Утро второго дня началось с четырёх донесений, которые на первый взгляд не имели между собой ничего общего. Первое принёс связной из соседнего батальона ещё до рассвета: на лесной дороге убит красноармеец, нёсший пакет в роту, один выстрел с дальней дистанции, повторного огня не было. Второе поступило через час — немецкий стрелок ранил младшего лейтенанта возле освобождённой деревни, дождался, пока двое бойцов потащат командира в укрытие, но по ним почему-то не стрелял. Третье пришло от сапёров: возле разбитого моста пуля ударила в деревянный щит буквально в полуметре от сержанта, после чего немец больше никак себя не проявил. Четвёртое оказалось самым странным. Разведчики видели человека в белой маскировке на опушке, тот показался достаточно хорошо для ответного огня, получил по себе несколько винтовочных выстрелов и ушёл, хотя до этого никого не пытался убить.

Громов разложил четыре листка на столе и смотрел на них так, словно бумаги лично виноваты в недостатке сна. Ночью фронт снова сдвинулся. Один батальон продвинулся почти на четыре километра, другой застрял возле заминированной дороги, третьему пришлось ждать сапёров у разрушенного моста, а немецкие арьергарды продолжали отходить небольшими группами, оставляя за собой столько препятствий, сколько успевали приготовить. Штаб теперь жил не часами, а расстояниями. Утром деревня числилась впереди, к полудню через неё протягивали связь, вечером там уже устраивали промежуточный пункт и обсуждали следующую.

Александра стояла у окна и грела пальцы о жестяную кружку. Правая рука после вчерашнего выхода снова ныла, хотя внешне шрам выглядел спокойно. Мороз действовал на неё хуже нагрузки: стоило полежать час с винтовкой, и предплечье начинало тянуть так, будто Келлер только вчера раздробил крепление прицела и полоснул пулей по коже. Фельдшер назвал это обычным последствием ранения и запретил придавать боли героическое значение. Александра и не придавала. Героической боль становилась только в книгах. В жизни она мешала держать кружку и раздражала.

Надя сидела возле карты и переписывала вчерашние ориентиры в чистый блокнот. После истории с немецкой схемой девушка стала ещё внимательнее к записям. Теперь рядом с расстоянием она указывала не только предмет, но и собственную уверенность: «примерно», «проверено по карте», «ошибка до двадцати метров». Александра заметила это утром и ничего не сказала. Иногда лучший способ сохранить полезную привычку заключался в том, чтобы не превращать её в событие.

— Один стрелок работает по связным, — произнёс Громов, постукивая пальцем по первому донесению. — Второй по командирам. Третий вообще неизвестно по кому работает, если стреляет рядом. Четвёртый показывает себя на опушке. Ветрова, что скажете?

Александра поставила кружку на подоконник и подошла к столу.

— Скажу, что немцы отходят и оставляют снайперские пары на задержку. Каждый работает как умеет или как поставлена задача. Ничего необычного.

— Вчера тоже ничего необычного?

— Вчера было необычное. Наблюдатель без задачи стрелять.

— Сегодня вы уже разделяете случаи.

— Потому что один лист бумаги ещё не создаёт немецкого заговора против моей личности.

Громов посмотрел на неё с таким выражением, что стало понятно: именно этого ответа он и добивался.

— Савельев на вас благотворно влияет.

— Не говорите ему. Начнёт гордиться.

Надя подняла голову от блокнота.

— А почему тот, кто ранил лейтенанта, не стрелял по бойцам, которые его тащили? Если хотел задержать дорогу, трое лучше одного.

— Мог не успеть, — ответила Александра. — Мог сменить позицию после выстрела. Мог увидеть ответное движение. Мог экономить патроны.

— Или хотел, чтобы за лейтенантом пришли, — заметил Громов.

Александра посмотрела на донесение ещё раз. Короткое описание не позволяло сделать вывод. Младший лейтенант шёл по краю дороги, получил пулю в плечо, упал, двое красноармейцев вытащили его за дом. Немец не стрелял ни во время подхода, ни во время отхода.

— Тогда зачем? — спросила она. — Если хотел посмотреть, откуда придут люди, можно ранить любого бойца.

— Командир вызывает более предсказуемую реакцию.

— И больше ответного внимания.

— Может быть, это и нужно.

Александра провела пальцем по остальным листкам.

— Всё равно пока слишком мало. Один хороший наблюдатель вчера, четыре странных эпизода сегодня — и мы уже рисуем человека, который сидит за немецким штабом и думает обо мне.

— Я пока ничего не рисую, — сказал Громов. — Просто складываю бумаги.

— Тогда у нас одинаковая полезная привычка.

— Разница в том, что я складываю их на стол, а вы в голове.

Александра хотела ответить, но дверь открылась. Савельев вошёл без стука, снял перчатки и положил на край стола тонкую папку. За последние две недели он почти не изменился. Всё тот же усталый взгляд, аккуратно застёгнутая гимнастёрка и выражение человека, который заранее знает, что любой удобный ответ потребует ещё трёх проверок.

