Дилижанс въехал в Москву после полудня третьего дня. День был пригожим и солнечным, но я видела только грязь, толпу людей и бесконечные ряды деревянных и каменных домов. Воздух был тяжёлым. Отчетливо ощущался запах дыма, как после пожара.

Это была совсем не та Москва, какую я помнила. И сейчас я оглядывалась, не скрывая разочарования. Широкие улицы быстро сменялись узкими переулками, где дома лепились друг к другу, создавая тесноту и сумрак. Кое-где виднелись богатые каменные особняки, но рядом с ними — покосившиеся деревянные лачуги.

Я сошла с козел, разминая затёкшие ноги, и крепче прижала к себе узелок. В кармане звенели монеты, что-то около рубля — всё, что у меня осталось после дороги.

С тоской огляделась. Мда… это тебе не современный мегаполис, к которому я привыкла.

Адрес дедушки-князя я помнила наизусть. У прохожих спросила дорогу и быстрым шагом пошла в указанном направлении. Все внутри подрагивало от нетерпения. Я заготовила целую речь, чтобы попытаться убедить дедушку, что я его внучка. Кулон предусмотрительно надела на шею. Письмо спрятала в карман. Оставалось надеяться, что князь изволит меня выслушать.

Когда особняк наконец показался, я замерла посреди улицы.

Он был огромен. Двухэтажный каменный дом с колоннами, широким парадным крыльцом и кованой оградой. Окна блестели стёклами, во дворе виднелась карета. Всё дышало богатством и недоступностью.

Я стояла в тени противоположного дома, кусая губу. Мысленно твердила заранее заготовленную речь:

«Здравствуйте, я ваша внучка, которую вырастила чужая тётка и чуть не продала старику. Но я сбежала и теперь рассчитываю на вашу милость»? Или просто: «Я Ксения, дочь Елизаветы Николаевны. Нашла ее письмо и теперь я здесь»?

А если меня выгонят? Или, хуже того, примут за самозванку и отправят в полицию?

— Трусиха, — шепнула я себе. — Ты же не для того триста вёрст тряслась в дилижансе, чтобы теперь сдаться.

Сделала глубокий вдох, поправила растрёпанную косу и решительно пересекла улицу. Поднялась по ступеням и постучала в тяжёлую дверь.

Открыл лакей — высокий, важный, в белых перчатках. Один взгляд на меня — и его лицо скривилось, будто он учуял дурной запах.

— Чего надо? — гаркнул он, не давая мне даже рта открыть. — Здесь не подают. Иди своей дорогой, нищенка.

— Подождите! — я вскинула голову, стараясь говорить твёрдо. — Мне нужно увидеть князя Николая Петровича Оболенского. Это очень важно. Я… я его родственница.

Лакей фыркнул.

— Родственница? Таких родственниц у нас каждый день по десятку. Марш отсюда, пока стражу не кликнул! Князь не принимает всякий сброд с улицы.

Дверь начала закрываться. Я успела сунуть ногу в щель — не сильно, но достаточно, чтобы он замешкался.

— Пожалуйста… Передайте хотя бы письмо! Или скажите, что пришла Ксения, дочь Елизаветы…

— Пошла вон! — рявкнул лакей и толкнул меня в плечо так, что я едва не упала с крыльца. — Ещё раз сунешься — в участок отправишься!

Дверь захлопнулась с тяжёлым стуком. Я стояла на ступенях, чувствуя, как краска заливает щёки. Вот тебе и горячий прием. Хотя на что я надеялась? Я действительно выгляжу как нищенка.

Отступила. Не потому что испугалась — просто поняла: сейчас меня не пустят. Нужно действовать по-другому. Лучше всего увидеть самого князя. Броситься в ноги и молить, чтобы выслушал.

Я спросила у торговки калачами, где можно снять дешёвую комнату. Та посмотрела на меня с жалостью и махнула рукой в сторону Яузы:

— Иди на Хитровку, милая. Койка за десять копеек найдётся. Только смотри в оба — место лихое.

Хитровка.

Уже одно название звучало зловеще. Но выбора не было.

Я шла по сгущающимся сумеркам, мимо трактиров, откуда неслись пьяные крики и запах дешёвого вина. Переулки становились уже, дома — ниже и грязнее. Каменные стены сменились покосившимися деревянными, мостовая — разбитой землёй.

Я нашла ночлежку в подвале обшарпанного дома — тёмную, сырую каморку с нарами в три яруса. Хозяйка, тётка с красным носом, взяла с меня восемь копеек за ночь и предупредила: — Не высовывайся по ночам, девка. И вещи под подушку клади, а то мигом слямзят.

Я легла на жёсткие нары, завернувшись в свою шаль. Сжала в кулаке кулон с портретом матери и прошептала одними губами:

— Я княжна Оболенская. Не какая-то там девка из трущоб. Я вернусь в тот дом. И меня примут. А пока… выживу как-нибудь.

Завтра будет новый день. Завтра я начну искать способ добраться до своего дедушки.

Или хотя бы не умереть с голоду в этих самых трущобах.