Глава 25. Домой нельзя

После слов Мираэль мне стало холодно.

Не от ветра.

Не от реки.

Не от сырого вечера, который уже опускался на Речной двор.

Кто-то намеренно разрушил связь души Лиоры с телом.

Теперь это было не предположение.

Не удобная версия, которую мы придумали, чтобы объяснить моё появление.

Не попытка оправдать мёртвую женщину.

На схеме Мираэль существовал след чужого воздействия.

Направленный.

Запрещённый.

Сделанный человеком, который знал, что именно делает.

Санна тихо заплакала.

Риан смотрел на лист так, будто хотел заставить его изменить содержание одним взглядом.

Каэр стоял рядом со мной.

Я чувствовала его через истинный отклик слабым устойчивым присутствием, но не поворачивалась.

Северт первым вернулся к делу.

– Можно определить, каким способом разрушили связку?

– С высокой вероятностью Обрыв, – ответила Мираэль. – Окончательно скажу после сопоставления с архивными описаниями.

– Кто способен выполнить?

– Это неправильный вопрос.

Риан резко посмотрел.

– Почему?

– Потому что теоретически прочитать описание способен любой обученный маг соответствующего направления. Практически провести воздействие и не разрушить тело сразу значительно сложнее.

– Значит, специалист.

– Почти наверняка.

– Сколько таких в Эртале?

Мираэль покачала головой.

– Официально?

– Конечно официально.

– Ни одного.

Риан коротко рассмеялся.

Неприятно.

– Очень удобно.

– Обрыв запрещён.

– Запрет не помешал кому-то убить мою сестру.

Слово «убить» прозвучало впервые.

До этого мы осторожничали.

Говорили о разрушенной связке.

Об исчезновении личности.

О том, что Лиора ушла раньше моего появления.

Риан не захотел оставлять для себя красивых формулировок.

Его сестру убили.

Мираэль не стала поправлять.

– Не помешал.

Санна закрыла лицо ладонью.

Я смотрела на реку.

Почему-то именно сейчас мне пришла совершенно другая мысль.

Не о Лиоре.

О себе.

Если связку души и тела можно разрушить…

Значит, её можно было создать.

Моя появилась здесь.

Каким-то невозможным образом.

Тело Лиоры поймало меня в момент смерти.

Я закрепилась.

Мираэль сама говорила.

Узор стабилизировался.

Если существует механизм прихода, может существовать обратный.

Мысль вспыхнула так быстро, что я не успела испугаться надежды.

Я повернулась к Мираэль.

– А обратно?

Она не поняла.

– Что?

– Если Обрыв способен отделить душу от тела.

Каэр мгновенно посмотрел на меня.

Я продолжила:

– Можно ли отделить мою?

Тишина изменилась.

Риан медленно поднял голову.

Санна перестала плакать.

Каэр не двигался.

Только истинный отклик вдруг стал отчётливее.

Не эмоция.

Связь не умела передавать эмоции.

Но я почувствовала, что он полностью сосредоточился на мне.

Мираэль спросила:

– Зачем?

Глупый вопрос.

Наверное, профессиональный.

– Чтобы вернуться домой.

Она молчала.

Слишком долго.

Надежда успела стать настоящей.

Вот в чём опасность надежды.

Ей не нужно доказательство.

Достаточно маленькой щели.

Я уже видела Землю.

Не Эларис.

Не Речной двор.

Мою кухню.

Светлую плитку возле раковины, которую я собиралась поменять третий год.

Кружку с трещиной на ручке.

Телефон на зарядке.

Мамин контакт.

Папино сообщение.

Я могла вернуться.

Не обязательно в прежнее тело.

Может быть, существовал другой путь.

Магия уже один раз сделала невозможное.

Почему не второй?

– Мираэль?

Она убрала схему.

Очень аккуратно.

Так врач убирает инструменты перед разговором, который пациенту не понравится.

– Теоретически отделить нынешний душевный тон от тела возможно.

Я почти перестала слышать всё после слова «возможно».

– Как?

Каэр произнёс:

– Вера.

Не приказ.

Предупреждение.

Я даже не посмотрела.

– Как?