— Нашли переводчика получше, — сказал он вместо приветствия. — Часть записей Келлера разобрали повторно. Есть интересное.

— Вайс? — спросил Громов.

Савельев посмотрел на капитана.

— Уже сообщили?

— Только что принесли из дивизии фамилию в приложении. Не успел читать.

Оперуполномоченный вытащил несколько листов.

— Тогда начнём сначала. В материалах Келлера встречается фамилия майора Конрада Вайса. Не прямого командира. Судя по формулировкам, ему направляли сведения о советских снайперах, наблюдателях и реакции наших подразделений на немецкую работу. Возможно, специалист по борьбе со стрелковыми парами или офицер разведки, занимающийся этой частью.

Надя перестала писать.

— Он здесь?

— Не знаю, — ответил Савельев. — У нас нет его фотографии, точной должности и подтверждения, что он вообще прибыл на этот участок. Есть фамилия и несколько ссылок.

Александра протянула руку.

— Покажите.

Савельев не отдал лист сразу.

— Сначала важное. Последнее сообщение Келлера ушло до лесопилки. В нём нет ни слова «Лисица», ни упоминания о вашем выборе между Громовым и самим Келлером. Это физически невозможно, потому что после лесопилки Келлер больше ничего не передал.

— Я это понимаю.

— Я произношу вслух, чтобы потом никто не начал объяснять новые знания немцев мёртвым человеком.

Он положил перевод на стол.

Текст оказался короче, чем Александра ожидала. Келлер описывал неизвестную рыжую советскую женщину-стрелка примерно двадцати пяти лет. Отмечал, что прежние сведения о её подготовке не соответствуют наблюдаемой осторожности, способности быстро менять позицию и вниманию к вторичным признакам. Отдельно стояла строка о молодой женщине, работавшей рядом и, вероятно, выполнявшей функции наблюдателя или связной. Никакого психологического анализа. Никаких красивых фраз о загадочной Лисице. Только несколько профессиональных наблюдений человека, которому однажды прострелили плечо.

— Даже обидно, — сказала Александра. — Я ожидала больше.

Надя посмотрела на неё.

— Чего?

— Хотя бы «опасный противник».

— Здесь есть, — Савельев указал на последнюю строку. — «Требует дополнительного наблюдения».

— Это почти признание.

— Не льстите себе.

Громов взял следующий лист.

— А позывной?

— Отдельная история. Уже после смерти Келлера наши связисты несколько раз подозревали, что немцы слушают часть полевой телефонной сети на повреждённых линиях. Среди перехваченных или предположительно перехваченных условных слов было «Лисица». Доказать, что немцы сразу связали его с Ветровой, нельзя. Но если материалы Келлера передали человеку, занимающемуся советскими стрелками, а затем к нему попали данные перехвата, связь установить несложно.

Александра вспомнила вчерашнюю схему. Три вероятные позиции. Время появления. Отказ от выстрела.

— То есть Вайс мог получить описание рыжей стрелка от Келлера, а потом слово «Лисица» от перехвата.

— Мог, — ответил Савельев. — Но пока у нас нет доказательства, что вчерашнего наблюдателя послал именно он.

— Вы сегодня особенно щедры на «мог».

— Потому что вы сегодня особенно быстро хотите получить фамилию.

Громов положил донесение обратно.

— Что известно о Вайсе ещё?

— Почти ничего. В одном документе Келлер пишет, что результаты наблюдения «направлены майору В. для оценки реакции». В другом упоминается просьба «не уничтожать необычного стрелка до получения дополнительной информации», но неясно, относится ли она к Ветровой или другому эпизоду. Возможно, речь вообще о другом участке.

— Значит, мы даже не уверены, что этот Вайс охотится на нас, — сказала Надя.

— Правильно, — ответил Савельев.

Девушка нахмурилась.

— Но вчера кто-то именно наблюдал.

— Тоже правильно.

— Вы специально отвечаете так, чтобы ничего не стало понятнее?

Оперуполномоченный посмотрел на неё почти с одобрением.

— Если после разговора со мной вам всё становится проще, значит, я что-то упустил.

Александра улыбнулась. Надя закатила глаза и снова взялась за карандаш.

Громов вернулся к четырём утренним донесениям.

— Сегодня проверим два участка. Связного сняли здесь, у дороги через Берёзовку. Лейтенанта ранили севернее, возле деревни Каменка. Расстояние между точками около пяти километров. Один человек физически мог перемещаться, но маловероятно, что успел бы работать везде.

— Значит, если есть система, у неё несколько стрелков, — сказала Александра.

— Или системы нет, — напомнил Савельев.

— Я уже знаю.

— Хотел убедиться.

