Глава 15

— … господи боже наш, в вере и надежде… прими душу дитя твоего, Инги, верной жены, любящей матери и мудрой правительницы… — нараспев читал митрополит Иоанн.

Сегодня он отпевал пять тысяч человек, и спасшиеся благодаря их жертве стояли на площадях и улицах, стояли дома перед телевизорами, стояли молча с поднятыми стопками. Страна стояла, сжав кулаки и зубы, прощалась со своими мужьями, ж\нами, сестрами и братьями. Со своими детьми.

— … прими в объятия свои и прости грехи её… — я стоял напротив гроба с открытой верхней частью и держал на руках дочку, её покачивая. Хотя Яна была на удивление смирной, лишь иногда смотрела на маму и тянулась к ней руками.

— Тише, дочка, потерпи, — проговорил я, беря её за крохотную ладошку.

Она сжала мой палец и посмотрела на меня спокойным и серьёзным взглядом, но не заплакала, хотя у меня то и дело подступали к глазам слёзы. Приходилось постоянно одёргивать себя, подавлять эмоции, очищая себя потоком праны, и всё равно этого было недостаточно, и в глазах предательски щипало.

— … во имя отца, и сына, и святого духа, аминь. Кто хочет сказать последнее слово? — договорил Иоанн и отступил от гроба.

Даже не задумываясь, я шагнул вперёд и встал возле изголовья супруги. Люди, собравшиеся на прощание в царской церкви при Зимнем дворце, притихли, ожидая моей речи. Но сам я с трудом мог говорить.

— Она должна была жить ещё долгие годы, — не сразу я сумел выдавить из себя слова. — Родить мне ещё сына или нескольких. Испытывать горе и счастье от их взросления. Наблюдать, как они находят свою половинку. Нянчиться с внуками и правнуками. Но они отняли её у меня. У всех нас.

— Это не её вина, и не её беда, что ей пришлось стать героиней. Но благодаря ей удалось сдержать врага у самого сердца нашей родины, — проговорил я, глядя на министров и генералов. — Корабль, который был предназначен для спасения людей, до последнего выполнял свой долг. Пожертвовав собой, его экипаж выиграли нам целый час, за который начали возвращаться основные силы. И всё же, погибли слишком многие…

Мне потребовалась пауза, чтобы затем вновь продолжить.

— В этом есть и моя вина. Я слишком хотел сохранения мира, — проговорил я, сжав кулак. — Враг, обманувший нас, предавший договоренности о перемирии и все принципы дипломатического урегулирования, отныне находится вне закона. Независимо от того, где и как они будут скрываться, все ответственные за этот ужасающий теракт будут наказаны. И рядовые исполнители, и заказчики. Нет, это будет не месть. Это будет правосудие в его самом чистом виде. Но прежде мы все проводим наших родных.

Несколько стоящих в толпе журналистов порывалось задать вопросы, но их быстро осадили. Я же спустился обратно к супругам и взял Мишу, которого прижимала к себе заплаканная Ангелина. Лисонька подошла к гробу, положила ладонь на его борт и, не удержавшись, зарыдала. Я уже хотел подойти и забрать её, но девушка сумела взять себя в руки, промочить глаза кончиками чёрного платка и повернулась к собравшимся.

— На её месте должна была быть я. Это я должна была сесть за штурвал Богородицы, а она увозить детей. Но… так получилось. Она защитила нас, прикрыла от врага своей грудью и… я обязана ей жизнью и никогда не смогу отдать этот долг. Она была мне больше, чем подругой, и теперь я потеряла ещё и сестру. Прости меня. Я сделаю всё, что смогу, и воспитаю твою дочку как свою.

Завершив речь и смахнув слезы, она сбежала вниз, прижалась ко мне, обняла Яночку и Мишу. Мария, посмотрев на это, решила Лену нам не отдавать, а поднялась к гробу с дочкой на руках.

— Александр сказал, что мы совершим правосудие. И это правильно, так должно быть, — проговорила она, с трудом сдерживаясь. — Но я вам обещаю, эти уроды заплатят за смерть каждого из наших близких. Они будут умирать медленно. И если орден Богородицы доберётся до них раньше служителей закона, так тому и быть. И пусть живые позавидуют мёртвым!

