Наступление пахло не победой, а гарью, мокрой золой и чужими вещами, брошенными там, где ещё вчера кто-то рассчитывал прожить хотя бы до утра. За последние двое суток Александра успела увидеть три немецких окопа, оставленных настолько поспешно, что в одном на бруствере лежала недоеденная буханка, две подбитые машины, у которых успели снять только оружие и часть приборов, сгоревший хутор с открытой дверью погреба и деревню, где на снегу остались ровные прямоугольники от вывезенных ящиков. Немцы отходили не в панике, как это иногда изображали потом на праздничных картинах, а зло и расчётливо: минировали удобные дороги, ломали мостки, оставляли стрелков на опушках, пристреливали перекрёстки и заставляли Красную армию платить людьми за каждый час, который выигрывали основные части. Фронт наконец двигался на запад, но земля не стала от этого безопаснее. Она просто начала убивать в другом направлении.

Александра шла по краю занесённой снегом дороги и всё ещё не могла привыкнуть к самому простому обстоятельству: никто не сопровождал её с автоматом за спиной. Караульного не было ни справа, ни слева, никто не требовал сдать винтовку после каждых пятисот метров и не смотрел на неё как на человека, который в любой момент способен внезапно побежать к немцам. Винтовка теперь официально числилась за ней на задаче, патроны выдавали не по пять штук под расписку Громова, а согласно распоряжению разведки, а в документах рядом с фамилией Ветровой больше не стояло ничего, что позволяло бы очередному часовому спросить, почему задержанная вообще ходит вооружённой. Свобода оказалась менее торжественной, чем можно было ожидать. Она просто проявлялась в мелочах: можно самой войти в помещение связистов, самой забрать подсумок, самой выбрать, в какой карман положить запасные патроны, и никто не пересчитывал их потом с выражением человека, заранее уверенного, что один из них обязательно предназначался советскому командиру.

Новая винтовка раздражала Александру ещё сильнее свободы. Предыдущую, ту самую, с которой она впервые стреляла по Келлеру и которая почти успела стать продолжением молодого тела Лидии, восстановить быстро не смогли. Разбитое крепление ПЕМ ещё можно было заменить, но треснувшая ложа требовала работы, времени и свободного мастера, а на фронте существовали вещи важнее привычки одной рыжей снайперши. Поэтому оружейник выдал другую винтовку — исправную, пристрелянную, чистую, с гладким прикладом и совершенно чужим ремнём. Александра дважды проверила винты крепления, несколько раз приложилась ещё в штабе и обнаружила, что приклад заставляет чуть иначе наклонять голову. Разница была небольшой, но раздражала так же, как чужая подушка после долгой дороги: вроде лежать можно, а тело всё время ищет прежнюю впадину.

— Опять на неё смотришь так, будто она тебе мужа увела, — сказала Надя, заметив очередную проверку винтовки. Девушка шла чуть впереди, карабин висел за спиной, а бинокль она держала под телогрейкой, чтобы стекло не покрывалось инеем. — Нормальная винтовка. Оружейник сказал, что ствол хороший.

— Оружейник не будет из неё стрелять, — ответила Александра и снова провела большим пальцем по краю ложи. Правая рука после ранения уже работала почти нормально, но при сильном сжатии предплечье тянуло, а на морозе пальцы быстрее немели. — И мужей у меня больше нет. Так что сравнение неудачное.

Надя обернулась через плечо, заинтересовавшись второй частью фразы больше первой, но расспрашивать не стала. За две недели она научилась иногда оставлять чужую жизнь в покое, если вопрос не помогал делу, и Александра ценила это почти так же высоко, как её улучшившийся глазомер. В прежние дни Надежда Крылова могла сначала спросить, потом подумать, зачем спросила, и только после этого понять, что услышанный ответ теперь придётся куда-то складывать. Сейчас она всё чаще молчала там, где раньше полезла бы дальше.

Впереди показалась развилка. Одна дорога уходила к освобождённой вчера деревне, вторая спускалась к ручью и дальше тянулась вдоль леса. На столбе сохранилась немецкая табличка с направлением, но половину букв отбило осколком, а под ней красноармейцы уже прибили кусок фанеры с названием ближайшего населённого пункта по-русски. Надя остановилась, посмотрела на линию леса и сама подняла руку.

— Ориентир первый — обгоревшая берёза у дороги, примерно двести пятьдесят, — сказала она, не доставая блокнота. — Второй — пролом в крыше крайнего дома, около четырёхсот. Третий — два тополя за оврагом, шестьсот пятьдесят, может, семьсот. Дальше снег съедает расстояние.

Александра посмотрела по указанным точкам. Берёза стояла на двухстах сорока, дом — примерно на четырёхстах двадцати, тополя действительно могли быть ближе к семистам. Раньше Надя почти всегда слегка завышала расстояние на заснеженном склоне, особенно когда местность уходила вниз. Теперь ошибка уменьшилась настолько, что поправлять вслух не имело смысла.

— Запомнила? — спросил Колесов, шедший впереди разведчиков. Сержант выглядел почти так же, как в первый день у мельницы: сухой, жилистый, с лицом человека, которому война давно перестала сообщать новости. Только на левом рукаве появилась свежая заплата, а ППД он теперь нёс чуть выше, потому что ремень переделали из трофейного. — Там дальше ещё сарай будет. Его вчера не проверяли.