Задачу Лисице дали по Каменке. Связного у Берёзовки проверяла другая разведывательная группа. Александра с Надей должны были не искать конкретного немецкого стрелка любой ценой, а восстановить логику вчерашнего выстрела: откуда стреляли, что видел противник, какие маршруты открывались после ранения офицера и почему он не воспользовался возможностью стрелять дальше.

Громов на этот раз остался в штабе. Нога после вчерашней прогулки к промежуточному посту распухла, и фельдшер, вероятно, всё-таки нашёл способ убедить капитана, что человеческое бедро не обязано поддерживать наступление Красной армии лично. Перед выходом он проводил Александру до двора, где Колесов проверял группу.

— Не ищите Вайса, — сказал Громов, пока Надя затягивала ремень сумки.

— Я не знаю, как он выглядит.

— Это никогда вам не мешало искать человека по трём следам и одному ожогу.

— Дроздова нашли.

— После того как он подбросил документ, ранил бойца и побежал к немцам. До этого вы дважды хотели арестовать его раньше времени.

Александра поправила винтовку.

— Что именно вас беспокоит?

Громов не ответил сразу. Во дворе рядом прошла группа сапёров, кто-то тащил связку деревянных указателей, возле стены двое бойцов спорили о патронах. Капитан дождался, когда они отойдут.

— Вам нравится профессиональный противник, — сказал он.

— Вы уже вчера говорили.

— Сегодня вижу лучше.

— И что в этом плохого?

— Ничего, пока вы помните задачу. Плохо станет, если каждый немецкий выстрел начнёте воспринимать как его сообщение лично вам.

Александра посмотрела на него.

— Вы считаете меня настолько самолюбивой?

— Считаю вас человеком, который любит понять, как устроена задача. Если другой человек специально создаёт задачи для вас, это опаснее самолюбия.

Фраза была точной и поэтому неприятной.

— Буду помнить.

— Не его. Дорогу.

— Есть, товарищ капитан.

Громов усмехнулся.

— Вот когда вы отвечаете так покорно, я начинаю беспокоиться сильнее.

Каменка оказалась небольшой деревней, растянутой вдоль замёрзшего ручья. Немцы оставили её вчера вечером, но несколько домов горели до сих пор. Жителей почти не осталось. Те, кто успел спрятаться, вышли только утром и теперь сидели в одной уцелевшей избе под охраной, ожидая проверки сапёров. На улице валялись разбитые телеги, возле колодца лежала мёртвая лошадь, а на заборе кто-то углём написал немецкие цифры, обозначавшие, вероятно, подразделение или маршрут.

Младшего лейтенанта ранили у северного конца деревни. Александра начала не с предполагаемой немецкой позиции, а с места, где он упал. На снегу сохранилось тёмное пятно, хотя сверху уже набросало свежего. Два широких следа тянулись к стене сарая — бойцы волокли офицера за плечи.

— Он шёл отсюда, — сказал Колесов, показывая на дорогу. — С ним связной и один красноармеец. Выстрел. Лейтенант падает. Эти двое тащат.

— Стреляли в ответ?

— Нет. Не видели откуда.

Надя прошла несколько метров вдоль дороги.

— Если немец сидел со стороны леса, видел всех троих.

— Видел, — согласилась Александра.

— Почему выбрал лейтенанта?

— Погоны, поведение, планшет. Или случайно.

— А потом двое тащат его по открытому месту.

— Да.

Они посмотрели на пространство между пятном крови и сараем. Около двенадцати метров. Не поле на двести шагов, но достаточно для второго прицельного выстрела.

— Он мог перезаряжаться, — сказала Надя.

— Мосинка тоже не автомат. Я бы успела.

— Немецкая винтовка быстрее?

— Зависит от стрелка. Но двое людей волокли раненого медленно. Время было.

Колесов указал на стену дома.

— Может, ему ответили с другой стороны и он ушёл.

— В донесении нет.

— Донесение писали в спешке.

Александра кивнула.

— Поэтому проверяем.

Предполагаемую траекторию удалось восстановить по щепке на заборе позади места попадания. Пуля прошла навылет через плечо офицера и ударила в деревянную доску. Угол давал сектор на западную окраину, где находились два дома и небольшой сад.

Группа обошла через низину. Сапёры проверили проход. В первом доме нашли только брошенные банки и солому, во втором — немецкую лежанку на чердаке, но стрелять оттуда по лейтенанту было неудобно. Сад выглядел интереснее.

Надя первой заметила утоптанный снег под низкой елью.

— Здесь сидели.

Александра присела. Следы были свежие, но не настолько, чтобы точно определить время. Человек лежал или сидел на коленях. Рядом сохранилась небольшая выемка от приклада.

— Стрелковая точка, — сказала она.

Колесов посмотрел через щель между ветвями.

— Дорога видна.

— И сарай, куда тащили раненого.

— Значит, мог стрелять второй раз.

— Мог.

Надя медленно повела биноклем вправо.