На это многие ответили сухими тихими аплодисментами. Правосудие для них показалось слишком долгим и далеким. А вот месть — простое, животное чувство, которое сейчас было близко слишком многим. Люди были ранены, люди кричали от душевной боли, ревели и отчаянно искали быстрого выхода.

И видят боги, я хотел его дать. Прямо сейчас, немедля вмазать по столицам всех европейских государств, чтобы они все сдохли! Чтобы, по крайней мере, почувствовали, каково было сейчас мне. Всем нам.

Но в то же время я прекрасно понимал, что горе туманит мой разум. Что даже очищением и контролем чакр я не могу избавиться от чувств, разъедающих меня изнутри. И действуя сейчас на эмоциях, я могу наломать таких дров, что страна погрузится в мировую войну без остатка.

Поэтому я впервые в жизни сходил исповедоваться, даже не слушая, что говорит Иоанн. А может, он и ничего не говорил — слишком хорошо понимал моё состояние. А потом дал зарок: никаких убийств до поминок, никакой мести до того, как разум очистится. Сорок дней.

Но прежде отдал приказ.

— Найдите их всех. До единого. Отследите, выясните, кто укрывает, кто снабжает, где прячутся. Каждый, кто участвовал в нападении, должен быть известен. Даю вам месяц.

Лига Наций. Париж. Лувр. Резиденция императорского дома.

— Поздравляю, ваше величество! Благодаря вашей мудрой тактике России был нанесен такой ущерб, от которого они никогда не оправятся, — улыбаясь и кланяясь, говорил барон Бокх. — По сведениям разведки, их царёк каждый день ходит в церковь и молится. Даже не ездит на обычные учения и не проводит тренировки. Он сломлен!

— Отлично, просто отлично, — довольно улыбнулся Людовик Объединитель. — В этом есть и ваша заслуга. Ваши советы и сети шпионов оказались незаменимы. Поэтому я жалую вам титул графа Шампанского. Знаю, вы любите эту провинцию, а теперь в вашем владении окажутся её лучшие виноградники.

— Благодарю вас, ваше императорское величество, — ещё сильнее склонился новоиспечённый граф Фридрих Бакен Шампанский

— Следует ли нам добить раненого зверя или дать ему истечь кровью? — мило улыбаясь, поинтересовался Людовик. — Возможно, сейчас тот самый момент, когда падающего нужно слегка толкнуть.

— Вы совершенно правы, ваше императорское величество, но мне кажется, что пока ещё слишком рано. Страна уже начала разваливаться. Тут и там творится самосуд. На улицах посреди белого дня убивают ни в чём не повинных пшеков, — не меняя выражения лица, ответил Фридрих. — Стоит немного подождать, пока никем не контролируемое насилие разрастётся и вызовет гражданские волнения. А после за ними рухнет и экономика.

— Думаете, это реально? — спросила Виктория, относящаяся к заявлениям графа скептически. — Хорошо, если так, но не ослабляйте удавку. Пусть ваши агитаторы работают в десять раз усерднее, пусть их заводы встанут, а граждане выйдут на улицу.

— Всё, чего пожелают ваши величества, — склонился Фридрих, не скрывая улыбки.

Это была настоящая победа, как ни крути. И дело было даже не в титуле, хотя он сам по себе был приятным дополнением.

Европа всё глубже увязала в конфликте с Россией и Большой Азией. Ей требовались все новые виды вооружения, все больше снарядов, больше судов, больше всего. И лишь общество, заметно ослабевшее после гибели острова Теслы, могло всё это поставить. Заказы и деньги лились рекой.

А на эти деньги они формировали собственную армию. Почти не скрываясь. Члены ордена Асклепия, сироты, обрабатываемые всю жизнь, а теперь увидевшие, что доктрина о конце света — это вовсе не иллюзия, а единственная правда, стали основой их войск. Среди беженцев вербовались самые крепкие и агрессивные. Среди недовольных аристократов — самые сильные и умелые.

Ещё несколько лет — и всё будет готово. И монархия им больше не понадобится.

Священная Римская империя. Берлин. Королевский дворец.

— Батюшка, — принцесса сделала безупречный реверанс.

— Встань, доченька, — тут же отмахнулся Вильгельм Третий, безумно довольный, что его чадо вернулось. — Рад, что ты жива и здорова.

— Разве могло быть иначе? — тряхнула пышными белокурыми волосами Луиза.