Мираэль выдержала мой взгляд.

– Тем же типом вмешательства.

В груди стало тесно.

– Обрывом?

– Да.

– Хорошо.

– Нет.

– Почему?

Она встала ближе.

– Потому что вы услышали только первую часть.

– Тогда говорите вторую.

– Сейчас ваша связка с телом стабильна.

– Знаю.

– Глубоко стабильна.

– Это хорошо.

– Для жизни здесь да.

Мне не понравилось последнее слово.

– А для возвращения?

Мираэль помолчала.

– Чтобы отделить вас, связку пришлось бы разрушить.

– Как у Лиоры.

– Да.

– Но если душа уже однажды перешла…

– Мы не знаем, почему это произошло.

– Знаем. Я умерла одновременно с Обрывом.

– Мы знаем совпадение.

– Не только. Вы сами сказали, узор Лиоры поймал мой душевный тон.

– Да.

– Значит, это механизм.

– Это один случай, Вера.

Она говорила спокойно.

Слишком спокойно.

Я почувствовала раздражение.

– Один случай тоже случай.

– Для доказательства возможности события. Не для безопасного воспроизведения.

Я прошлась вдоль края навеса.

Нужно было двигаться.

Если стоять, я начинала слишком много чувствовать.

– Хорошо. Допустим, связку можно разрушить.

– Можно.

– Что потом?

– Мы не знаем.

– Душа высвобождается.

– Вероятно.

– И?

Мираэль посмотрела на меня так, что надежда впервые пошатнулась.

– И с почти полной вероятностью вы умрёте.

Я остановилась.

– Я уже умирала.

Каэр резко произнёс:

– Не говорите об этом так.

Теперь повернулась.

Он стоял всё там же.

Лицо спокойное.

Глаза нет.

– Как?

– Будто это техническая неудобная стадия путешествия.

Я почувствовала вспышку злости.

– А как мне говорить?

– Как хотите.

Он сразу отступил от собственного тона.

– Но я не буду притворяться, что это просто способ открыть дверь.

Я отвернулась.

Не потому, что он был неправ.

Потому что был прав слишком рано.

Мне ещё хотелось хотя бы несколько минут побыть внутри возможности.

– Если я умру здесь, – спросила я Мираэль, – мой душевный тон может вернуться туда, откуда пришёл?

– Не знаю.

– Может?

– Я не знаю.

– Но нельзя исключить.

– Нельзя.

Вот.

Щель осталась.

Я ухватилась.

– Значит, шанс есть.

– Шанс есть и на то, что вы просто умрёте.

– Но…

– Вера.

Голос Мираэль стал твёрже.

– У нас нет земного якоря.

Я замолчала.

– Что это значит?

– Если бы мы пытались переместить душевный тон из одного подготовленного тела в другое здесь, в Эларисе, теоретически можно было бы создать две связанные точки.

Мне стало неприятно от самого описания.

– Это законно?

– Нет.

– Продолжайте.

– В вашем случае второй точки нет.

– Земля.

– Земля не является точкой для магического воздействия.

– Почему?

– Потому что мы не знаем, где она.

– Другой мир.

– Это название, не координата.

Я закрыла глаза.

– Но я пришла оттуда.

– Да.

– Значит, во мне должно что-то остаться.

Мираэль покачала головой.

– Нынешний душевный тон принадлежит вам. Но я не вижу в нём магической дороги назад.

– Вы можете не знать, как её увидеть.

– Могу.

– Значит…

– Но даже если такая связь существует, разрушение вашей нынешней связки не заставит её открыть путь.

Каждое слово звучало слишком разумно.

Я начинала ненавидеть разум.

– Что понадобится, чтобы попробовать?

– Вера.

– Я спросила.

Мираэль долго молчала.

Потом ответила.

– Маг, владеющий запрещённой техникой уровня Обрыва.

Каэр стал неподвижнее.

– Защитный контур.

– Дальше.

– Способ удержать тело живым во время отделения.

– Дальше.

– И точка назначения.

Вот здесь она остановилась.

– Которой у нас нет.

– Можно искать.

– Можно.

– Сколько?

– Не знаю.