— Запомнила, — ответила Надя и снова двинулась вперёд. Она не оглянулась на Александру, ожидая подтверждения, и та ничего не сказала.

Это и было самым заметным изменением за две недели.

Надю не превратили в снайпера за несколько занятий. Она по-прежнему хуже Александры держала винтовку на дальности, дольше собирала прицел и слишком сильно напрягала плечи, когда старалась сделать «идеальный» выстрел. При резком артиллерийском налёте руки иногда начинали дрожать раньше, чем девушка успевала это осознать. Но наблюдательницей она становилась быстро. Глазомер, память на положение предметов и способность удерживать несколько ориентиров у неё были свои, не подаренные Александрой. Требовалось только перестать мешать им постоянным страхом ошибиться.

Вдали хлопнуло орудие. Звук пришёл со стороны немецких позиций, глухой, почти ленивый. Надя остановилась ровно настолько, чтобы повернуть голову. Александра уже хотела сказать привычное «считай», но девушка начала сама.

— Один, два, три, четыре… — произнесла она негромко, не отрывая взгляда от горизонта. На одиннадцатой секунде разрыв поднял землю далеко левее дороги, у опушки, где двигалось другое советское подразделение. Надя досчитала до конца и сразу добавила: — Дальше километра. По нам не переносят. Огонь уходит севернее.

Колесов обернулся.

— Уверена?

— Следующий покажет.

Второй выстрел пришёл через двадцать с небольшим секунд. Надя снова начала считать, но на этот раз уже про себя. Разрыв лёг ещё левее первого. Девушка выдохнула и поправила ремень бинокля.

Александра молча пошла дальше.

Раньше она обязательно сказала бы что-нибудь. Похвалила, уточнила, поправила дыхание или напомнила, что один случай не означает закономерность. Сейчас любое замечание было бы лишним. Надя сделала именно то, что требовалось, и не нуждалась в разрешении считать собственный страх частью работы.

Промежуточный пост располагался в подвале каменного дома, от которого сохранились только две стены и печная труба. До войны здесь, судя по уцелевшей вывеске, была сельская лавка. Теперь подвал использовали связисты, разведчики и те, кому требовалось несколько минут провести не под открытым небом. На верхней ступени сидел красноармеец с винтовкой, возле входа лежали две катушки кабеля, а внутри пахло керосином, мокрой шерстью и картошкой, которую кто-то умудрялся варить прямо рядом с телефонным аппаратом.

Громов уже ждал их там.

Он стоял возле стола, опираясь ладонью на край, и делал вид, что нога его совершенно не беспокоит. Это получалось плохо. Хромота стала меньше, но при каждом повороте капитан сначала переносил вес на здоровую сторону и только потом двигал раненую. Костыль он бросил несколько дней назад, чем привёл фельдшера в состояние такой ярости, что тот почти перестал ругаться и начал говорить с ним исключительно официально. Александра знала этот признак: когда спокойный человек переходит на «товарищ капитан», лучше выполнить назначение, пока медицина не стала насильственной.

— Опоздали на семь минут, — сказал Громов, посмотрев на часы. Голос звучал сухо, но взгляд задержался на Александре чуть дольше, чем на остальных. — Что случилось?

— Артиллерия работала севернее, — ответил Колесов. — Ждали второй разрыв, потом шли.

— Правильно.

Громов перевёл взгляд на Надю.

— Кто определил перенос?

— Я, — сказала она и сняла перчатку, чтобы развернуть карту. — Первый разрыв у леса, второй примерно на сто пятьдесят метров севернее. К нашему маршруту не приближались.

— Время падения?

— Одиннадцать-двенадцать секунд, товарищ капитан.

— Хорошо.

Надя спрятала карту, а Александра заметила, что Громов тоже не стал добавлять похвалу. Вероятно, они оба пришли к одному выводу: если человека каждый раз поздравлять с правильно выполненной обычной работой, он слишком долго будет считать её чем-то необычным.

Капитан указал на разложенную схему.

— Задача прежняя. Немцы отошли из деревни Красный Луг ночью. Перед отходом оставили несколько мелких групп. Вчера на дороге ранили двух связных, ещё один выстрел был по командиру сапёрного отделения. Стрелок работал с восточной окраины деревни или из старого сада за ней. Точную точку не нашли.

— Сколько выстрелов? — спросила Александра.

— Подтверждённых три за сутки. После каждого позицию менял или не повторял огонь. Сегодня утром разведчики видели движение в крайнем доме, но не подошли.

Колесов наклонился к карте.

— Мины?

— На дороге нашли две противопехотные и одну растяжку возле забора. Сапёры прошли центральный участок, дворы не проверяли. Поэтому по улице без необходимости не лезть.

— Немцы ещё в деревне?

— Может остаться арьергард. Основные ушли западнее. Наша задача не зачищать деревню целиком. Нужно определить стрелка, посмотреть подходы и дать дороге работать.

Александра провела пальцем вдоль восточного края.

— Высота здесь?

— Небольшой склон. Дом стоит ниже. За ним сад, дальше канава и лес.

— Откуда вчера стреляли?

Громов показал три точки. Если соединить их линиями, получался широкий сектор, но все выстрелы действительно могли быть сделаны из района крайнего дома с небольшими смещениями.

— Лисица работает отсюда, — сказал капитан и отметил не точную позицию, а полосу длиной почти в триста метров. — Окончательное место выбираете на месте. В штаб координаты не передаёте. Колесов знает только общий сектор и задачу.