— А ещё отсюда видно, где появляются люди после выстрела.

Александра посмотрела в том же направлении.

Если раненого офицера тянули к сараю, остальные должны были реагировать. Связной бежит к командиру. Санитар выходит из ближайшего дома. Наблюдатель высовывается, пытаясь найти стрелка. Старший в группе организует укрытие. Один выстрел превращал спокойную улицу в набор человеческих решений.

— Кто пришёл первым? — спросила Александра.

Колесов пожал плечами.

— Надо спросить тех, кто был.

Они нашли красноармейца, сопровождавшего лейтенанта. Молодой парень с перевязанной ладонью сидел возле кухни и ел горячую картошку прямо из кожуры. Увидев Колесова, сразу встал.

— После выстрела кто подошёл? — спросил сержант.

— Сначала я с Ванькой его потащили. Потом санитар из-за дома прибежал.

— Ещё?

— Старшина роты. Кричал, чтобы все со двора ушли.

— Наблюдатель или стрелок показался?

Парень задумался.

— Вроде у соседнего дома кто-то высунулся. Не знаю кто. Потом спрятался.

— Стреляли по нему?

— Нет.

Александра спросила:

— Когда санитара увидели, немец стрелял?

— Нет.

— Когда старшина выбежал?

— Нет.

— Вы всё время были на виду?

Красноармеец посмотрел на неё с недоумением.

— Ну… когда лейтенанта тащили — да. Потом за сараем.

— Сколько времени от первого выстрела до того, как все спрятались?

— Минуты две, может. Я не считал.

Две минуты. Для стрелка — вечность.

Александра поблагодарила и отошла.

— Он не хотел второго попадания, — сказала Надя.

— Или задача была выполнена первым.

— Какая?

Александра посмотрела на улицу.

— Посмотреть реакцию.

Колесов нахмурился.

— Опять?

— Пока только версия.

— Очень савельевский ответ.

— Он заразный.

Вернувшись к ели, они начали искать не гильзу, а вторую точку. Если стрелок хотел наблюдать после выстрела, ему не обязательно оставаться рядом с винтовкой. В отличие от Келлера, этот человек мог работать вдвоём.

След нашли примерно в тридцати метрах. Он уходил к разрушенной бане, откуда открывался другой угол на улицу. Внутри не было ни стрелковой лежки, ни гильз. Только следы сапог возле маленького пролома в стене.

Надя присела.

— Здесь человек стоял дольше.

— Почему?

— Снег под ногами сильно утоптан. И вот сюда коленом опирался.

Александра посмотрела через пролом.

Отсюда прекрасно было видно не место первого выстрела, а сарай, дом санитара и угол улицы, откуда выбежал старшина.

— Наблюдатель, — сказала она.

— С винтовкой?

Колесов осмотрел помещение.

— Следов упора нет. Гильз нет. Может, автомат.

Надя нашла на подоконнике небольшую царапину.

— Бинокль ставил?

— Возможно.

Человек мог сидеть здесь и смотреть, как один выстрел меняет всю улицу. Кто первым выходит. Куда несут раненого. Где появляются командиры. Сколько времени занимает реакция.

То же самое, что вчера.

Только теперь приманкой была не каска.

Человек.

Александре это не понравилось сильнее, чем хотелось признавать.

— Идём по следу, — сказал Колесов.

Сапоги выводили из бани через задний двор к лесу. Следы двух людей некоторое время шли рядом, затем расходились. Один человек нёс винтовку или длинный предмет: на снегу несколько раз остались узкие касания. Второй двигался легче.

Группа прошла около километра. Немцы не пытались особенно скрывать отход, потому что двигались по собственной стороне вчерашней линии и рассчитывали на расстояние. Потом следы разделились окончательно. Стрелок ушёл западнее, второй повернул на север вдоль леса.

— Берём кого? — спросил Колесов.

Александра посмотрела на два направления.

Стрелок был очевидной целью. Вооружённый человек, который уже ранил советского офицера и мог сделать это снова. Второй, возможно, просто наблюдатель с биноклем. Если задача заключалась в открытии дороги, следовало идти за винтовкой.

Именно поэтому мысль о втором человеке цепляла сильнее.

Громов был прав.

Она уже начинала решать чужую задачу.

— Стрелка, — сказала Александра. — Мы здесь не ради блокнота.

Колесов кивнул, будто другого ответа и не ожидал.

Они пошли западнее.

Погоня оказалась короткой. Немец заранее подготовил отход. Через полкилометра след вывел к небольшой дороге, где ночью проходили машины. Следы сапог смешались с колеями и десятками отпечатков. Искать одного человека дальше можно было часами.

— Всё, — сказал Колесов. — Возвращаемся.

Александра посмотрела на лес севернее.

Наблюдатель ушёл туда отдельно.

— Даже не думай, — сказала Надя.

— Я ничего не сказала.

— Поэтому и говорю заранее.