– Месяц? Год?

– Не знаю.

Я рассмеялась.

Резко.

– Вы сегодня особенно полезны.

Никто не поддержал.

Санна плакала молча.

Риан смотрел на меня так, будто только сейчас осознал ещё одну сторону происходящего.

Для него я была чужой женщиной в теле сестры.

Для себя я всё ещё оставалась человеком, которого вырвали из дома.

– Если точку найдём? – спросила я.

Мираэль не отвела глаз.

– Тогда всё равно останется почти наверняка смертельное разрушение связки.

– Насколько почти?

– Я не могу дать вам число.

– Примерно.

– Нет.

– Почему?

– Потому что это будет ложная точность.

Я сжала зубы.

– Скажите просто.

Мираэль выдохнула.

– Если вы попросите меня провести такое вмешательство сейчас, я откажусь.

– Потому что запрещено?

– Потому что считаю, что вы погибнете.

Вот и всё.

Не «опасно».

Не «рискованно».

Погибнете.

Река шумела у причала.

Где-то Бран снова ругался.

Только теперь его голос звучал так далеко, будто Речной двор отодвинулся.

– А если найдётся специалист лучше вас?

Каэр сделал шаг.

Я подняла ладонь.

– Не сейчас.

Он остановился.

Мираэль ответила:

– Возможно, найдётся человек, который скажет вам то, что вы хотите услышать.

– Это не ответ.

– Это именно ответ.

Она смотрела строго.

– Запрещённая душевная магия существует не потому, что все её результаты известны и безопасны. Она запрещена в том числе потому, что люди умирали при попытках получить контроль над вещами, которые не умели контролировать.

– Лиора умерла.

– Да.

– А тело выжило.

– Благодаря событию, которое я не умею повторить.

Точнее уже некуда.

Я опустила руку.

И впервые разрешила себе понять.

Домой нельзя.

Не «пока не нашли заклинание».

Не «после суда».

Не «когда расследование закончится».

Не «если Каэр найдёт лучшего мага».

Нет безопасной дороги, которая ждёт за следующим поворотом.

Есть только способ снова убить меня и надеяться, что смерть почему-то окажется дверью.

В прошлый раз мне повезло.

Или не повезло.

В зависимости от того, откуда смотреть.

Второй раз судьба ничего не обещала.

– Мне нужно подумать, – сказала я.

Каэр спросил:

– Вера…

– Не надо.

Он замолчал.

Я посмотрела на всех.

Санна.

Риан.

Мираэль.

Северт.

Каэр.

Слишком много людей для момента, когда рушится последняя тайная надежда.

– Я хочу побыть одна.

Никто не спорил.

Даже Каэр.

Особенно Каэр.

Я ушла.

В моей комнате было слишком тихо.

Я закрыла дверь.

На этот раз заперла.

Потом ещё проверила ручку.

Совершенно бессмысленно.

Никто не собирался входить.

Мне просто хотелось сделать хоть что-нибудь, что точно зависит от меня.

Сняла платье.

Переоделась в домашнее.

Села на кровать.

Встала.

Подошла к окну.

Вернулась.

Открыла ящик с бумагами.

Закрыла.

Я знала это состояние.

Организм требовал действия, потому что действие создаёт иллюзию решения.

Только решать было нечего.

Домой нельзя.

Я подошла к зеркалу.

Лиора смотрела на меня.

Нет.

Не Лиора.

Её лицо.

Моё выражение.

Я уже научилась различать.

Санна тоже.

Риан тоже.

Каэр давно.

Я коснулась щеки.

Тёплая кожа.

Живая.

Мне тридцать шесть.

И двадцать восемь.

Я умерла.

И жива.

Я потеряла всё.

И получила слишком много, чтобы продолжать считать это временным.

Вот что оказалось самым страшным.

Первые недели я не позволяла себе думать о Земле всерьёз.

Слишком занята.

Выжить.

Понять обвинение.

Не дать убить себя второй раз.

Доехать до Вейрхольма.

Разобраться с деньгами.

Поставками.

Лиорой.

Каэром.

Речным двором.

Я всегда хорошо умела откладывать чувства до момента, когда появится окно в расписании.