Александра подняла глаза.

— Савельев уже начал бояться новых утечек?

— Савельев боится всего, что имеет доступ к карте.

— Разумный человек.

— Поэтому вы ему не нравитесь.

— Взаимно.

Громов едва заметно усмехнулся, затем снова стал серьёзным.

— Ветрова, отдельного разрешения на выстрел не требуется, если цель подтверждена и угрожает нашим. Но не забывайте: задача сегодня — открыть дорогу, а не найти личного противника. Келлер закончился у лесопилки.

— Я помню.

— Хорошо. Потому что у вас иногда появляется выражение лица человека, который очень хочет доказать, что следующего немца тоже понимает лучше всех.

Александра посмотрела на капитана.

— А у вас появляется выражение человека, который хромает сильнее, когда сердится.

— Нога к делу не относится.

— Фельдшер считает иначе.

Колесов перевёл взгляд с одного на другую и вздохнул.

— Может, мы всё-таки немцев пойдём искать? Они хотя бы далеко.

Надя фыркнула, прикрыв рот рукавицей. Громов сделал вид, что не услышал.

Он проводил группу до выхода из подвала. Дальше идти не собирался и явно был этим недоволен. Ещё неделю назад попытался бы найти причину присоединиться, но теперь майор Беляев и фельдшер действовали удивительно согласованно: один запрещал капитану уходить дальше промежуточного поста без необходимости, второй обещал при следующем геройстве сообщить начальнику штаба, что ПНШ-2 временно лишён способности различать собственные ноги.

Перед выходом Громов задержал Александру.

— Руку покажите.

— Здесь?

— Здесь.

— Надя смотрит.

— Крылова уже видела кровь и хуже.

Александра сняла правую перчатку и несколько раз сжала пальцы. Шрам на предплечье ещё оставался красным, кожа вокруг тянула, но движения были свободными.

Громов коснулся двумя пальцами внутренней стороны запястья, проверяя силу сжатия. Это можно было принять за медицинскую заботу, если очень захотеть.

— Через час начнёт уставать, — сказал он.

— Тогда поменяю положение.

— Не терпите до момента, когда дрожь увидит противник.

— Я знаю.

— Вы много знаете.

— Это опять раздражает?

— Иногда спасает время.

Он отпустил руку. Александра надела перчатку.

— До вечера, — сказала она.

— До доклада, — поправил Громов. Затем задержал взгляд и уже тише добавил: — После доклада тоже желательно.

Александра ничего не ответила. Улыбаться перед Колесовым и Надей было бы слишком заметно, а говорить вслух то, что оба поняли, не требовалось. Она просто развернулась и пошла вслед за группой.

Красный Луг начинался с нескольких обгоревших домов и длинного забора, в котором снаряд пробил широкую дыру. Снег на улице был утоптан сапогами, колеями и копытами. Немцы ушли совсем недавно. На одном дворе валялась пустая коробка от патронов, возле колодца стояло ведро с замёрзшей водой, а под навесом осталась связка дров, которую никто не успел забрать. Из крайнего дома тянуло дымом, хотя печь давно погасла.

Группа остановилась в овраге перед деревней. Колесов распределил людей: двое разведчиков уходили левее проверить сад, ещё двое оставались на дороге, Митрохин должен был держать связь между группами. Александра и Надя выбрали позицию сами.

Перед ними действительно имелось три хороших варианта.

Первый — низкий сарай у оврага, откуда открывался прямой вид на крайний дом. Стена частично обвалилась, можно было устроиться за брёвнами и практически не поднимать голову. Минус заключался в очевидности: любой стрелок, изучающий местность, первым проверил бы именно это место.

Второй — небольшая высота под двумя соснами. Обзор лучше, путь отхода удобный, снег нетронутый. Зато силуэт человека на фоне светлого неба мог стать заметен при неправильном движении.

Третий находился ниже, в неглубокой канаве возле старой яблони. Обзор хуже, половину дома закрывал забор, но можно было смотреть через узкий промежуток между досками и оставаться на фоне тёмного кустарника.

Александра рассматривала точки несколько минут.

— Сарай слишком хороший, — сказала Надя.

— Поэтому не пойдём.

— Сосны?

— Тоже ожидаемо.

Девушка посмотрела на канаву.

— Там придётся лежать криво.

— Ты уже жалуешься?

— Предупреждаю о последствиях для твоего характера.

— Он переживёт.

Они спустились к яблоне.

Позиция действительно оказалась неудобной. Корни выпирали из промёрзшей земли, левый локоть постоянно съезжал, а забор перекрывал часть сектора. Но именно эти недостатки делали место менее привлекательным для человека, заранее отмечающего вероятные точки советского наблюдения.

Александра устроила винтовку на свернутом краю белого халата. Надя легла немного позади и левее, чтобы её бинокль не появлялся в той же щели.

— Дом четыреста десять, — сказала девушка после короткого наблюдения. — Край сада четыреста шестьдесят. Разбитая телега пятьсот примерно.

— Дом четыреста двадцать.

— Десять метров не считаются.

— Когда стреляешь — считаются.

— Сегодня стреляешь ты.

— Поэтому тоже считаются.

Надя усмехнулась и продолжила наблюдать.

Первые полчаса ничего не происходило.

