Я одеваюсь под пристальным взглядом Марфуши. Впрочем, она не так уж сильно за мной следит. Лузгает семечки, сплёвывает в ладонь, да шарит глазами по комнате.

— Сундук я себе заберу, — бросает как бы невзначай. — Тебе он ни к чему. И коврик тоже… у порога постелю, красиво будет. Ксюш, ты бы мне ещё шаль оставила. Тебе твой женишок новую купит, не поскупится.

— Нет, — отрезаю я. — Шаль моя.

— Какая ты несговорчивая стала. Важной себя почувствовала?

— Так я теперь за мужем буду, — усмехаюсь. — А ты так и останешься маменькины панталоны стирать.

Марфуша аж зеленеет от злости.

— Поговори у меня…

— А то что? Снова с кулаками набросишься? Вот только я и отпор могу дать.

Вздёргиваю подбородок и с вызовом смотрю на женщину. Страха перед ней не чувствую. А она лютовать боится — товар портить нельзя.

— Пригрели змею подколодную, — шипит Марфуша, отворачивается и продолжает ожесточённо грызть семечки.

А мне того и нужно. Вытаскиваю из-под подушки кулон и листок, прячу в приготовленный узел с одеждой. И как раз вовремя. Снизу раздаётся голос «матушки»: — Марфа, веди её. Афанасий Порфирьевич коляску прислал.

Марфа злобно зыркает на меня. Я беру узелок, накидываю на плечи шаль и прохожу мимо неё к лестнице.

Матушка ждёт внизу. Принарядилась, цветастый платок на плечах.

— Поторапливайся, — кричит.

Спускаюсь. У входа стоит открытая коляска с впряжённой понурой лошадкой. Забираюсь внутрь, матушка лезет следом.

— Трогай! — командует она.

Смотрю по сторонам с тревожным любопытством. Улица пыльная, невзрачные домишки жмутся друг к другу. Женщины в юбках до полу, на головах платки. Но чем дальше мы отъезжаем от нашей улочки, тем дома становятся респектабельнее. Мужчины в приличных костюмах, у дам на головах уже шляпки.

Просчитываю возможность убежать. Выпрыгнуть на ходу? Сомнительное удовольствие — ноги переломаю. Остаётся улучить момент и сбежать из нового дома жениха. И желательно до ночи, чтобы и прикоснуться ко мне не смел.

Коляска дёргается и останавливается возле каменного дома с палисадником.

— Вот и приехали, доченька, — матушка натягивает на губы широкую улыбку.

Навстречу выходит здоровенный мужик с густой седой бородой. На голове — фуражка. Распахивает дверцу:

— Пожалуйте в дом, Вера Михайловна.

Матушка выходит с важным видом, выпятив грудь, поправляет на плечах шаль. Оглядывается — не мешкаю ли я. Но придраться не к чему.

Внутри дом разительно отличается от нашего. Пол застелен паркетной доской, на стенах — тканевая обивка. Лакированная массивная мебель.

Навстречу выходит мой будущий муж.

— Привезли мою голубушку, — говорит он, оглядывая меня с ног до головы. — Что же ты, Ксюша, стоишь? Присаживайся на диван. А мы с Верой Михайловной отметим это событие. Сейчас прикажу Глаше наливку принести. Вишнёвая. Вы такой точно никогда не пробовали.

— С удовольствием, Афанасий Порфирьевич, — кудахчет матушка.

Дородная девка в переднике вносит на подносе графин с рубиновой жидкостью. Расставляет тарелки с закусками. Матушка хихикает и подцепляет пальцами кусок сыра.

— Пора нам, Афанасий Порфирьевич, и о деле поговорить, — вскоре замечает она.

— Конечно. Вот. Всё, как договаривались, — старикашка протягивает ей пачку купюр.

Маменька ловко пересчитывает и довольно улыбается.

— Совет вам да любовь, Афанасий Порфирьевич. Пойду я. Не буду молодым мешать.

— Всего доброго, Вера Михайловна.

Маменька уплывает, даже не взглянув в мою сторону. Словно я для неё перестала существовать. Я настороженно перевожу взгляд на женишка. А тот сально улыбается, сцепив на животе руки.

— Пойдём, Ксюша, я тебе дом покажу.

Прижимаю узелок к груди и плетусь за ним следом. Дом оглядеть и правда не помешает — чтобы знать все входы и выходы.

— Вот здесь кухня. Там кладовая с припасами. Тут кабинет. А теперь поднимемся наверх.

Наверху — несколько спален. Афанасий Порфирьевич открывает одну из дверей.

— Вот здесь твоя спаленка будет, Ксюша. Раньше она моей покойной жене принадлежала. В шкафу и вещи её остались. Ты забирай. Вещи хорошие. Не пропадать же добру.

Вот так щедрого мне матушка жениха подобрала, — думаю я. — Главное, практичного. Правильно, зачем старьё выбрасывать. Легче новую жену подобрать.

Комната была сумрачная. Тёмно-зелёные стены, плотные шторы, высокая кровать у стены и кресло у окна.

— Нравится, голубушка? — Афанасий Порфирьевич берёт мою ладонь и подносит к губам.

Я едва удерживаюсь, чтобы не вырвать руку. Так и хочется огреть его узелком по лысой макушке и сбежать куда глаза глядят.

— А рядом… моя спаленка, — прокаркал женишок, мерзко улыбаясь.

Я лишь киваю, сглатывая ком в горле. Сейчас меня больше интересует высота второго этажа. И смогу ли я выбраться из окна.

— Пойдём, Ксюша, пообедаем. Там Глаша расстаралась. А узелок на кровати оставь.

Как мне не хочется расставаться с вещами, но узел приходится оставить.

В столовой Глаша вносит большую супницу со щами. Разливает каждому в тарелки. Я перехватываю её любопытный взгляд.

За обедом я едва съедаю пару ложек щей. Афанасий Порфирьевич причмокивает, помогает себе хлебом и то и дело бросает на меня масленые взгляды.

Когда Глаша уносит посуду, он встаёт из-за стола, вытирает губы салфеткой и говорит вкрадчивым голосом:

— Ну что, Ксюша, пора нам отдохнуть.

Меня прошибает холодный пот.

— А как же венчание? — привожу весомый аргумент. — Вы матушке обещали меня в жёны взять.

— Венчание, Ксюша, будет. Обязательно, — он облизывает пересохшие губы. — Только сперва надо познакомиться поближе. Я, знаешь ли, не привык кота в мешке покупать. Ты не бойся, я человек тихий. С тобой поласковее буду, чем с прошлыми жёнами.

Я оглядываюсь. В дверях, прислонившись к косяку, стоит здоровенный детина — тот, что встречал нас на входе. Спиной к нам, но ухо востро. Не убежать.

— А если я откажусь? — выдавливаю последнюю надежду.

Афанасий Порфирьевич щурит поросячьи глазки и в них проскальзывает что-то злое и колючее.

— Не советую, Ксюша. У меня и для строптивых способы есть. Дом глухой, люди свои — никто не услышит. Так что пойдём, голубушка. Не заставляй меня сердиться.

Медленно, словно на казнь, поднимаюсь. Иду за ним.