— Совсем распустилась.

— Учительница хорошая.

Слово кольнуло неожиданно. Учительница. Так немцы описывали довоенную Лидию, хотя сама Александра до сих пор знала о той жизни меньше, чем хотелось. Но Надя сказала это просто в смысле обучения и уже смотрела на обратную дорогу.

— Пойдём, — ответила Александра.

На пути назад они услышали выстрелы справа. Два почти подряд, потом длинная пауза. Колесов остановил группу.

— Не наши?

— Далеко, — сказала Надя. — Западнее дороги.

Ещё один выстрел.

Через несколько минут появился связной из соседней группы. Он бежал, тяжело дыша, и махнул рукой.

— Снайпер у просеки! Сержанта ранил, потом по тем, кто к нему пошёл, не стрелял. Наши обходят.

Колесов выругался.

— Тот же?

Александра посмотрела на запад. Физически стрелок, след которого они потеряли у дороги, мог успеть сместиться к просеке. Но мог работать и другой.

— Не знаем.

— И снова один выстрел, — сказала Надя.

Связной покачал головой.

— Три было. Первый по сержанту, остальные два в землю рядом с дорогой. Никого не задел.

Александра почувствовала знакомое неприятное складывание деталей.

Один раненый. Два выстрела, которые заставляют людей изменить движение, но не убивают.

— Где именно ударили вторые пули?

— Одна перед канавой, вторая у дерева, где пулемётчики хотели пройти.

— То есть перекрыли два пути?

— Похоже.

Колесов повернулся к Александре.

— Всё ещё разные арьергарды?

— Могут быть.

— Но?

— Но если один человек ранит, а второй смотрит, кто и куда пойдёт, это уже не просто снайперская работа.

Они не пошли к просеке. Туда уже двигалась другая группа, и Колесов не собирался создавать толпу вокруг одного немецкого стрелка. Вместо этого вернулись в Каменку и продолжили осмотр бани.

Надя нашла блокнот не сразу. Точнее, не сам блокнот, а маленький лист бумаги, застрявший между доской и кирпичом. Он был вырван из карманной записной книжки и исписан короткими немецкими сокращениями. Перевести на месте никто не мог.

— Снова бумаги сами выпадают, — сказал Колесов.

— Вчера я тоже об этом думала, — ответила Александра.

— Может, специально оставляют.

— Тогда почему по одной странице и без понятного текста?

— Чтобы мы таскали Савельеву и тратили время.

Надя аккуратно сложила лист.

— Получается.

Александра усмехнулась.

— Не давай немцам слишком много уважения.

— Это ты говоришь?

— Я учусь.

Вторую точку нашли уже возле выхода из деревни. Не стрельбище и не наблюдательный пункт в привычном смысле. Просто место в разрушенном сарае, где человек мог видеть дорогу на запад и путь советской группы после первого выстрела. Никакого оружия. На полу лежала пустая упаковка от немецких сухарей, окурок и след прямоугольного предмета, который долго держали на коленях.

Бинокль и блокнот.

Человек действительно пришёл смотреть.

К вечеру подобные сведения начали поступать и с соседних участков. Не везде. Не после каждого выстрела. Но слишком часто, чтобы совсем игнорировать. Где-то немецкий стрелок снимал связного и уходил. Где-то ранил командира и оставался наблюдать. Где-то стрелял рядом с сапёрами, заставляя их изменить маршрут. Один раз советский пулемётчик открыл ответный огонь по предполагаемой позиции, и немецкая сторона через несколько минут ударила миномётами уже не по стрелку, а по месту, откуда работал пулемёт.

Когда группа вернулась в штаб, на столе Громова лежало уже семь донесений.

Савельев пришёл почти одновременно. Вместе с ним появился переводчик, тот самый пожилой писарь, который вчера разбирал немецкую схему.

— Лист из Каменки, — сказал оперуполномоченный, даже не снимая шинели. — Давайте.

Надя протянула находку.

Перевод занял несколько минут. Немецкие сокращения оказались простыми: время выстрела, время появления людей, направление движения, количество человек.

— Здесь написано «один ранен», — сказал писарь. — Потом «два переносят». Дальше… «санитар — одна минута сорок». «Командир…» или «старший — две минуты десять».

Александра посмотрела на Колесова.

— Он засекал.

Сержант сжал губы.

— Секундомером?

— Часами достаточно.

Писарь продолжал.

— Здесь ещё: «ответного огня нет». И вот последнее… «наблюдение прекращено после отхода».

Громов положил рядом донесение о вчерашнем доме.

— Одинаковый принцип.

— Не обязательно один автор, — сказал Савельев.

— Именно это и хуже, — ответила Александра.

Оперуполномоченный посмотрел на неё.

— Объясните.

Она подвинула семь донесений ближе.