Красный Луг выглядел пустым. Ветер гонял по улице тонкий снег, открытая дверь крайнего дома слегка качалась. Один раз из-за забора появилась собака, постояла, втягивая воздух, и убежала обратно. Где-то дальше работали советские сапёры, иногда слышались удары металла и короткие команды, но до позиции звук доходил смазанным.

Александра изучала дом по частям. Окна первого этажа разбиты, на втором сохранилось одно стекло. Чердак закрыт досками. Возле правого угла — небольшая пристройка. Если немецкий стрелок оставался внутри, у него было несколько удобных щелей. Слишком много.

Надя коснулась её сапога.

— Второй этаж. Правое окно.

Александра увидела движение.

Над подоконником появилась каска. Только верхняя часть, достаточно, чтобы человеческий глаз сразу зацепился. Через секунду исчезла.

— Видела, — сказала Александра.

— Расстояние четыреста двадцать.

— Ветер слабый справа.

Они ждали.

Каска появилась снова, теперь чуть дольше. Под ней на мгновение показалась тёмная полоска лица или шарфа. Человек будто осторожно выглядывал, проверяя улицу.

Александра не двигала винтовку.

Слишком легко.

Настоящий стрелок мог ошибиться. Мог считать советскую сторону ещё далеко, мог не знать о наблюдении или просто податься выше необходимого. Но два одинаковых появления в одном месте выглядели уже не ошибкой, а предложением.

Через несколько минут из правой части окна показался ствол винтовки.

Надя тихо выдохнула.

— Совсем подарили.

— Именно.

— Манекен?

— Не обязательно.

Александра смотрела не на каску, а на пространство вокруг неё. Если человек действительно находился у окна, должны меняться тени. При движении ствола его рука или плечо хотя бы раз попадут в щель. Снег на внешнем подоконнике должен осыпаться от касания. Ничего не происходило.

Ствол появился снова и замер под одинаковым углом.

— Доска или верёвка, — сказала Надя.

— Возможно. Но не стрелять.

— Не собиралась.

— Я себе.

Надя чуть повернула голову.

— Старая привычка?

— Скорее новая.

Они продолжили наблюдение.

Через десять минут каска показалась в третий раз. Потом исчезла. Ещё через пять из того же окна медленно высунулся край винтовки, будто человек внутри специально проверял, заметили ли его.

Колесов должен был видеть дом с левого сектора. Александра не могла передать ему объяснение, не раскрывая позиции, поэтому использовала условленный жест через Митрохина: цель не подтверждена, огонь не открывать.

Разведчики остались на месте.

Прошёл ещё почти час.

Холод забрался под одежду. Правая рука действительно начала уставать. Александра изменила хват, несколько минут держала винтовку левой, затем снова уложила приклад.

Надя время от времени записывала: появление каски, ствола, продолжительность. Не спрашивала, сколько ещё ждать.

Наконец в саду за домом возникло настоящее движение.

Не в окне. Ниже, у забора, мелькнула тень и сразу исчезла. Затем ещё одна. Колесов с разведчиками уже подходил с левого фланга.

Александра напряглась.

— Наши.

— Вижу белые повязки.

— Дом берут?

— Скорее проверяют задний двор.

Через несколько минут из сада раздалась короткая очередь. Потом одиночный выстрел. Каска в окне не изменила положения.

— Вот и всё, — сказала Надя. — Если бы там человек был, хотя бы дёрнулся.

Александра продолжала смотреть.

В окне по-прежнему торчал край винтовки.

Ещё через минуту возле стены появился Колесов и показал условный знак: дом можно проверять. Александра и Надя остались на позиции, пока разведчики входили внутрь.

Стрельбы больше не было.

Через четверть часа Митрохин подполз к ним по канаве.

— Чисто, — сказал он. На шапке у разведчика лежал снег, лицо покраснело от холода. — В доме никого. У окна к палке каску привязали. Винтовка деревянная, из досок.

Надя посмотрела на Александру.

— Очень старались.

— Слишком.

Митрохин продолжил:

— Во дворе следы двух человек. Ушли ещё ночью или рано утром. Колесов нашёл одного немца в саду, но тот уже к лесу уходил. Стреляли, не взяли.

— Стрелок? — спросила Александра.

— Без винтовки был. Только пистолет и бинокль вроде. Ушёл через канаву. Колесов хочет след проверить.

Александра повернула голову.

— Без винтовки?

— Так сказал. Я сам не видел.

Это было интереснее манекена.

Если человек оставался в саду после отхода основных сил, имел бинокль, но не имел длинного оружия, его задача могла заключаться совсем не в стрельбе. Он наблюдал.

— Где след?

— За домом. В сторону леса.

Александра посмотрела на Надю.

— Пойдём.

Митрохин нахмурился.

— Колесов сказал позицию не бросать, пока сам не придёт.

— Тогда дождёмся.

Раньше Александра уже ползла бы к дому, убеждая себя, что пять минут решат всё. Теперь осталась лежать. Даже раздражение от необходимости ждать оказалось слабее памяти о Белове.

Колесов пришёл через семь минут.

— Немца не догнали, — сказал он, опускаясь рядом. — След в лесу раздваивается. Возможно, там второй ждал. Нашли место, где сидел.

— Стрелковое?

— Нет. Низина за садом. Оттуда дом почти не видно, зато виден ваш склон и сарай.

Александра почувствовала, как внутри что-то неприятно складывается.

— Нашу позицию?

— Вашу тоже, если знать, куда смотреть. Пойдём покажу.

