А сразу после завтрака…

— Барышня, стойте прямо.

— Подбородок выше.

— Руки в стороны, будьте любезны.

Меня поставили на невысокий помост возле окна. Я только и успевала поворачиваться, пока вокруг меня кружились швеи. А командовала всем парадом мадам Лебур - сухощавая француженка лет пятидесяти.

Она быстро обмеряла меня сантиметровой лентой, не переставая говорить с лёгким, очень приятным акцентом.

— Его сиятельство просил полный гардероб. Дневные платья, визитные, прогулочные, домашние, бальные… Нижнее бельё тоже полностью обновим. Кружева у нас из Бельгии, самое лучшее качество. О, мадемуазель, у вас прекрасная талия!

Я только успевала поворачиваться, как мне говорили. Мерки снимали тщательно: обхват груди, талии, бёдер, длину руки, высоту плеча. Одна из швей записывала цифры в маленькую книжечку, другая уже раскладывала на столе огромный альбом «Le Moniteur de la Mode» — «Вестник парижских мод».

— Последний парижский выпуск, — с гордостью сообщила мадам Лебур. — Его получают только лучшие дома Москвы.

Она перелистывала страницы, где красовались дамы в роскошных туалетах — с широкими юбками, кружевными воротниками, шелковыми лентами и крошечными талиями.

— Сейчас очень модна клетка и тонкая полоска, — щебетала мадам. — И ещё рукав pagode… вот такой. Видите? Узкий у плеча и расширяющийся к кисти, словно колокол. Из-под него потом будут выглядывать кружевные нижние рукава. Очень элегантно. А кринолин теперь носят не столь огромный, как в прошлом сезоне. Силуэт должен быть легче.

Она схватила карандаш и прямо на листе начала быстро набрасывать силуэты будущих платьев.

— Для утреннего туалета — светлые оттенки. Для визитов — что-нибудь благородное, но без излишней яркости. А вот для бала… — тут мадам многозначительно улыбнулась, — для бала можно позволить себе немного роскоши.

На столе тут же появились отрезы тканей.

Шёлк переливался в солнечном свете. Бархат казался густым и тяжёлым. Тонкая шерсть была мягкой, словно пух.

Мадам Лебур приложила к моему плечу тёмно-синий шёлк.

— Voilà. Этот цвет делает ваши глаза ярче.

Я невольно провела пальцами по ткани. Гладкая, насыщенного цвета, изумительного качества.

Мы ещё долго перебирали фасоны, обсуждали отделку, кружева и ленты. В какой-то момент у меня уже начала кружиться голова от бесконечных «это нынче в моде» и «так носят в Париже».

Тогда мадам велела подать ситец для домашних платьев.

— Этот, — сказала она, показывая несколько отрезов, — с мануфактуры Оболенских.

Вот тут мне стало действительно интересно. Я взяла ткань в руки и внимательно рассмотрела.

Ситец был плотный, крепкий, но грубоватый. Краска лежала неровно, а мелкий цветочный узор чуть расплывался по краям.

Рядом лежал английский ситец — и разница бросалась в глаза сразу. Иностранная ткань была тоньше, мягче и заметно ярче.

Я нахмурилась.

— Этот хуже продаётся? — спросила, проводя пальцами по нашему ситцу.

— Разумеется, — пожала плечами мадам Лебур. — Московские дамы нынче любят всё английское. А ваши фабриканты слишком économisent на красках и отделке.

Я задумчиво посмотрела на ткани.

Даже без всяких современных знаний было понятно: дедушка не преувеличивал. Если производство не менять — мануфактуры действительно долго не протянут.

Я попросила Дуняшу принести чаю, потому что от бесконечных обсуждений устали уже все.

Швеи оживились, зазвенели чашками, а мадам Лебур продолжала одновременно пить чай и рисовать очередной фасон.

Со всем этим мы провозились едва ли не до самого вечера.

Когда швеи наконец ушли, Дуняша тут же строго погнала меня в столовую.

— Его сиятельство велели накормить вас обедом немедленно, как только управитесь, — сообщила она.

Я едва успела доесть бульон с пирожками, как в столовую вошёл лакей Кондратий.

— Если Ксения Алексеевна желают присутствовать при разговоре с управляющим, его сиятельство ожидают вас в кабинете.

Меня не нужно было упрашивать дважды. Я тут же вскочила из-за стола.

— Барышня! А телячьи котлеты? — всполошилась Дуняша, появляясь с подносом.

— Потом! Мне сейчас не до котлет!

И прежде чем она успела начать причитать, вылетела из столовой.

До кабинета я почти добежала. Лишь возле дверей остановилась, быстро пригладила волосы и перевела дыхание. Потом осторожно постучала.

— Войдите, — раздался голос князя.

Я открыла дверь.

Николай Петрович сидел во главе большого письменного стола. Перед ним лежали бумаги, раскрытые книги и какие-то чертежи.

По правую руку от него расположились двое мужчин. При моём появлении оба поднялись.

— А вот и внучка моя, Ксения Алексеевна, — спокойно произнёс князь. — Ксения, позволь представить. Это Егор Савельевич Баранов, главный управляющий нашими мануфактурами.

Невысокий худой мужчина с аккуратной бородкой тотчас поклонился.

— Очень приятно-с, — проговорил он почтительно.

— А это его сын, Михаил Егорович. Помогает отцу с делами.

Я перевела взгляд на второго и невольно смутилась.

Михаил был молод — лет двадцати пяти, не больше. Светлые волосы зачёсаны назад, глаза яркие, голубые, с искоркой.

И взгляд на мне задержал дольше чем следовало.