Андрей уехал.

Я стойко выдержала укоризненный взгляд дедушки и с удвоенной силой принялась за работу.

Возможно, я не права. Возможно, совершила глупость, что не приняла предложение Андрея. Рядом с ним было бы тихо и спокойно. Как за каменной стеной. Можно было бы бережно взращивать те хрупкие ростки чувства, что уже зародились в душе. Лелеять нежность, с какой я тонула в штормовой глубине его глаз. Вспыхивать от одного только движения его губ. И медленно, со вкусом растворяться в нём, в быте, в семье, в его мире.

Не это ли призвание каждой женщины?

Я устало потёрла глаза и отложила карандаш. На листе лежал набросок вечернего платья с открытыми плечами и тюрнюром с пышными, мягко расходящимися от поясницы складками. Я представляла его из тёмно-синего шёлка. На грудь идеально легло бы ожерелье с сапфиром, которое подарил мне Андрей.

В воображении я уже видела восхищённый блеск в его глазах. Да. Мне хотелось, чтобы он смотрел именно так. Чтобы видел меня. А не тихую, удобную супругу, готовую раствориться в нём без остатка. Такую он, пожалуй, и не заметит.

Поэтому в моём деле со швейным производством была и капля тщеславия: я хотела, чтобы Андрей оценил, на что я способна. Хотелось однажды увидеть в его глазах гордость.

Помещение я нашла довольно быстро. Оно словно само ждало меня. Небольшой, но светлый дом на довольно оживлённой улице сразу привлек мой взгляд. Первый этаж занимали торговые комнаты, а в глубине было несколько помещений, которые прекрасно подходили для мастерской. Аренда кусалась, зато место мне понравилось с первого взгляда.

Покупательницы не должны были ехать куда-то на окраину, чтобы посмотреть платье. Им достаточно было пройти несколько шагов от кареты до двери.

Через несколько дней забрала из Покровского всё, что успели сшить швеи и заказала новую партию.

Витрину я украшала сама. Манекены, которые выписала из Петербурга, наконец прибыли. Я надела на них самые удачные платья — одно вечернее, одно повседневное, одно для прогулок. Расставила так, чтобы свет падал выгодно. На входе повесила табличку с надписью - «Готовое платье. Крой по последней парижской моде».

На всё ушло полтора месяца. Иногда я ловила себя на мысли: «Что бы сказал Андрей, если бы увидел меня сейчас?» Но я тут же отгоняла эту мысль.

Андрей присылал письма как всегда короткие и деловые, без намека на романтику. Писал, что с оформлением в Петербурге дело наконец сдвинулось, разрешение на строительство фабрики было получено.

Самохин был осуждён.

Я узнала об этом от Орлова, который заглянул однажды узнать о моих делах. Рассказал, что дело дошло до суда.

Самохина обвинили не только в организации поджога и похищении. При расследовании вскрылись и другие махинации с товарами, долгами и документами.

Его приговорили к ссылке в Сибирь. Пока он находился под стражей и ждал отправки.

— Больше вам опасаться нечего, — заверил меня Орлов.

Я очень надеялась, что он прав. Мануфактурами Самохина теперь должен был заниматься его сын. Как выразился Григорий Васильевич, отцу он и в подметки не годился. Что меня совершенно устраивало.

На последние деньги я заказала три швейные машины. Они прибыли как раз к открытию магазина. Я даже подумала, что это хороший знак.

В день открытия я особенно нервничала. Витрины сияли. На вешалках покачивались готовые наряды. На низких столиках лежали перчатки и веера в тон платьям. Шейные платки из той самой «бракованной» мраморной ткани лежали на отдельном стенде. Продавщицами я наняла двух милых, расторопных девушек. А чтобы привлечь покупателей, за мелкую монету наняла мальчишек раздавать листовки на улице.

Мадам Лебур пообещала прислать несколько своих клиенток.

Теперь оставалось только ждать.

Я смотрела на часы. Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Потом за дверью раздался первый звон колокольчика.

Сердце подпрыгнуло. Я тут же заставила себя опустить глаза к счетам. Хотя постоянно прислушивалась, что происходит за тяжелой шторой, отгораживающей мой рабочий уголок от основного зала.

Послышались женские голоса. Шорох платьев. Тихий смех.

Потом снова звякнул колокольчик. И ещё раз.

К середине дня я уже не следила за временем. Только иногда выглядывала из-за шторы: покупательницы рассматривали платья, трогали ткани, спрашивали про фасоны. Одна дама даже заказала платье по моему эскизу.

Я едва не станцевала от радости прямо посреди магазина, но сохранила достоинство. Графиня всё-таки. Хотя внутри хотелось прыгать до потолка.

К вечеру я снова спряталась за шторой, чтобы проверить записи в журнале заказов. В магазин вошли две дамы. Я не видела их лиц, но голоса слышала отчётливо. Они остановились у самой шторы и, не понижая тона, обсуждали: — Это магазин открыла Оболенская. Теперь Головина…

— Говорят, муж денег не даёт. Сама выкручивается как может.

— Бедный Головин. Представляешь, женился на такой? Ведёт себя, как купчиха. Никакого достоинства. Хотя откуда ей его взять, если воспитывалась где-то в трущобах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌— А что ему оставалось? После той истории с Михайловой. Хотя, возможно, скоро все изменится.

— А что там с Михайловой?

— Ты не слышала? Её свадьба расстроилась. Говорят, она сама упросила родителей не выдавать её за того генерала, что ей сватали. А Головин… он ведь всегда к ней благоволил.

Я сидела неподвижно, впиваясь ногтями в край стола.

Голоса постепенно удалились. Звякнул колокольчик, посетительницы ушли.

Но их слова жгли. Вся радость этого дня медленно сочилась из меня, оставляя в душе горький, тяжёлый осадок.