— Один стрелок может экспериментировать. Сегодня ранил человека, посмотрел реакцию, завтра придумал другое. Но если на нескольких участках работают разные стрелки, а рядом с ними появляются наблюдатели, которые записывают не координаты наших штабов, а поведение людей после выстрела, значит, кто-то поставил им общую задачу.

Громов указал на разные места.

— По почерку стрелки действительно разные. Дистанции, темп, цели. Здесь человек работал по связным, здесь по командиру, здесь вообще не пытался попасть.

— Потому что стрельба — только первая часть.

Надя подошла к столу.

— Они хотят увидеть, кто выходит после выстрела.

— Или куда выходит, — добавил Колесов.

— Или сколько времени требуется, — сказала Александра.

Савельев молчал.

Потом открыл папку с переводом Келлера.

— «Для оценки реакции», — прочёл он одну из строк. — Вот зачем Келлер отправлял сведения Вайсу.

В комнате стало тихо.

Фамилия впервые перестала быть просто буквой в старом немецком документе.

— Значит, он здесь, — сказала Надя.

— Нет, — ответил Савельев.

Девушка почти возмутилась.

— Да сколько можно?

— Столько, сколько требуется. Мы знаем, что Келлер отправлял Вайсу сведения о реакции. Мы знаем, что теперь на участке несколько немецких групп наблюдают реакцию советских подразделений. Это сильная связь. Но Вайс может руководить работой из другого штаба, мог передать методику, мог вообще быть уже на другом участке. Пока не поймаем человека, который назовёт его, или не найдём приказ, местонахождение неизвестно.

Александра неожиданно поняла, что ей ответ Савельева нравится.

Не потому, что хотелось неопределённости. Потому что неизвестный противник снова становился человеком, а не мистической фигурой за линией фронта. Вайс мог быть здесь. Мог находиться в десяти километрах. Мог вообще не видеть ни одного сегодняшнего выстрела. Он организовывал систему, но не обязательно лично управлял каждой винтовкой.

Это делало задачу сложнее и одновременно честнее.

— Что будем делать? — спросила она.

Громов посмотрел на карту.

— Завтра разведка продолжит продвижение. Мы не можем остановить полк и ждать, пока немецкие наблюдатели закончат свои записи. Значит, сначала выполняем обычные задачи.

— А параллельно?

— Отмечаем каждый похожий случай. Где был первый выстрел, кто появился после, был ли второй наблюдатель, работала ли артиллерия по реакции.

— Можно дать ложную реакцию, — предложила Надя.

Александра повернулась к ней.

— Например?

— Немец ранит человека и ждёт, что санитар придёт со стороны дома. Мы показываем движение в другом месте.

— Для этого нужно знать, что именно он наблюдает.

— Зато узнаем по реакции.

Громов кивнул.

— Позже. Пока не строим операцию вокруг человека, существование которого на участке ещё не подтверждено.

Александра почувствовала лёгкое разочарование.

И сразу поняла, что Громов заметил.

Капитан посмотрел на неё поверх карты.

— Вот.

— Что?

— Именно это выражение.

— Какое?

— Вам хочется, чтобы Вайс оказался здесь.

— Мне хочется понять систему.

— Нет. Систему можно понять и без самого Вайса. Вам хочется противника, который её придумал.

Савельев поднял глаза от бумаги. Колесов сделал вид, что очень заинтересован картой.

Александра скрестила руки.

— Допустим.

— Почему?

— Потому что проще работать, когда понимаешь, кто думает с другой стороны.

— И интереснее?

— И интереснее.

Громов отодвинулся от стола.

— Тогда запомните неприятную вещь. Если Вайс действительно занимается вами, его первая победа будет не в том, что он попадёт. Первая — когда заставит вас на любой позиции спрашивать: «Что сейчас сделал бы Вайс?»

— А что в этом неправильного? Противника нужно учитывать.

— Учитывать. Не обслуживать его интерес.

Александра нахмурилась.

— Объясните.

— Сегодня ваша задача была определить стрелка, который мешает дороге. Вы нашли точку, потеряли стрелка и обнаружили наблюдателя. Хорошо. Но когда следы разделились, куда вы хотели идти?

Она вспомнила лес.

Стрелок — западнее.

Наблюдатель — на север.

— За наблюдателем.

— Хотя стрелок был непосредственной угрозой.

— Я пошла за стрелком.

— Потому что Колесов рядом.

— Потому что поняла ошибку.

— Отлично. Значит, пока всё работает.

Громов говорил спокойно, без попытки унизить. От этого слова входили глубже.

— Если Вайс заставит вас всё время думать о том, как его переиграть, — продолжил он, — вы начнёте решать его задачу вместо своей. Он захочет узнать, как реагирует Лисица, а вы лично покажете ему самые сложные варианты реакции.

Александра посмотрела на немецкий лист.

Один ранен. Двое переносят. Санитар через минуту сорок. Старший через две десять.

Человек за стеной не пытался выиграть бой. Он собирал ответы.

— Поняла, — сказала она.

