Примерно через час Михаил всё же сломался.

Сначала хорохорился. Кривил красивые губы в усмешке. Сидел, привязанный к тяжёлому стулу, запрокинув голову, словно происходящее его лишь забавляло.

— Не ожидал, Ксюшенька, что ты окажешься такой изобретательной...

Я едва заметно поморщилась.

— Не называйте меня так.

— А как? Душенька? Голубушка?

Игнат рядом шумно втянул воздух.

— Я предупреждал.

Кулак Игната врезался ему прямо в переносицу. Раздался сухой хруст. Михаила вместе со стулом качнуло назад. Из разбитого носа сразу хлынула кровь.

Я невольно вздрогнула.

Нет... к такому невозможно привыкнуть.

Я не любила зверства. Мне далеко до впечатлительной барышни, которая падает в обморок от вида крови, но при виде чужой боли внутри всегда поднималась волна тяжёлого, липкого сострадания.

Пришлось взять себя в руки. Я глубоко вдохнула и заставила себя смотреть прямо. Взяла со стола белоснежную крахмальную салфетку и молча протянула Михаилу.

— Вытрите лицо. Надеюсь, вы поняли, что шутки закончились. Пока Игнат окончательно не испортил вашу внешность.

Михаил взял салфетку, прижал к разбитому носу. Кровь проступила сквозь тонкую ткань.

— А вы жестоки, Ксения… Алексеевна.

— Разве? — я выдержала паузу. — Я не покушаюсь на чужое. Не убиваю невинных людей. И не вымогаю шантажом то, что не могу получить честно.

Я помолчала, глядя ему в глаза.

— И всё же я предлагаю вам сотрудничать. В последний раз.

Михаил долго молчал. Потом тихо рассмеялся, уже без прежнего самодовольства.

— Всё-таки Головину невероятно повезло с женой...

— Где Прошка?

— Хорошо… — выдохнул он. — Прошка прячется у своей полюбовницы. В Грязницах, в крайнем доме у леса. Уже третий день сидит у неё. Боится нос высунуть.

Я переглянулась с Игнатом. Одно дело выяснили, уже хорошо.

— А что задумал Самохин?

Михаил вздохнул, промокнул кровь с лица.

— Самохину не нужны ваши мануфактуры. Вам с ним не тягаться. У него дело поставлено лучше. Ваших поставщиков себе переманил. Да и цены на товар ниже.

Я нахмурилась.

— Тогда что ему нужно?

— Земля. Та самая, где Головин собирается строить механическую фабрику. Во всей округе только там можно поставить большое производство. Глубокая вода. Берег крепкий. Есть место под плотину и под паровую машину. Обозы смогут подъезжать круглый год. Остальные места либо топит весной, либо воды не хватает.

Он криво улыбнулся.

— Самохин этот участок уже несколько лет пытается купить. Да князь отказывал. А теперь по документам земля принадлежит вам.

— Мне? — я право, удивилась.

Думала, мне дедушка только мануфактуры передал. А получается, я теперь и вправду владелица земли. И теперь мы с мужем — партнёры.

Такие, что друг от друга не денешься. Но это будет после того, как он в Петербурге все документы на строительство выправит.

Михаил не заметил моего удивления. Промокнул салфеткой нос и коротко закончил:

— Вас просто хотели припугнуть. А потом Самохин явится с щедрым предложением. Сначала будет очень любезен. Предложит деньги. И намекнёт, что в случае отказа неприятности продолжатся.

Я молча слушала. Каждое слово ложилось тяжёлым камнем на грудь.

Земля по закону моя. Головин сейчас далеко, чтобы мог на что-то повлиять. Дедушка – болен, да и подобраться к нему трудней. А я – самое слабое звено в этой цепочке. Немного надавить и сломаюсь.

— Вам лучше уступить ему, — добавил Михаил уже тише. — Головин найдёт, где построить фабрику. А вам… лучше не вмешиваться в дела мужчин.

Я поднялась. Расправила плечи.

— Посмотрим.

Мы вышли из дома. За калиткой стояли лошади. На одной из них Игнат следовал за моим экипажем. Вторую лошадь он привёл с собой, привязав к седлу.

Домой добрались далеко за полночь.

Едва я переступила порог, как навстречу выбежала Дуняша.

— Слава Богу...

Она так выдохнула, будто всё это время не находила себе места.

— Вам с вечерней почтой письма принесли. Я на стол положила.

Я миновала спальню, и вошла в кабинет. На столе лежали три конверта.

Первый — с изящным французским почерком от мадам Лебур.

Второй — от дедушки.

А третий...