Я дёргаюсь, пытаясь сбросить тяжёлую руку с плеча. К глазам подступают злые слёзы. У меня же почти получилось уехать… это дурацкое цветастое платье продать.

— Не вернусь я назад, — бурчу, глядя на него исподлобья.

— Ищут тебя, дуреха. Афанасий Порфирьевич уж больно гневается. Велел полицию звать. Я вызвался станцию проверить.

Ситуация – хуже не придумаешь. Внутри все замирает от ужаса, но нахожу себе силы вздернуть подбородок.

— И что? Проверил? Что дальше?

Но мой преследователь удивляет. Кивает в сторону удаляющегося семейства:

— Что у тебя с этими?

— Платье своё продала. А он обманул, денег не додал.

— Сколько должен?

— Рубль десять копеек…

В ответ несется хмыканье и хитрые глаза опасно сужаются.

— Мда… Стой здесь и не вздумай бежать. Всё равно найду. Да и не затем я тебя искал…

«Тогда интересно, что тебе от меня нужно?» — мелькает в голове. И внутри загорается безумная надежда, что вдруг все обойдется. Немного чуда мне бы сейчас точно не помешало.

Он догоняет мужика прямо у дилижанса, трогает за плечо. Тот сразу сникает — слуга Афанасия Порфирьевича выше его почти на голову и выглядит куда внушительнее.

Разговор выходит коротким и жёстким. Мужик бросает в мою сторону злой взгляд, но всё-таки лезет за пазуху и отсчитывает недостающие монеты. А я не удерживаюсь от ехидной улыбки. Но потом настороженно смотрю на приближающегося слугу. Чувствую себя зайчишкой, пойманной опасным лисом и сердце часто колотится в груди.

— На вот, держи, — мне в ладонь сыпятся недостающие монеты, — Выбрала, куда ехать хочешь?

Я аж ойкаю от неожиданности.

— В Москву…

Слуга смотрит на меня внимательно, явно что-то прикидывая. Сердце у меня колотится от дикой надежды. Неужели правда отпустит?

— Ладно, пошли…

— Я не вернусь! Всё равно сбегу! — делаю шаг назад.

— Дуреха, — вздыхает он. — Пойдём, я тебе билет куплю. До самой Москвы. Подорожная-то у тебя есть?

Я хлопаю глазами. Действительно, дуреха. Об этом я даже не подумала.

— Как же ты до Москвы собралась ехать? — качает он головой. — Как сердце чуяло, свою захватил.

Всё это просто не укладывается в голове. Я не привыкла верить в бескорыстную помощь. В моём мире всё решали деньги и связи. Отец всегда повторял: «Бесплатный сыр только в мышеловке».

— Почему ты помогаешь мне? — спрашиваю прямо. — Что тебе от меня нужно?

Мужик сдвигает фуражку набекрень и чешет затылок. Помолчав, тихо говорит:

— Пожалел тебя. Уж больно на дочку мою похожа. Работала она у Афанасия Порфирьевича поломойкой. Он на неё глаз положил… Обесчестил девку, а потом прогнал, когда она понесла. Теперь Любаша у моей сестры в слободе живёт, с ребёнком на руках. А я человек подневольный. Что могу?

У меня внутри всё болезненно сжимается.

— Как её зовут? — тихо спрашиваю я.

— Любаша. Любовь Фёдоровна.

Значит, моего спасителя зовут Фёдор.

— Я постараюсь помочь, когда смогу. Обещаю.

Он только машет рукой, явно смущённый.

— У меня от Афанасия Порфирьевича есть подорожная на поездки за товаром. Без подорожной далеко не уедешь — на первой же крупной станции могут остановить и в полицию забрать.

Мы идем к окошку. Я протягиваю Фёдору монеты, и он покупает мне билет до Москвы. Хватает на самое дешёвое место — снаружи, над козлами. Но я и этому рада. Все никак не могу поверить, что все происходит на самом деле.

Я успеваю купить пару пирожков в дорогу с картошкой и с капустой. Дилижанс подают к крыльцу. Он большой, обшарпанный, с кожаным верхом, на высоких рессорах. Лошадей четверка — серые в яблоках, нетерпеливо бьют копытами.

Федор помогает взобраться в дилижанс и поправляет узелок, чтобы не мешал.

— Смотри там, Ксюха. В Москве люди разные. Не всякому верь.

— Спасибо тебе, Фёдор, — искренне говорю я. — Я не забуду. Вот увидишь, я тебе и Любаше помогу.

Он смущённо отводит глаза и отходит в сторону.

Возница щёлкает кнутом. Лошади трогаются. Дилижанс дёргается и с громким скрипом начинает набирать ход.

Я оборачиваюсь.

Фёдор стоит у крыльца станции, сдвинув фуражку набекрень, и смотрит мне вслед. Поднимает руку и медленно машет. Я машу в ответ.

До Москвы почти триста вёрст.

К вечеру начинается мелкий противный дождь. Я натягиваю шаль на голову, но холодный ветер всё равно задувает за шиворот. Пальцы на поручнях леденеют.

На одной из станций, пока меняли лошадей, я покупаю у мальчишки-газетёра «Московские ведомости» за копейку.

Отхожу в сторону и в нетерпении разворачиваю лист. Первое, что бросается в глаза — дата.

«Москва, 15 августа 1850 года».

У меня темнеет в глазах. Мамочки! А меня занесло на полторы сотни лет назад. Девятнадцатый век.

Голова идет кругом. Восемьсот пятидесятый… Это когда ещё крепостное право не отменили. Когда по улицам ездят извозчики, в домах керосиновые лампы, а дамы ходят в кринолинах.

Спрятав газету в узелок как память, я бреду обратно к дилижансу.

Думать об этом сейчас — только голову забивать. Главное — добраться до Москвы и найти дедушку-князя.

На третий день наконец выглянуло солнце. Дорога стала ровнее. Вдали показались очертания большого города. Я крепче вцепляюсь в поручень.

Мы въезжаем в Москву.