Теперь оно появилось.

И накрыло сразу всем.

Мама.

Ирина Соколова.

Шестьдесят два.

Я почти видела её на кухне.

Домашняя футболка.

Волосы заколоты кое-как.

Телефон зажат между плечом и ухом, потому что она обязательно что-то делает руками во время разговора.

Наш последний разговор был коротким.

Я сказала:

«Мам, давай в воскресенье нормально созвонимся, я сейчас на работе».

Она ответила:

«Только сама не забудь».

Я забыла.

Нет.

Не забыла.

Не успела.

Это хуже.

Я села на пол возле кровати.

Почему-то именно туда.

Не на кресло.

Не на матрас.

На ковёр.

Прижала ладони к лицу.

Папа.

Павел.

Шестьдесят пять.

Последнее сообщение от него было с фотографией полки.

Он наконец повесил её на даче.

Семь месяцев собирался.

Я ответила каким-то смешным значком и написала, что она всё равно кривая.

Он прислал:

«Сама кривая».

Обычный разговор.

Ничего последнего в нём не было.

Вот в этом и ужас.

Если бы я знала, что умираю, сказала бы правильные слова.

Позвонила.

Призналась, что люблю.

Спросила маму, не забыла ли она купить лекарства.

Сказала папе, что полка нормальная.

Я бы придумала что-нибудь важное.

Но люди почти никогда не знают, когда произносят последнюю фразу.

Поэтому моя жизнь закончилась сообщением про кривую полку.

Я заплакала.

Не красиво.

Не тихо, как Санна.

Сначала слёзы просто пошли, и я разозлилась.

Вытерла.

Потом ещё.

В какой-то момент стало всё равно.

Я плакала по родителям, которые, возможно, уже похоронили меня.

По квартире с ипотекой.

По работе.

По своей кофейной кружке.

По женщине из соседнего кабинета, которая всегда грела рыбу в общей микроволновке и раздражала весь этаж.

По курьеру возле дома, которого знала в лицо, но не знала имени.

По летнему дождю.

По пробкам.

По магазину у метро.

По дешёвым пакетам, которые постоянно рвались.

По собственному телу, которое осталось где-то там мёртвым.

По себе.

Не по великой прежней судьбе.

У меня не было великой судьбы.

У меня была нормальная жизнь.

Моя.

И я хотела её обратно.

Страшно.

Зло.

Беспомощно.

Хотела услышать мамин голос.

Хотела хотя бы один раз сказать папе, что он ужасно забивает гвозди.

Хотела открыть собственную дверь собственным ключом.

Хотела платить свою чёртову ипотеку.

Хотела на работу в понедельник.

Хотела всё то, от чего при жизни иногда уставала.

Я не знала, сколько просидела на полу.

Снаружи постепенно стемнело.

Никто не пришёл.

Это Каэр.

Я была уверена.

Он наверняка велел не беспокоить.

И сам не вошёл.

Потому что я попросила оставить меня одну.

Какая отвратительно правильная вещь.

В какой-то момент плакать стало физически тяжело.

Болела голова.

Хотелось пить.

Я поднялась, умыла лицо.

Посмотрела в зеркало.

Глаза опухли.

Нос красный.

Великолепно.

Пышная героиня любовного фэнтези после судьбоносного откровения выглядела как человек с тяжёлой аллергией.

Я почти рассмеялась.

Не получилось.

Вернулась к окну.

Во дворе горели фонари.

Люди шли между зданиями.

Речной двор жил.

Мой Речной двор.

Эта мысль пришла спокойно.

Не как утешение.

Просто факт.

Нора завтра будет ждать решения по ремонту.

Бран снова принесёт расчёты, которые не совпадут с моими.

Северт будет вытаскивать из людей ответы по одному.

Риан, возможно, снова не будет понимать, как со мной разговаривать.

Санна будет учиться не видеть в каждом движении Лиору.

Мираэль продолжит магическую экспертизу.

Каэр…

Я остановилась.

Каэр будет.

Просто будет.

Если я разрешу.

Мне стало страшно от следующей мысли.

