— Обстоятельства изменились, Андрей Павлович. И вот что я думаю по этому поводу…

Что думает по этому поводу мой дедушка, я дослушать не успела. В коридоре показалась Дуняша с подносом в руках.

— Вот вы где, барышня… — вскрикнула она.

Я тут же отошла от двери, стараясь сделать вид, будто просто рассматриваю картины на стене. Быть застигнутой за подслушиванием — унизительно. Пусть даже вышло это совершенно случайно.

Дуняша, кажется, ничего не заметила. Или сделала вид.

— Вам молоко принесла. С мёдом.

На подносе стояла тонкая фарфоровая чашка, от которой поднимался лёгкий пар.

— Елизавета Николаевна перед сном всегда молоко с мёдом пили, — произнесла Дуняша с неожиданной мягкостью. — Николай Петрович велели и вам подавать. Может, и вам по нраву придётся.

Глаза у Дуняши подозрительно блестели.

— Спасибо, — я взяла чашку. — Дуняша… что с тобой?

— Так радость-то какая, барышня… Николай Петрович нам сегодня объявили. Что вы теперь в доме остаетесь. Что признали вас.

Она даже голос понизила от волнения.

— Мы уж как рады. А то ведь князь совсем затворником жил. Ни гостей, ни радости. Только дела да доктора. Один Андрей Павлович и наведывался.

«Ну ещё бы не наведывался», — подумала про себя. – «Примеривался ушлый граф к дедушкиным мануфактурам. Так что ещё неизвестно, кого тут мошенником называть».

А спала я в ту ночь хуже обычного.

Снился мне дедушка. Что сидит в своём кресле и смотрит строго.

— Не переживай, Ксюшенька, — говорит. — Тебе не о чем будет волноваться. Я обо всем позаботился…

Следом — Андрей Павлович. Сверкнул стальными глазами из темноты, усмехнулся высокомерно, словно хотел сказать – «по праву ли ты свое место занимаешь»?

А потом появился отец.

Таким, каким я помнила его всегда — строгим, собранным, в деловом костюме. Он смотрел прямо мне в глаза.

— Ты меня, Ксения, не подведи, — произнёс спокойно. — Помни, чему я тебя учил. Не бойся брать своё. В тебе характер есть. Только научись пользоваться им с умом.

Я хотела что-то ответить, но сон рассыпался.

— Барышня… барышня, просыпайтесь.

Меня трясли за плечо. Я распахнула глаза и увидела над собой Дуняшу.

— Нужно вставать. Скоро завтрак. Николай Петрович в этом деле строги и опозданий не любят.

Я со стоном села на постели. За окном уже серело утро.

Дуняша помогла мне умыться, подала свежее платье, а потом ловко уложила волосы — разделила их на прямой пробор и собрала в гладкий низкий узел на затылке.

В столовой князь уже сидел во главе длинного стола. Я вошла как можно более чинно и поздоровалась:

— Доброе утро, Николай Петрович.

— Доброе, Ксения, — кивнул он. — Как спалось?

— Спасибо. Хорошо, — соврала я. Хотя после путанных снов голова была тяжелая.

Завтракали мы первое время молча.

Слуги бесшумно подавали блюда: яйца всмятку, свежие булочки, масло, сыр, чай.

Я только сейчас поняла, насколько успела отвыкнуть от нормальной еды.

Николай Петрович аккуратно промокнул губы салфеткой и наконец произнёс:

— Сегодня к тебе придут швеи. Подберут гардероб. Привезут ткани. Всё необходимое пусть сошьют. Платье для выхода, для визитов, для утреннего туалета. А с завтрашнего дня к тебе будет ходить учитель по танцам. И приглашу мадам, которая займётся с тобой этикетом.

Голова тут же приятно закружилась от предстоящих хлопот. Какую девушку не увлечет пошив нового гардероба? К тому же мне интересно посмотреть, какие фасоны в моде и ткани используют.

— Думаю, месяца тебе хватит, чтобы освоиться, — спокойно продолжил князь. — А потом устроим вечер. Я представлю тебя обществу как наследницу Оболенских.

Николай Петрович отложил салфетку, показывая, что завтрак окончен, когда я решилась задать вопрос:

— Николай Петрович… а вы мне расскажете про мануфактуры?

— С чего вдруг такой интерес?

Я чуть пожала плечами.

— Вы вчера говорили… Про английские машины. Про то, что управляющие воруют. Прибыль падает. Мне стало любопытно.

Он внимательно смотрел на меня несколько секунд. Так пристально, будто пытался понять, играю я сейчас роль или говорю искренне.

— И что же именно тебе любопытно?

— Всё, — призналась честно. — Как устроено производство. Почему ткани стали хуже продаваться. Откуда берутся убытки. И… почему нельзя поставить такие же машины, как у англичан.

Вот теперь князь действительно удивился.

— Хм… — Николай Петрович постучал пальцами по столу. — Обычно барышень занимают совсем другие вещи. Новые серьги, балы да женихи.

— Меня тоже могут занимать серьги, — не удержалась я. — Но мануфактуры ведь теперь тоже касаются меня.

Князь немного помедлил.

— Сегодня после полудня приедет Егор Савельевич Баранов. Уже пятнадцать лет ведёт дела Оболенских. Будем разбирать отчёты и долги. Разговор скучный и тяжёлый.

— Я могу остаться?

Я уже решила, что сейчас меня поставят на место и напомнят, что женщинам в подобные дела лезть не положено.

Но князь неожиданно сказал:

— Можешь.

Я даже моргнула от неожиданности.

— Правда?

— Раз уж проявляешь интерес — посиди, послушай. Заодно поймёшь, что мануфактуры — это не красивые слова про наследство, а огромная прорва, на которую уходят деньги и время.