Они снялись с канавы только после того, как Колесов подтвердил приказ. Двинулись через сад, внимательно проверяя снег. Сапёры ещё не прошли дворы, поэтому разведчики ставили ноги только в собственные следы или там, где уже ходили немцы.

Ложная позиция в доме оказалась почти смешной при близком рассмотрении. Каску закрепили на тонкой жерди, которая через верёвку соединялась с грузом. Ветер или человек из соседнего помещения мог понемногу поднимать её над подоконником. Деревянная «винтовка» была грубой, но с четырёхсот метров в узкой щели выглядела достаточно убедительно. На полу лежали две настоящие гильзы, специально оставленные рядом.

— Хотели выстрел, — сказал Колесов, пнув одну из них сапогом. — Получить направление.

— Не только направление, — ответила Александра.

— Что ещё?

— Посмотрим вторую точку.

Низина находилась примерно в ста пятидесяти метрах за домом. Там росли кусты, а между корнями старой ели образовалась естественная яма. Человек мог сидеть внутри, не показывая голову над краем, и смотреть через маленькую щель между ветвями.

На снегу сохранились следы коленей, пятки сапог и место, где стоял бинокль или небольшой прибор. Стрелять отсюда было неудобно: сектор закрывали сад и крыши. Зато три направления просматривались прекрасно.

Сарай у оврага.

Сосны на высоте.

И канава возле старой яблони.

Александра медленно повернулась, соединяя линии.

— Три точки, — сказала Надя.

— Да.

Колесов посмотрел сначала на сарай, потом на сосны.

— Что три?

Александра присела возле следов.

— Если бы я выбирала позицию для наблюдения за домом, у меня было три нормальных варианта. Сарай — лучший по укрытию. Сосны — лучший обзор. Канава — хуже обоих, но тоже годится. Отсюда видны все три.

Колесов задумался.

— Значит, немец сидел и ждал, куда вы ляжете.

— Похоже.

— Откуда знал, что именно вы придёте?

— Не обязательно знал.

Надя уже осматривала землю вокруг. Возле корня лежал маленький клочок бумаги, размокший по краям. На нём ничего не было, только кусок какого-то печатного текста. Чуть дальше она нашла отпечаток прямоугольного предмета в снегу, но самого предмета не осталось.

— Ушёл быстро, — сказала девушка. — Тут ремень или сумка лежали. Забрал всё.

— Не всё, — ответил Колесов.

Он позвал разведчика из сада. Тот принёс сложенный вчетверо лист грязной бумаги, найденный под ветками метрах в десяти от точки. Видимо, выпал при отходе или был брошен потому, что не считался важным.

На листе оказалась грубая схема деревни.

Не карта в штабном смысле. Несколько линий дороги, прямоугольники домов, сад, овраг и три крестика на советской стороне. Рядом стояли короткие цифры. Один крестик соответствовал сараю, второй — соснам, третий — канаве Александры и Нади.

Возле третьего была поставлена ещё одна отметка, сделанная карандашом темнее остальных.

— Что написано? — спросила Надя.

Александра не знала немецкого достаточно, чтобы прочитать всё. Некоторые цифры были понятны без языка: время, вероятно, часы и минуты.

— В штаб, — сказал Колесов. — Там переведут.

— Сначала ещё раз проверим место, — ответила Александра. — Может быть второй лист или гильзы.

— Гильз нет.

— Потому что он не стрелял.

Колесов посмотрел на неё.

— Думаешь, этот вообще не стрелок?

— Думаю, его задача была смотреть, как мы поведём себя со стрелком в доме.

Сержант медленно кивнул.

— Значит, немцы оставили человека просто посмотреть, выстрелите вы или нет.

— Не просто выстрелим. Откуда выстрелим, сколько будем наблюдать, полезем ли проверять после первого движения. Может, ещё что-нибудь.

Надя снова посмотрела на три крестика.

— Он выбрал точки раньше нас.

— Да.

— Но не знал, какую возьмём.

— Именно.

Эта разница была важной.

Слишком легко было представить невидимого немецкого специалиста почти всеведущим: он знает маршрут, ждёт именно Лисицу и заранее ставит крест на месте, где она ляжет. На деле всё выглядело профессиональнее и потому опаснее. Он не знал. Он вычислил несколько разумных вариантов и поставил наблюдателя так, чтобы тот увидел любой из них.

Это означало, что противник не имел тайного доступа к решениям Александры.

Он просто умел думать примерно в ту же сторону.

Возвращались на промежуточный пост уже после полудня. Дорога через Красный Луг была открыта, сапёры продолжали проверять дворы, а ложного стрелка сняли с окна и бросили на крыльце. Издали каска всё ещё выглядела почти настоящей. Рядом лежала деревянная винтовка.

Надя остановилась возле неё.

— Возьмём?

— Зачем?

— Покажу связистам, кто сегодня стрелял лучше них.

— Потом неделю слушать будешь.

— Тогда оставим.

Они прошли дальше.

На посту Громова уже не было. Его вызвали в штаб. Вместо него связист передал короткое распоряжение: после возвращения группа должна явиться на разбор, найденные документы — Савельеву лично.

— Значит, опять любимая часть, — сказала Александра.

— Допрос?

— Бумаги.

Надя фыркнула.

До штаба добрались к вечеру. Наступление увеличило хаос даже здесь. Часть помещений уже готовили к возможному переносу вперёд, карты меняли несколько раз в день, связные приходили с донесениями от подразделений, которые утром находились на одном рубеже, а вечером уже уходили дальше. Школьный коридор, где Александра когда-то ходила только под караулом, теперь был заставлен ящиками, катушками и свёрнутыми плащ-палатками.

