.

— Он больше не кричит.

Надя напряглась.

— Может, сознание потерял.

Через несколько секунд Трофимов снова шевельнулся.

Живой.

На немецкой стороне опять мелькнуло движение.

На этот раз Надя увидела раньше всех.

— Левее сухого куста. Низко.

Александра поймала сектор.

Там действительно что-то изменилось. Снег возле корней стал темнее, затем исчез. Человек мог использовать маленькую заслонку или просто двигать ветку, проверяя реакцию раненого.

— Дистанция до точки восемьсот примерно, — сказала Надя. — Может, чуть меньше.

— Для уверенного выстрела далеко.

— А наблюдать можно.

Громов посмотрел через бинокль.

— Ещё точки?

— Пока одна.

— Значит, не торопимся.

Они не торопились почти три часа.

Трофимов несколько раз приходил в себя, кричал, снова затихал. Немецкий наблюдатель периодически создавал движение в разных местах. Один раз появилась тёмная фигура дальше по лесу, но слишком быстро исчезла. Александра не стреляла.

Надя записывала время каждого движения.

Через час она вдруг сказала:

— Он не просто заставляет Трофимова кричать.

— Что ещё?

— Меняет место.

Александра посмотрела на блокнот.

— Покажи.

— Сначала правый куст. Потом левее. Потом дальний ствол. Каждый раз Трофимов поворачивается туда. Немец смотрит, откуда наши начинают наблюдать после крика.

— Хочет найти наш сектор по реакции.

— Да. Но ещё проверяет, какие немецкие точки мы будем смотреть первыми.

Громов услышал.

— Значит, наблюдатель может быть не там, где двигает ветки.

Александра кивнула.

Это было хуже.

Человек мог создать движение в одной точке и сам смотреть из другой.

Они начали искать не сами приманки, а место, из которого видны и раненый, и предполагаемые советские позиции.

Таких мест оказалось два.

Один небольшой бугор справа от немецкого леса.

Второй — разрушенный сарай дальше по дороге.

Надя первой отвергла сарай.

— Слишком далеко от приманок. Он не увидит мелкое движение у куста без хорошей оптики.

— Может иметь.

— Может. Но бугор ближе.

Александра проверила.

— Бугор действительно лучше.

— И с него видно низину, по которой мы пойдём.

Громов опустил бинокль.

— Вот это уже важно.

Сапёры вернулись ближе к вечеру. Низина на советской стороне оказалась чистой до определённого участка. Дальше проверить без выхода на открытое поле было невозможно.

План готовили быстро.

Верёвку собрали из двух длинных концов, соединили и проверили узлы. На конце сделали петлю, которую нужно было накинуть Трофимову под руки или вокруг корпуса. Идти вызвался Пахомов — молодой разведчик, лёгкий, быстрый, уже работавший на подобных выходах.

Александра хотела возразить.

Не потому, что считала себя лучше. Просто каждый раз, когда другой человек собирался лезть туда, где могла идти она, внутри появлялось неприятное чувство передачи опасности.

Громов увидел.

— Не начинайте.

— Я молчу.

— У вас лицо громче.

— Пахомов знает задачу?

— Лучше, чем вы думаете.

Пахомов проверил верёвку и улыбнулся.

— Товарищ капитан, пусть Ветрова не переживает. Я бегаю быстрее неё.

— Очень спорное заявление, — сказала Александра.

— Проверим после войны.

— Договорились.

Сумерки начали опускаться рано. Белое поле стало серым, границы воронок размылись, немецкий лес превратился в тёмную полосу. Именно этого ждали.

Дымовые гранаты подготовили две. Одну должны были бросить ближе к низине, вторую — чуть правее, чтобы создать впечатление более широкого движения.

Надя продолжала наблюдать предполагаемый бугор.

— Движения нет уже двадцать минут.

— Он ждёт.

— Или ушёл.

— Проверим.

Громов распределил людей.

Колесов с двумя разведчиками прикрывает левый сектор. Александра и Надя — немецкий бугор и край леса. Пахомов идёт по низине. Остальные тянут верёвку, когда он закрепит Трофимова.

— Если немец открывает огонь, — сказал капитан, — Пахомов не геройствует. Ложится. Дым усиливаем. Ветрова работает только по подтверждённой цели.

— Поняла.

— Крылова следит за бугром.

— Поняла.

— Если потеряете наблюдение?

— Не двигаемся сами. Сообщаем.

Громов посмотрел на Александру.

— Особенно последняя часть.

— Я уже почти обиделась.

— Значит, запомнили.

Пахомов ушёл первым.

Он двигался по низине почти ползком. Снег скрывал большую часть тела, иногда видна была только спина в белом халате. Верёвка тянулась следом.

Первые сто метров прошли спокойно.

Потом Трофимов поднял голову.

Увидел движение.

— Наши! — крикнул он. — Сюда!

Надя сразу напряглась.

— Немецкий куст.

Ветка шевельнулась справа.

Александра не перевела прицел туда.

— Не смотреть.

— Уже.

Они оставались на бугре.