Если я не могу вернуться на Землю, значит, Эларис больше не промежуточная станция.

Это моя жизнь.

Не чужая.

Не временная.

Моя.

Вера Соколова умерла на Земле.

Но я не закончилась.

Мне дали второй кусок жизни.

Не справедливый.

Не заслуженный.

Не подарочный.

Полученный через чужую смерть, преступление и магическую случайность.

Но всё равно жизнь.

И я только что всерьёз спрашивала, можно ли разрушить её ради неизвестного шанса умереть ещё раз.

Я закрыла глаза.

Нет.

Надежда на дом была настоящей.

Горе тоже.

Но я не собиралась превращать любовь к прежней жизни в обязанность умереть ради неё.

Мама бы меня убила.

Мысль была настолько точной, что я неожиданно засмеялась сквозь слёзы.

Если бы я каким-то чудом дозвонилась и сказала:

«Мам, есть небольшой шанс вернуться, правда, для этого меня почти наверняка нужно сначала убить, а куда я попаду потом, никто не знает»…

Она бы сначала решила, что я сошла с ума.

Потом сказала бы очень конкретно, что думает о моём плане.

Папа выражался бы короче.

Я прижала ладонь ко рту.

Снова заплакала.

Но теперь иначе.

Не проваливаясь.

Отпуская.

Я не прощалась с родителями.

Не могла.

Я просто впервые признала, что, возможно, больше никогда их не увижу.

Это и было прощание.

Самое неправильное из возможных.

Без них.

Стук в дверь раздался поздно.

Один раз.

Потом тишина.

Я знала, кто.

Не через истинный отклик.

Хотя чувствовала Каэра где-то рядом.

Просто он единственный мог постучать один раз и потом действительно ждать сколько потребуется.

Я не ответила.

Он не постучал снова.

Прошло несколько минут.

Я подошла к двери.

Положила ладонь на ручку.

Не открыла.

– Каэр?

– Да.

Голос из коридора.

– Вы один?

– Да.

Я открыла дверь.

Он стоял в обычной тёмной рубашке и дорожных брюках.

Без оружия на поясе.

Без плаща.

Наверное, был в своих комнатах и пришёл, когда решил, что ждать дальше неправильно.

Он посмотрел на моё лицо.

Ничего не сказал.

Спасибо.

Если бы спросил, плакала ли я, я бы, возможно, закрыла дверь.

– Я просила оставить меня одну.

– Да.

– Вы оставили.

– Да.

– Тогда зачем пришли?

– Принёс воду.

Я посмотрела.

В руке действительно был кувшин.

Стало смешно.

И больно.

– Очень романтично.

– Старался.

Я отступила.

– Войдите.

Каэр вошёл.

Закрыл дверь.

Не запер.

Даже сейчас.

Поставил кувшин на стол.

Рядом чашку.

Я стояла посреди комнаты и не знала, что делать с ним.

С собой.

С вечером.

Каэр не задавал вопросов.

Не говорил:

«Мне жаль».

Не обещал найти дорогу на Землю.

Не сказал, что теперь у меня есть он и этого должно быть достаточно.

Если бы сказал, я бы выставила.

Потому что никакой мужчина не заменяет родителей, дом и тридцать шесть лет жизни.

Даже любимый.

Особенно любимый.

Я замерла на последнем слове.

Нет.

Не сейчас.

Не обязательно всё называть в момент, когда и без того слишком много.

– Мираэль сказала вам? – спросила я.

– Да.

– Что именно?

– Что безопасного известного способа возвращения нет.

– И?

– Что попытка отделить вас от тела почти наверняка убьёт.

Я села на край кровати.

Каэр остался у стола.

– Она могла ошибиться.

– Могла.

Я резко подняла глаза.

Ожидала спора.

– И вы ничего не скажете?

– Что?

– Что мне нельзя искать другой способ.

– Это решать вам.

Вот тут стало больно совсем по-другому.

Потому что я знала, чего ему стоит эта фраза.

Каэр боялся потери.

Усиливал контроль именно тогда, когда считал опасность высокой.

А сейчас я говорила о поиске способа разрушить собственную душу.

И он всё равно не приказал.