Савельев принял их в бывшем кабинете географии. На стене всё ещё висела карта Советского Союза с дырой от осколка возле Чёрного моря. Громов сидел у стола. Именно сидел, что означало либо редкое проявление здравого смысла, либо вмешательство фельдшера.

— Докладывайте, — сказал капитан.

Колесов рассказал первым. Ложная позиция, дом, следы, немец с биноклем, неудачная попытка перехвата, вторичная точка в низине. Александра добавила наблюдение за каской и деревянной винтовкой. Надя — время появления приманки и оценку трёх возможных советских позиций.

Савельев слушал молча. Схему он уже получил от разведчика, ушедшего вперёд. Рядом сидел пожилой писарь, немного знавший немецкий. Он перевёл несколько коротких пометок.

— Здесь обозначения мест, — сказал писарь, проводя ногтем по крестикам. — Не названия. «Один», «два», «три». Рядом время. Вот возле третьего… «появление» или «занял». Почерк плохой.

— Дальше? — спросил Савельев.

Писарь прищурился.

— Здесь что-то про огонь. «Без огня». Потом цифры.

Александра наклонилась.

— Какие?

— Двенадцать… нет, семнадцать. Потом двадцать шесть.

Надя сразу подняла голову.

— Каска первый раз появилась через семнадцать минут после того, как мы легли. Второй раз примерно через двадцать шесть.

В комнате стало тише.

Громов взял лист.

— Значит, наблюдатель видел момент занятия позиции.

— И записывал реакцию, — сказал Савельев.

— Почему не стрелял по ним? — спросил Колесов. — Если видел.

— Потому что, вероятно, задача была не уничтожить, — ответила Александра. — Стрелок в доме был приманкой. Если бы наблюдатель выстрелил, он получил бы максимум одного человека и потерял возможность посмотреть, что сделает пара.

Савельев посмотрел на неё.

— Пара?

— «Лисица». Так нас теперь обозначают.

— Немцы знают это слово?

Громов ответил:

— Возможно. Связисты докладывали о подозрении на перехват части телефонных разговоров. Условные обозначения меняют регулярно, но отдельные слова могли попасть к противнику.

— Келлер знать не мог, — сказала Александра. — Его убили раньше, чем название появилось.

— Именно.

Савельев вытащил из папки другой лист.

— После лесопилки немецкий перехват зафиксировал несколько обозначений из нашей полевой сети. Среди них «Лисица». Мы не могли точно установить, относится ли оно к вам или к другому подразделению. Теперь вероятность выше.

Александра посмотрела на схему.

— Значит, кто-то собрал сведения Келлера и потом добавил перехват.

— Или просто новый наблюдатель слышал о рыжей стрелке отдельно.

— Но три позиции рассчитаны слишком хорошо для случайного солдата, которого оставили прикрывать отход.

Громов положил схему на стол.

— Не обязательно слишком хорошо. Любой опытный наблюдатель увидит сарай и сосны.

— Канаву?

— Если потратить время — тоже.

Александра не спорила. Капитан был прав в одном: нельзя превращать неизвестного немца в сверхчеловека только потому, что он сделал грамотную работу.

Савельев постучал карандашом по листу.

— Что вы сделали после обнаружения приманки?

— Не стреляли. Оставались на позиции. Передали Колесову, что цель не подтверждена.

— Сколько времени?

Надя назвала приблизительно.

Писарь снова посмотрел на немецкие цифры.

— Здесь может быть сорок три.

— Сорок три минуты после второго появления каски, — сказала Надя. — Мы всё ещё лежали.

Савельев медленно откинулся на спинку стула.

— Значит, он действительно не просто искал позицию.

— Он смотрел, сколько мы будем ждать, — ответила Александра.

— И что потом?

— Ушёл, когда Колесов начал обходить дом.

Громов посмотрел на схему внимательнее.

— Почему бросил бумагу?

— Мог потерять при отходе.

— Или бросить специально.

Александра повернулась к нему.

— Зачем?

— Чтобы мы нашли.

Савельев не согласился сразу.

— Если хотел передать сообщение, мог оставить что-то понятнее. Здесь слишком мало информации, чтобы быть демонстрацией.

— Но достаточно, чтобы мы поняли, что нас изучали.

— Возможно, это и нужно.

Александра почувствовала знакомое раздражение от разговоров, где каждый правильный вывод тут же получал вторую сторону. Раньше уже Савельев доводил этим почти до ярости. Теперь она хотя бы знала, зачем он так делает.

— Проверим края бумаги, — сказал Савельев. — Возможно, это часть большего листа. Сравним с немецкими документами из соседних участков. Схему пока никому не показывать.

— Утечку искать будете? — спросила Александра.

— Пока нет оснований. Вы выбрали окончательную позицию на месте. Её не знали даже здесь.

— Значит, немец рассчитал.

— Три варианта, — поправил Савельев. — Не один. Это важно.

Александра кивнула.

— Я тоже так подумала.

Громов посмотрел на неё с коротким одобрением. Раньше Александра, возможно, уже решила бы, что неизвестный противник заранее знает каждый её шаг. Теперь различала предсказание и выбор из нескольких вероятностей.

Надя всё это время молчала. Потом указала на крестик у сосен.