Трофимов кричал снова.

Пахомов замер.

Немец ожидал реакции.

Через несколько секунд на бугре появилась маленькая тёмная точка.

Не голова.

Верх перископа или оптического прибора.

— Есть, — сказала Надя.

— Вижу.

Расстояние около семисот пятидесяти метров.

Слишком далеко для надёжного выстрела в такую цель, особенно в сумерках.

— Не стрелять, — сказал Громов.

Александра и не собиралась.

Пахомов продолжил движение.

До Трофимова оставалось около сорока метров.

Надя считала.

— Немец смотрит. Не двигается.

Пахомов вышел из низины.

Первый дым пошёл сразу.

Облако поднялось между ним и немецким сектором, но не закрыло полностью. Ветер был слабым, дым расползался медленно.

Пахомов добежал до первой воронки.

Ни одного выстрела.

— Почему молчат? — спросил Колесов.

Александра почувствовала холод уже не от снега.

— Потому что хотят посмотреть, что будет дальше.

— Значит, не убивают?

— Пока.

Пахомов добрался до Трофимова.

Раненый попытался подняться, не смог. Пахомов что-то сказал ему, накинул петлю под руки и закрепил верёвку.

Надя вдруг сказала:

— Справа движение.

Александра увидела.

Не на бугре.

Ниже.

Человек перебегал между кустами.

— Стрелок?

— Не знаю.

Громов поднял руку.

— Второй дым!

Граната упала правее, закрывая часть движения.

Верёвку начали тянуть.

Трофимов сдвинулся по снегу. Пахомов шёл рядом первые несколько метров, затем отполз обратно к воронке.

И только тогда немец выстрелил.

Пуля ударила в снег перед воронкой.

Не в Трофимова.

Не в Пахомова.

Перед ними.

— Предупреждает направление, — сказала Надя.

Второй выстрел лёг левее, перекрывая возможный путь Пахомова к другой воронке.

— Он гонит его обратно по тому маршруту, который хочет, — сказала Александра.

— Зачем?

— Чтобы увидеть, кто прикрывает.

На бугре снова поднялся перископ.

Теперь всё стало понятно.

Стрелок и наблюдатель работали раздельно.

Один не убивал Пахомова. Он управлял движением.

Второй смотрел, как советская сторона отвечает.

— Колесов, не стрелять по второму выстрелу! — сказал Громов.

Сержант уже собирался дать команду, но остановился.

Пахомов лежал.

Трофимова продолжали тянуть.

Немец сделал третий выстрел.

Пуля ударила рядом с дымом.

Надя тихо сказала:

— Он хочет, чтобы мы открылись.

Александра посмотрела через прицел на бугор.

Перископ исчез.

Стрелять всё ещё не по кому.

— Не дадим.

Верёвка двигалась медленно.

Трофимов несколько раз застревал в снегу, Пахомов подползал и поправлял петлю. Дым постепенно рассеивался.

Немец больше не стрелял.

Потому что задача перестала работать.

Советская сторона не дала ответного огня.

Никто не побежал напрямую.

Никто не поднялся, чтобы искать стрелка.

Трофимова наконец втянули в низину.

Пахомов ушёл следом.

Только после этого Громов дал команду отходить.

Немецкий бугор остался пустым.

Трофимов был почти без сознания.

Фельдшер на промежуточном посту сразу разрезал штанину. Пуля прошла через бедро, кость не задела, но рана воспалялась, а человек сильно переохладился. На запястьях были следы верёвки.

— Связывали, — сказал Савельев, появившийся через час.

Трофимов лежал под двумя одеялами, пил горячую воду маленькими глотками и временами закрывал глаза.

— Егор, — сказал Колесов. — Слышишь?

— Слышу.

— Немцы держали?

Трофимов кивнул.

— Взяли вчера. У дороги.

— Сколько?

— Трое сначала. Потом офицер пришёл.

Александра сидела у стены.

— Какой?

Трофимов посмотрел на неё.

И замер.

— Ты.

— Что?

— Про тебя спрашивал.

В комнате стало тихо.

Савельев подошёл ближе.

— Спокойно. Что именно?

Трофимов говорил медленно. Иногда путался, фельдшер давал ему воду и требовал не торопить.

— Сначала спрашивали роту, дорогу, кто командует. Я ничего толком не сказал. Потом офицер пришёл. Немец. Говорил через переводчика.

— Внешность?

— Высокий. Худой. Лицо узкое. Волосы светлые или седые, не понял. На рукаве ничего особенного не видел.

— Звание?

— Не знаю.

— Вопросы?

Трофимов закрыл глаза.

— Про рыжую.

Александра почувствовала, как напряжение собирается внутри.

— Что про рыжую?

— Долго ли она смотрит перед выстрелом. Стреляет ли сразу, если видит немца. Ходит ли за ранеными. Одна или с девчонкой. Кто рядом с ней бывает.

Надя сжала блокнот.

— Про меня спрашивал?

— Сказал: молодая, тёмные волосы, связная или наблюдатель. Я сказал, не знаю.