– Но вы хотите, чтобы я не искала.

Он молчал.

– Каэр.

– Да.

– Скажите.

Он подошёл на шаг.

– Я хочу, чтобы вы жили.

Просто.

Я сглотнула.

– Здесь.

– Где сможете жить.

– Даже если не с вами?

Его лицо стало жёстче.

– Даже тогда.

Вот он.

Главный страх Каэра и мой главный вопрос в одном ответе.

Не удерживать.

Я отвела взгляд.

– Я тоже хочу жить.

Сказала тихо.

Почти удивлённо.

Но это оказалось правдой.

– Сегодня поняла.

Каэр не двигался.

– Я хочу домой.

– Знаю.

– Очень.

– Знаю.

– И если появится безопасный способ…

– Вы сможете решить.

– Да.

Я выдохнула.

– Но я не позволю убить себя ради неизвестного шанса.

Он закрыл глаза.

На секунду.

Только на секунду.

Потом снова посмотрел.

– Хорошо.

Никакого торжества.

Никакого облегчённого объятия.

Он понимал, что решение жить здесь не равно выбору его.

И именно поэтому я вдруг захотела, чтобы он подошёл.

Не истинный отклик.

Не страх остаться одной.

Я.

– Каэр.

– Да?

Слова застряли.

Я вообще плохо просила о помощи.

На работе предпочитала сама решить проблему, потом пожаловаться на усталость и только после понять, что можно было поручить половину задач другим.

С людьми было хуже.

Просьба означает зависимость.

Так я думала раньше.

Сейчас впервые увидела различие.

Зависимость не в том, чтобы иногда нуждаться в другом.

Зависимость начинается, когда другой получает право решать за тебя потому, что однажды помог.

Каэр такого права не требовал.

Значит, я могла попросить.

– Не уходите сегодня.

Он стал совсем неподвижным.

– Вы уверены?

– Да.

– Вера…

– Я не прошу ничего исправлять.

Голос снова дрогнул.

– И не хочу говорить о расследовании.

Он кивнул.

– Хорошо.

– Просто…

Я закрыла глаза.

Очень трудно.

– Побудьте со мной.

На этот раз Каэр подошёл.

Медленно.

Остановился передо мной.

Не обнял.

Ждал.

Я сама протянула руки.

И он сразу понял.

Сел рядом.

Я прижалась к нему.

Не красиво.

Не соблазнительно.

Просто уткнулась лицом в плечо и обхватила за талию.

Каэр обнял.

Сильно.

Но не так, чтобы нельзя было отстраниться.

Я знала, что могу.

И поэтому не хотела.

Несколько минут ничего не происходило.

Я слушала его дыхание.

Чувствовала тепло.

Ровное биение сердца.

Драконье сердце в человеческом теле.

Живой мужчина рядом с живой мной.

Слёзы снова появились.

Каэр не вытирал.

Не просил успокоиться.

Просто держал.

Я подумала, что это, возможно, самая интимная вещь, которую мы делали.

Не ночь в его постели.

Не первый настоящий поцелуй.

Не обнажённость.

Позволить другому человеку увидеть меня в момент, когда я не контролировала ничего.

И не попытаться тут же вернуть контроль.

– Маму зовут Ирина, – сказала я ему в плечо.

Рука на моей спине чуть сдвинулась.

– Я помню.

Конечно.

Я рассказывала.

Но сегодня хотела сказать снова.

– Ей шестьдесят два.

– Да.

– Она всегда звонит в воскресенье.

Голос стал хриплым.

– Если я сама не позвоню.

Каэр молчал.

– Папу Павел.

– Я помню.

– Ему шестьдесят пять.

Я закрыла глаза.

– Он повесил кривую полку.

Каэр тихо спросил:

– Очень кривую?

Я рассмеялась.

На этот раз получилось.

Слёзы всё равно текли.

– Нет.

– Вы ему сказали, что кривую.

– Конечно.

– Зачем?

– Потому что это папа.

Каэр, кажется, ничего не понял.

Но и не требовалось.

Я рассказывала.

Про квартиру.

Про ипотеку.

Пришлось объяснить ипотеку.

