Мы поднимаемся по лестнице. Афанасий Порфирьевич идёт первым. Тяжело дышит и то и дело оглядывается на меня с мерзкой улыбкой.

Вот старый развратник! Думает, отвалил денег «матушке» и теперь я в его власти? Должна покорно смириться со своей участью?

— Вот сюда, голубушка, — открывает он дверь в спальню.

Я останавливаюсь на пороге и тяну время. Оглядываюсь назад.

— Проходи. Осваивайся. – торопит он меня.

Делаю несколько шагов по комнате и останавливаюсь у окна. Сумерки уже сгущаются, но ещё можно было различить двор внизу. За домом тянется небольшой огород, колодец и сарай у забора. Не так уж высоко… если решиться.

— Какая у вас большая усадьба, — говорю я, лишь бы говорить. — И дом такой красивый. Вы, должно быть, долго всё это наживали?

Он довольно расправляет плечи. Делает ко мне шаг.

— А как же. Всё своим трудом. Не князь какой-нибудь — всё сам.

— Чем же вы занимаетесь, Афанасий Порфирьевич? — отхожу подальше, не подпуская его к себе.

— Лавка у меня, Ксюша. Неужто не слышала? Галантерейный товар. Пуговицы, ленточки, нитки. Всё, что душе угодно. Идёт бойко. Хочешь, и тебе что-нибудь подарю? Ленту… розовую. Или голубую, как твои глаза.

Афанасий Порфирьевич приближается. Я быстро оглядываюсь, ища пути отступления.

Думаю - «А если быстро за дверь? И закрыть его с той стороны. Я заметила, что в замочной скважине ключ торчит. А потом…»

Что потом я не успеваю придумать. Женишок оказывается слишком близко.

— Может… сначала чаю выпьем? Я, честно говоря, очень нервничаю… Давайте, я Глашу попрошу…

— Нервничаешь? — хрипло смеется женишок, прерывая мою болтовню. — Это хорошо. Девка должна быть скромной. Иди сюда, Ксюша. Не бойся. Я тебя не обижу… если будешь послушной.

— Подождите… — я отступаю к комоду. — Я… я ещё не готова. Давайте хоть поговорим немного. Вы же меня совсем не знаете…

— Поговорим после, — голос у него становится низким и вкрадчивым. — Всё после. Иди ко мне, моя хорошая.

Его пальцы уже касаются моего плеча. Я чувствую, как липкий пот стекает по спине.

Взгляд падает на тяжёлую фарфоровую вазу на комоде — большую, с позолотой и цветами. Не думая, я хватаю её обеими руками.

— Не подходите!

— Что ты себе позволяешь, девка?! — рычит он и делает резкий шаг вперёд.

Я замахиваюсь. Раздаётся глухой удар. Афанасий Порфирьевич хрипит и валится на пол, как мешок. Ваза разлетается на куски, а по лысине у него течёт кровь.

Я замираю, тяжело дыша.

«Господи… я его убила?»

Приседаю рядом, дрожащими пальцами проверяю пульс на шее. Сердце слабо, но бьётся. Старый развратник жив. Просто без сознания.

Я шумно выдохнула и чуть не расплакалась от облегчения.

— Простите, Афанасий Порфирьевич, но женой вашей я становиться не собираюсь.

Облегчение смешивается со страхом. Времени почти нет.

Я бросаюсь к кровати, срываю простыни и наволочки. Руки трясутся так, что узлы плохо завязываются. Связываю их в длинную верёвку, один конец крепко привязываю к тяжёлой ножке кровати. Другой перекидываю через подоконник.

До земли метра три с половиной. Не смертельно, но, если неудачно упасть, можно сильно ушибиться.

Я забираюсь на подоконник, спиной к улице. Сердце безумно колотится в груди.

Простыни трещат под моим весом. Пальцы скользят. На середине пути ткань опасно растягивается. Я ускоряюсь.

Последние полтора метра я просто падаю. Приземляюсь на мягкую грядку с морковкой. Колени пронзает боль, но я сразу вскакиваю, отряхиваюсь и подхватываю узелок, который скинула раньше.

— Ещё немного, ещё чуть-чуть, — напеваю вполголоса, бросаясь через огород к забору.

Осталась ерунда – перелезть через забор и бежать.

Уже хватаюсь за верхнюю планку, когда за спиной раздаётся мужской голос:

— И куда это ты собралась, Ксения?

Сердце ухает вниз.

Медленно оборачиваюсь...