Громов слегка приподнял бровь.

— Так быстро?

— Хотите, чтобы поспорила для порядка?

— Нет. Просто непривычно.

— Не радуйтесь заранее.

Надя улыбнулась.

— Записать дату?

— Я тебя плохо учила.

— Зато наблюдать хорошо.

Савельев закрыл папку.

— Есть ещё одно. Из дивизии передали сведения о немецкой точке, взятой сегодня севернее. Там оказался наблюдатель без винтовки. Только бинокль, часы и блокнот.

— Живой? — спросила Александра.

— Нет. Погиб при отходе. Но блокнот сохранился частично.

— Что записывал?

— Пока переводят.

Громов посмотрел на часы.

— Когда будет?

— Уже должен быть.

Словно услышав, в дверь постучали. Молодой писарь вошёл с несколькими листами, передал Савельеву и сразу вышел.

Оперуполномоченный прочёл первые строки молча.

— Похоже, ваше предположение подтверждается.

Он разложил перевод.

Записи были сухими. Ни имён, ни описаний героев. «Первый выстрел — 09.14. Советское движение прекратилось на 3 мин. 20 сек. Два человека ушли вправо. Один остался наблюдать. Ответный огонь — 09.21». Другая строка: «Ранен связной. Через 2 мин. 40 сек. появился санитар. Стрелок не действует. Через 4 мин. наблюдательная точка противника открыта движением». Ещё ниже: «После ложного выстрела пулемёт перенесён на северный край».

— Они действительно записывают реакции, — сказал Колесов.

— Не секретные сведения, — добавила Надя. — Людей.

Александра взяла лист.

— Поведение подразделения после воздействия. Кто первым двигается, как быстро, куда переносится оружие.

— Это уже можно использовать, — сказал Громов. — Если несколько раз повторить наблюдение, можно предсказывать реакцию на следующем участке.

Савельев перелистнул страницу.

— Здесь не только результаты.

На последнем листе находился список.

Не утверждения.

Вопросы.

Писарь перевёл их аккуратно, оставив рядом немецкий оригинал.

«Кто принимает решение после обнаружения цели — стрелок или наблюдатель?»

«При угрозе двум целям кого прикрывает первой?»

«После удачного выхода возвращается ли к ранее использованной позиции?»

«Как реагирует на раненого, оставленного на открытом месте?»

«Меняет ли маршрут после обнаружения наблюдения?»

«Насколько связана с молодой помощницей?»

Возле большинства строк ничего не стояло.

Пустые места.

— Это про нас? — спросила Надя.

Савельев указал на верхнюю часть листа.

— Есть обозначение, совпадающее с немецким сокращением из материалов Келлера о рыжей стрелке. Имени нет. Но вероятность высокая.

Александра прочла вопросы ещё раз.

Странное чувство, похожее на раздражение и любопытство одновременно, поднялось внутри. Не готовый портрет, в котором немец уже знает каждый её страх. Не магический противник, прочитавший биографию. Перед ней был человек, который пока почти ничего не знал.

Он спрашивал.

Кто принимает решение?

Кого она прикроет первой?

Вернётся ли на старую позицию?

Как поступит с раненым?

Это были не ответы.

Это была анкета, которую собирались заполнять её действиями.

— Он знает меньше, чем мы думали, — сказала Надя.

— Намного меньше, — ответила Александра.

Громов посмотрел на неё.

— И это вас радует?

— Да.

— Почему?

— Потому что теперь понятно, что он делает.

— Нет, — сказал капитан и покачал головой. — Теперь понятно, что он хочет узнать. Это разные вещи.

Александра задержала взгляд на строке о раненом.

— Значит, не будем отвечать.

— Прекрасный план, — сухо заметил Савельев. — Только для этого придётся иногда не реагировать на немецкие действия вообще. А война редко позволяет такую роскошь.

— Тогда будем давать неправильные ответы.

— Уже ближе.

Надя прочла вопрос о том, кто принимает решение.

— Здесь он считает, что я помощница.

— Пока да, — сказала Александра.

— И хочет узнать, ты решаешь или я.

— Пока чаще я.

— Значит, ответ уже есть.

— Только если он видел достаточно.

Девушка задумалась.

— А если завтра решение приму я?

Александра посмотрела на неё.

— Тогда сначала оно должно быть хорошим.

— Очень смешно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Громов вмешался:

— Никаких игр ради того, чтобы запутать немца. Если Крылова принимает решение по задаче, оно принимается потому, что это правильно, а не потому, что вы хотите дать Вайсу интересный ответ.

— Вы опять думаете, что я начну играть с ним.

— Я уже вижу, что начали.

Александра почувствовала, как раздражение снова поднимается.

— Я читаю его вопросы.

— И мысленно отвечаете.

— Любой профессионал ответит.

— Именно на это он рассчитывает.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом Александра выдохнула.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Завтра я не буду выбирать действия ради Вайса.