— А если бы мы легли здесь?

— Наблюдатель тоже видел бы, — ответила Александра.

— И сарай видел бы.

— Да.

— Значит, он выбирал не нашу позицию. Он выбрал свою так, чтобы видеть все наши хорошие места.

Савельев повернулся к девушке.

— Именно.

Надя нахмурилась.

— Тогда следующий раз он тоже будет искать не одно место, а несколько.

— Если это тот же человек или работа по одной системе, — сказал Громов.

— Значит, нам нельзя всё время выбирать лучшие.

Александра посмотрела на неё.

Мысль была преждевременной, но правильной. Надя увидела следующий шаг раньше, чем кто-то успел поставить задачу.

— Пока не спеши перестраивать всю работу по одному случаю, — сказала Александра. — Сначала выясним, случай это вообще или система.

— А если система?

— Тогда придётся научиться быть хуже.

Надя усмехнулась.

— У тебя получится.

— Очень смешно.

Громов закрыл папку.

— На сегодня всё. Крылова, сдайте запись времени писарю. Колесов — к командиру взвода. Ветрова останьтесь.

Надя поднялась, но перед дверью бросила на Александру быстрый взгляд. Та едва заметно кивнула: ничего страшного. Девушка ушла вместе с Колесовым и писарем.

Савельев остался.

— Это тоже часть допроса? — спросила Александра.

— Нет, — ответил он. — Хотя привычка спрашивать у вас никуда не делась.

Громов поднялся со стула. Первые два шага дались ему нормально, третий выдал боль: правая сторона корпуса чуть напряглась, и капитан перенёс вес на здоровую ногу.

Александра заметила.

— Сядьте.

— Уже сидел.

— Недостаточно.

— Ветрова, вы теперь снайпер разведки, а не медицинская комиссия.

— Именно поэтому хочу, чтобы человек, который ставит задачи, дожил до следующей.

Савельев посмотрел на них обоих.

— Я могу выйти.

— Не требуется, — одновременно ответили Александра и Громов.

Оперуполномоченный едва заметно поднял бровь.

— Тогда продолжайте.

Громов всё-таки опёрся бедром о край стола.

— Сегодняшняя задача выполнена. Дорогу открыли, стрелок оказался ложным, наблюдателя упустили. Последнее плохо, но не катастрофа.

— Он вернётся?

— Может быть.

— Я не о том человеке. О том, кто поставил задачу.

Савельев сложил руки.

— Мы пока не знаем, что её ставил кто-то отдельный.

— Келлер перед смертью уже собирал сведения обо мне.

— Да.

— Немцы после этого перехватили «Лисицу».

— Возможно.

— Сегодня оставили наблюдателя, который не стрелял, а засекал реакцию пары.

— Да.

Александра посмотрела на схему.

— Слишком много отдельных совпадений.

Савельев не стал спорить.

— Поэтому проверим.

— Как?

— Не вашим способом.

— Это каким?

— Не пойдём ночью ловить неизвестного немца по одному листу бумаги.

Громов усмехнулся.

— Он вас изучил.

Александра посмотрела на капитана.

— Очень удобно объединяться против меня.

— Вы теперь официально свободны. Приходится искать другие развлечения.

Она хотела ответить, но Савельев вытащил из папки ещё один небольшой лист.

— Есть кое-что, чего вы не видели.

Это была копия немецкой записи, полученной, вероятно, из документов Келлера. Пожилой писарь уже сделал перевод карандашом на полях. Текст был коротким: рыжая женщина, возраст около двадцати пяти, хорошая стрелковая подготовка не соответствует предыдущим сведениям, после первого контакта демонстрирует осторожность к очевидным целям, работает с молодой женщиной-наблюдателем.

Никакой «Лисицы». Никакого Громова. Никакого знания о лесопилке после последнего донесения.

— Келлер успел передать это до смерти, — сказал Савельев. — Дальше его сообщения нет.

— Значит, кто-то получил запись и продолжил работу.

— Возможно.

— Вы снова это слово.

— Оно по-прежнему полезно.

Александра прочла перевод ещё раз.

— «Молодая женщина-наблюдатель». Надю он заметил.

— Но пока не считал отдельной угрозой, — сказал Громов.

— Почему?

— Потому что на тот момент она действительно только училась.

Александра вернула лист.

— Сегодня уже не только.

Савельев кивнул.

— Именно поэтому интересно, что будет дальше.

Он собрал бумаги и направился к двери. Перед выходом остановился.

— И ещё, Ветрова. Не превращайте это в личную охоту. Если немецкий офицер или группа действительно изучает вас, лучший подарок — заставить вас думать только о них.

— Громов уже сказал.

— Значит, впервые мы экономим время.

Савельев ушёл.

В комнате остались только Александра и Громов.

Несколько секунд никто не говорил. За стеной звонил телефон, в коридоре кто-то спорил о машине, которая застряла у моста, а далеко снаружи глухо ударила артиллерия. Фронт двигался. Люди таскали карты, патроны и провода, а где-то на запад уходил немец, который несколько часов сидел в снегу и записывал, сколько времени неизвестная ему рыжая женщина не нажимает на спуск.

— Вам нравится, — сказал Громов.

Александра посмотрела на него.

— Что?

— То, что кто-то решил изучать вашу работу.

— Не нравится.

— Врёте хуже Крыловой.

Она помолчала.

— Немного интересно.

— Именно этого я и боялся.