— Правильно, — тихо сказал Савельев.

— Ещё?

Трофимов нахмурился.

— Спрашивал, кто командует её выходами. Мужчина, который был у лесопилки, жив ли.

Александра посмотрела на Громова.

Капитан не изменился в лице.

Вот это уже не могло прийти от Келлера.

Значит, немцы получили сведения после лесопилки другим способом. Не обязательно подробности выбора. Достаточно знать, что раненый советский офицер выжил и продолжает работать рядом с Лисицей.

— Где могли узнать про Громова? — спросила Александра.

Савельев ответил:

— Пленные. Наблюдение. Перехват. Не спешим.

Она кивнула.

— Что было потом?

Трофимов открыл глаза.

— Ночью вывели. Думал, расстреляют. Отвели к полю. Руки развязали. Сказали идти.

— Сам?

— Нога уже прострелена была. Далеко не мог. Они довели до воронки и оставили. Воды дали немного.

— Сказали что-нибудь?

— Нет.

— Ты понимал, что тебя используют как приманку?

Трофимов побледнел сильнее.

— Нет.

— И хорошо, — сказал Громов. — Это не твоя вина.

Трофимов посмотрел на него.

— Они знали, что придут наши?

— Рассчитывали.

— А если бы не пришли?

Никто не ответил сразу.

Потому что ответ был очевиден.

Трофимов замёрз бы.

Он понял и отвернулся.

— Сволочи.

Фельдшер положил ладонь ему на плечо.

— Хватит разговоров.

Савельев уже собирался закончить, но Трофимов вдруг поднял голову.

— Ещё спросил.

— Кто?

— Офицер.

— Что?

Трофимов посмотрел на Александру.

— Последний вопрос. Перед тем как ушёл.

Он помолчал, вспоминая слова.

— Спросил: «Если один человек лежит раненый, сколько людей она готова поставить под огонь, чтобы вернуть его?»

В комнате стало тихо.

Надя перестала писать.

Громов медленно повернулся к Александре.

Она почувствовала, как вопрос входит глубже, чем все предыдущие немецкие записи.

Не «стреляет ли сразу».

Не «кто принимает решение».

Не «возвращается ли на позицию».

Сколько людей.

Вот что Вайс хотел узнать сегодня.

Не придёт ли Лисица за раненым.

А сколькими людьми она согласится рискнуть ради одного человека.

Александра посмотрела на Трофимова под одеялами, на Пахомова, стоящего у двери с мокрыми от снега рукавами, на Колесова, Надю, Громова.

Ответ у немца пока не появился.

Не потому, что они отказались спасать человека.

Потому что спасали его вместе и не позволили Вайсу заставить выбрать между одной жизнью и несколькими другими так, как было удобно ему.

Савельев первым нарушил молчание.

— Теперь достаточно. Остальное завтра.

Фельдшер сразу начал выгонять всех из комнаты.

В коридоре Громов остановил Александру.

— Вы были готовы идти сами.

— Да.

— И всё ещё считаете, что мой запрет был лишним?

— Нет.

— Хорошо.

Она посмотрела на него.

— Но я всё равно ненавижу такие решения.

— Я тоже.

— Не похоже.

Громов устало провёл ладонью по лицу.

— Потому что если командир каждый раз показывает, как ему тяжело, люди начинают помогать ему нести решение. А оно моё.

Александра промолчала.

Это было именно то, чего Вайс, вероятно, тоже хотел понять.

Кто решает.

Кто платит.

Кто идёт за одним человеком.

И кто остаётся лежать, когда хочется встать.

Надя вышла следом.

— Я записала все движения на немецкой стороне.

— Молодец.

— Не это главное.

— Что?

— Вайс не узнал, кто бы пошёл за Трофимовым первым.

Александра посмотрела на неё.

— Узнал.

— Кто?

— Пахомов.

Надя нахмурилась.

— Я не про это.

— А я именно про это. Он хотел понять, кто из нас двоих принимает решение. А сегодня решение принимали Громов, Колесов, сапёры, Пахомов, ты и я. Это ему и досталось.

Девушка медленно улыбнулась.

— Плохой ответ для анкеты.

— Хороший для нас.

Громов услышал.

— Вот теперь можете немного гордиться.

Александра посмотрела на него.

— Немного?

— До завтрашнего выхода.

— Щедро.

Они разошлись поздно.

Но уже у двери своей комнаты Александра вспомнила последний вопрос.

Если один человек лежит раненый, сколько людей она готова поставить под огонь, чтобы вернуть его?

Вайс пока не получил цифру.

Зато Александра впервые почувствовала, насколько далеко он готов зайти ради ответа.

Сегодня ему понадобился не манекен.

Не ложная каска.

Не деревянная винтовка.

Ему понадобился живой человек, который искренне звал своих и даже не понимал, что каждый его крик работает на того, кто оставил его замерзать в снегу.

И это означало, что следующая задача Вайса будет сложнее.

Потому что теперь он уже знал: одной приманки Лисице недостаточно.

Ей нужно дать человека, которого она не сможет оставить.