— Уже лучше.

— Я выберу их ради задачи и потом всё равно подумаю, что он из этого понял.

Громов закрыл глаза на мгновение.

— На большее сегодня не рассчитывал.

Савельев собрал немецкие записи.

— Копию списка оставлю вам. Не для развлечения. Сравним после следующих эпизодов, какие вопросы немцы пытаются закрыть.

— Значит, всё-таки будем думать о нём, — сказала Александра.

— Будем анализировать противника после выполнения задачи. Разница небольшая, но полезная.

— Вы с Громовым репетировали?

— Нет. Просто иногда правильная мысль приходит нескольким людям независимо.

Колесов поднялся.

— А мне можно не думать о немецкой психологии и просто смотреть, откуда стреляют?

— Вам особенно можно, — ответил Громов. — И желательно.

Сержант выглядел довольным.

Разбор закончился поздно. Надя ушла сдавать блокнот и забирать ужин. Колесов отправился к разведчикам. Савельев унёс немецкие бумаги в своё помещение.

Александра осталась у карты.

Громов тоже не спешил.

— Нога? — спросила она.

— Жива.

— Это не ответ.

— Болит.

— Лучше.

— Вам нравится, когда мне больно?

— Мне нравится, когда вы перестаёте врать о состоянии.

Громов усмехнулся.

— Сегодня я уже слишком много говорю правду.

— Продолжайте.

Он подошёл к столу и взял копию немецких вопросов, которую Савельев всё-таки оставил.

— Вот это место вам особенно не нравится.

Александра посмотрела.

«При угрозе двум целям кого прикрывает первой?»

— Почему?

— Потому что ответа не знаете.

Она хотела возразить, но не стала.

У лесопилки ответ был простым: Громов. Александра отказалась от вероятного выстрела по Келлеру и спасла капитана. Но из этого нельзя было вывести правило на всю жизнь. Если завтра угрозой окажутся Надя и Громов? Раненый разведчик и важный командир? Один человек и задача, от которой зависят десятки?

— Не хочу знать заранее, — сказала она.

— Хороший ответ.

— Это не ответ для Вайса.

— Именно.

Александра взяла лист и посмотрела на остальные строки.

— Странно. Он ещё почти ничего обо мне не знает, а ощущение неприятнее, чем когда Дроздов сидел в соседней комнате.

— Потому что Дроздов скрывал собственные действия. Этот человек хочет заставить вас показать свои.

— Вайс.

— Возможно, Вайс.

— Савельев заразил.

— Полезная болезнь.

Она положила лист.

— Мне всё равно интересно.

Громов вздохнул.

— Я знаю.

— И вы ничего с этим не сделаете.

— Сделаю. Буду напоминать, зачем вы вышли на позицию.

— До конца войны?

— Если потребуется.

Александра посмотрела на него.

— Очень долгосрочный план.

— Вы сами сказали, что война закончится не скоро.

Между ними возникла короткая тишина. Не неловкая. Та, которая появляется между людьми, уже привыкшими к присутствию друг друга настолько, что не обязаны заполнять каждую паузу.

В коридоре кто-то громко позвал связиста. Телефон в соседней комнате зазвонил, потом сразу второй. Громов повернул голову к двери, и выражение лица мгновенно изменилось. Личная часть вечера закончилась.

— Идите есть, — сказал он. — Завтра ранний выход.

— Вы?

— Буду работать.

— Фельдшер?

— Не узнает.

— Узнает.

— Вы донесёте?

— Мне нравится жить опасно.

Громов покачал головой и вышел.

Александра осталась ещё на минуту.

Перед ней лежала копия немецких вопросов.

Она снова прочла первую строку.

Кто принимает решение после обнаружения цели — стрелок или наблюдатель?

Пока ответ действительно был простым.

Александра.

Надя смотрела, считала, замечала, спорила, иногда останавливала, но окончательное решение чаще принимала Александра. Вайс — если за списком действительно стоял Вайс — хотел проверить именно это.

Вторая строка была хуже.

Кого прикрывает первой?

Третья почти смешила.

Повторяет ли позицию после успешного выхода?

Александра уже знала, что нет. Но немец пока не знал.

Она вдруг поймала себя на желании представить, какую ловушку можно построить, чтобы дать ему неправильный ответ.

И остановилась.

Громов оказался прав быстрее, чем хотелось.

Человек по ту сторону фронта ещё не сделал против неё ни одного личного выстрела. Не показал лица. Возможно, вообще находился далеко от этого участка.

Но уже заставил Александру стоять ночью над картой и думать о нём.

Она сложила лист, убрала в папку и вышла из комнаты.

На следующий день у неё была задача.

Вайс мог подождать.

Только где-то за линией немецкого отхода другой человек в это же время смотрел на собственный список и тоже не торопился. Ответов у него пока почти не было, зато война ежедневно давала новые возможности задавать вопросы.