Он назвал её крайне жестоким долговым договором.

Я сказала, что банки моего мира сочли бы его оценку эмоциональной.

Рассказала про ресторанную сеть.

Про девушку из финансового отдела, которая всегда приходила на совещания с огромной кружкой.

Про директора одного из ресторанов, который умудрялся каждую неделю обещать, что «теперь точно всё исправили».

Про соседей сверху.

Про лифт, который ломался раз в месяц.

Про мамин суп.

Про папину дачу.

Каэр слушал.

Не пытался превращать Землю в сказку.

Иногда спрашивал.

Иногда просто запоминал.

В какой-то момент я поняла, что больше не плачу.

Только очень устала.

– Я боюсь забыть.

– Что?

– Их.

Каэр провёл ладонью по моим волосам.

– Не забудете.

– Откуда знаете?

– Не знаю.

Я подняла голову.

– Очень убедительно.

– Могу сказать красивее.

– Не надо.

Он смотрел.

Я коснулась пальцами его щеки.

Не из желания продолжить ночь эротически.

Просто хотелось прикоснуться.

– Спасибо.

– За воду?

– Она была особенно важна.

Уголок его рта поднялся.

Я поцеловала его.

Медленно.

Без спешки.

Он ответил.

Когда его рука легла на мою талию, я почувствовала привычное тепло, но сегодня оно не требовало большего.

Мне не нужно было забываться в сексе.

Не нужно было доказывать, что после горя я всё ещё желанная.

Я это уже знала.

Мне нужен был человек рядом.

И я впервые позволила себе ограничиться именно этим.

Мы легли поверх покрывала.

Одетыми.

Каэр обнял меня.

Я положила голову ему на грудь.

– Вы останетесь до утра?

– Если хотите.

– Хочу.

Он не спросил ещё раз.

Я закрыла глаза.

Перед сном пришла последняя мысль.

Не о Земле.

Не о Каэре.

О себе.

Я буду жить.

Не потому, что мне больше некуда возвращаться.

Не потому, что Эларис победил Землю.

Не потому, что здесь есть мужчина, которого я хочу.

Я буду жить, потому что всё ещё жива.

Этого достаточно.

Утром я проснулась от света.

Каэр уже не спал.

Лежал рядом и читал какой-то лист.

Я открыла один глаз.

– Вы принесли работу в мою постель?

– Северт принёс работу к вашей двери.

– Ещё хуже.

Каэр отложил лист.

– Как вы?

Вопрос был простой.

Я проверила себя.

Горе никуда не исчезло.

Не должно.

Но внутри появилось место рядом с ним.

Для нового дня.

– Плохо.

Он кивнул.

Я добавила:

– Но жить буду.

Его лицо изменилось.

Совсем немного.

– Хорошо.

Я села.

– Что принёс Северт?

– Материалы по лечебному крылу Тейрана.

Сон исчез.

– Уже?

– Часть.

Я протянула руку.

Каэр не отдавал сразу.

– Там пока нет доказательства виновности конкретного человека.

– Я знаю.

– Вера.

– Каэр.

Он отдал.

Документы касались последнего обязательного магического обследования Лиоры.

Дата.

Назначение процедуры.

Основание.

Список людей, получивших доступ.

Дежурный лекарь.

Два помощника.

Судебный представитель.

Маг-диагност.

Я читала спокойно.

До последней строки.

Потом пальцы похолодели.

Имя.

Илар Весс.

Пятьдесят один год.

Лицензированный маг-диагност.

Специализация: повреждения узора, истощение, последствия магической перегрузки.

Я знала это лицо.

Седые волосы.

Спокойные руки.

Человек возле моей кровати в первое утро.

Тот, кто назвал меня Лиорой.

Тот, кто побледнел, когда я открыла глаза.

Каэр увидел моё выражение.

– Что?

Я подняла взгляд.

– Он был там.

– На обследовании?

– Нет.

Голос стал тихим.

– Когда я очнулась.

Каэр перестал двигаться.

Я снова посмотрела на имя.

Илар Весс.

Первый человек этого мира, которого я увидела после собственной смерти.

И, возможно, последний, кто видел Лиору живой.