— Я не собираюсь бегать за ним одна.

— Уже прогресс.

— Вы можете хоть раз не напоминать о Белове?

Громов перестал улыбаться.

— Могу. Но вы сами помните.

— Да.

— Тогда не буду.

Александра подошла к окну. Снаружи снег начал идти плотнее. Двор постепенно белел, следы сапог исчезали, будто день стирал всё, что люди успели на нём написать.

— В первой книге… — она поймала себя на странной мысли и оборвала фразу. Здесь не существовало книг. Здесь существовали дни. — Раньше немецкий наблюдатель хотел передать координаты и убить людей. Келлер строил приманки, но его задача была понятна. Этот сегодня мог выстрелить по нам и не стал.

— Потому что приказ был другой.

— Именно.

Громов подошёл ближе.

— Что вы хотите услышать?

— Что это не случайность.

— Не скажу.

— Савельев на вас тоже плохо влияет.

— Он просто иногда прав.

— Это хуже.

Капитан встал рядом у окна.

— Завтра будет другая задача. Не обязательно связанная с этим человеком. Работаете как обычно.

— А если снова найдём наблюдателя?

— Тогда постараетесь его взять.

— Живым?

— Желательно.

— Чтобы Савельев получил нового собеседника.

— И чтобы вы перестали придумывать ему способности, которых он, возможно, не имеет.

Александра повернулась.

— Я не придумываю.

— Вы уже построили в голове человека, который читал записи Келлера, знает позывной пары, понимает ваш выбор позиции и специально считает время. Возможно, всё так. А возможно, сегодня один опытный немецкий наблюдатель просто выполнил грамотную задачу.

— Значит, проверим.

— Именно.

Громов задержал взгляд на её лице. Между ними осталось слишком мало расстояния, чтобы разговор всё ещё считался только служебным. Александра почувствовала запах табака, которого капитан сам почти не курил, но которым пропиталась вся штабная одежда, и слабый запах йода от повязки под гимнастёркой.

— Нога болит, — сказала она.

— Сейчас вы специально меняете тему.

— Да.

— Почему?

— Потому что иначе вы опять поцелуете меня в рабочем помещении.

— В прошлый раз вы не возражали.

— В прошлый раз фельдшер вошёл слишком быстро.

— Значит, проблема в свидетелях?

Александра усмехнулась.

— Проблема в вашей ноге.

— Очень убедительно.

Он всё же не поцеловал её. Возможно, услышал шаги в коридоре раньше, возможно, сам решил не превращать каждую минуту между задачами в попытку выяснить, кем они друг другу становятся. Вместо этого Громов коснулся пальцами её здоровой руки и сразу отпустил.

— Идите отдыхать, — сказал он. — Завтра можете снова понадобиться человеку, который очень хочет узнать, как вы думаете.

— А если он уже знает?

— Тогда измените что-нибудь.

— Например?

Громов посмотрел на дверь, за которой недавно ушла Надя.

— Например, перестаньте решать всё одна.

Александра ничего не ответила.

Вечером Савельев снова нашёл её уже возле помещения разведчиков. На этот раз оперуполномоченный не приглашал в кабинет. Просто протянул маленький лист с уточнённым переводом немецкой схемы.

— Писарь разобрал последнюю строку, — сказал он. — Сравнил сокращения с другими немецкими документами.

Александра развернула бумагу.

Три предполагаемые позиции были отмечены заранее. Возле первой стояло только время начала наблюдения немецкой стороны. Возле второй — пусто. Возле третьей, той самой канавы под яблоней, имелись две записи.

Первая означала момент, когда пара заняла позицию.

Вторая — момент первого появления ложной каски.

Между ними семнадцать минут.

Ниже стояла ещё одна короткая фраза.

— Что это? — спросила Александра.

Савельев прочёл перевод вслух:

— «Огонь не открыт. Проверка цели продолжена».

Она посмотрела на цифры.

Не немецкий снайпер, хвастающийся удачным выстрелом. Не артиллерийский наблюдатель, передающий координаты. Кто-то сидел в снегу и засекал время, необходимое Лисице, чтобы отказаться от очевидной цели.

Савельев забрал лист не сразу.

— Он не знал, где вы ляжете, — сказал оперуполномоченный. — Не забывайте.

— Знаю.

— Он предположил три места.

— Знаю.

— И вы выбрали одно из них.

Александра подняла взгляд.

— Вот это мне и не нравится.

Савельев сложил бумагу.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Значит, пока вы понимаете разницу между противником, который знает будущее, и противником, который умеет считать вероятности.

Он ушёл по коридору.

Александра осталась у окна.

Во дворе Надя помогала связисту перетаскивать катушку кабеля и что-то сердито доказывала Митрохину. Громов вышел из соседнего здания, остановился на крыльце и сразу перенёс вес на здоровую ногу, когда решил, что никто не смотрит. Снег шёл всё сильнее, скрывая людей, дороги и следы.

Где-то западнее, за линией освобождённых деревень, находился человек, которого Александра ещё не знала. Возможно, он даже не видел её лично. Возможно, не знал голоса, не представлял, как она выглядит без белого халата, и понятия не имел, что под именем Лидии Ветровой живёт женщина, родившаяся через десятилетия после этой зимы.

Но сегодня он уже выяснил одну вещь.

Лисица увидела цель и не выстрелила.

А значит, в следующий раз противнику оставалось придумать цель, от которой отказаться будет значительно труднее.