— Ты так похорошела, повзрослела, стала настоящей юной леди, — улыбаясь, произнесла императрица. — Я бы сказала, что тебе самое время замуж.

— Я тоже, и прилетела, чтобы получить ваше благословение ещё раз, — неожиданно спокойно сказала принцесса.

— Вот как? Ты меня радуешь всё больше. И кто же твой избранник? — спросил император Вильгельм.

— Батюшка, вы, должно быть, шутите? — чуть вздёрнув носик, зыркнула на отца Луиза-Тереза Бурбон. — Его императорское величество Александр Романов!

— Это что, какая-то неуместная шутка? Или ты сумела влезть к нему в постель во время траура? — лицо матери стало жёстким, а губы побелели от напряжения. — Понимаю, тебе тяжело далась роль заложницы, и я рада что ты вернулась…

— Я вернулась лишь, чтобы получить ваше благословение и помощь, — сохраняя спокойный и твёрдый тон, ответила Луиза. — Со времени смерти Инги я лишь ещё раз убедилась, что Александр сильный и достойный человек, который должен стать моим мужем.

— Так в чём проблема? Я не отзывал своего разрешения. Тебя не похищали, не увозили силой, — начал закипать Вильгельм, потому что встреча с дочкой пошла совсем не по плану. Не так он её себе представлял. — Или так твоё подсознание просит о помощи, чтобы мы заперли тебя в твоих покоях на время, пока ты не одумаешься?

— Моё решение твёрдо. Я точно знаю, что это должно произойти, и прошу… поспособствовать нашей свадьбе. Возможно, предложить за меня достойное приданое, — последнее она произнесла куда тише, но довольно чётко.

— Ты сама сокровище, которого никто недостоин. Умница, красавица, и в силе прибавила, как я погляжу, — покачал головой Вильгельм. — А если этого недостаточно, то ты дочь своих родителей. Принцесса императорских кровей. За твою руку должны бороться сильнейшие дома Европы. Уже борются! Мне пришла целая кипа предложений от герцогов и даже королей!

— Даже императорская чета Виндзоров и испанских Бурбонов несколько раз говорили о династическом браке, — подтвердила мать.

— Вот только они вместе с невестой требуют в приданое всю империю, — недовольно буркнул Вильгельм. — А сыну что?

— Я и не говорю, что этот вариант обсуждается, — пожала плечами императрица. — Но быть третьей женой у человека, ничего общего не имеющего с истинными Романовыми… Я слышала, он просто самозванец, севший на трон после гибели истинного наследника, болевшего с детства.

— Дорогая, не распространяй лживые слухи, они порочат лишь тебя. Его признали и императрица Екатерина, и Борис, — перебил её Вильгельм. — Но идти третьей женой… Я против, милая. Это не то, чего ты достойна.

— Вы даже не понимаете, о ком говорите, — встряхнула головой Луиза. — Он сильнейший одарённый, из живших когда-либо! И это сейчас, в двадцать с небольшим!

— Лошадь тоже сильнее человека, но почему-то правит не она, — фыркнула мать.

— А ещё у него есть дар. Не тот пустяковый, распространённый дар, который есть у каждого аристократа в той или иной степени. И даже не тот, которому он обучает на своих тренировках, что сделало меня куда сильнее, а способность использовать несколько стихий сразу. Он владеет и огнём, и льдом одновременно.

— Не хочу тебя разочаровывать, доченька, — чуть помявшись, произнес Вильгельм. — Но это не такая уж редкая особенность. По крайней мере, не уникальная. У его отца были вообще все стихии. У некоторых из глав… скажем так, правительства Лиги, тоже есть такие способности. И хоть после катастрофы они стали слабее, но всё равно остаются вне категорий. Александр же…

— Ему нет и двадцати пяти. А этим твоим из правительства? Сколько?

— Хм. Если так подумать, то тут ты права. И всё же… хватит! Почему мы сразу перешли на эту тему? Расскажи лучше, как ты там жила? Как сумела избежать нападения?

— Именно! Ведь он даже не сумел защитить собственную жену! Как ему вообще можно доверять? — вмешалась императрица, но Вильгельм не пожелал развивать эту тему, и ей тоже пришлось оставить разговор. По крайней мере, пока они не окажутся с Луизой наедине.

Таллин. Эстония. Ратушная площадь.

— Пьём! — крикнул кто-то, и в воздух поднялись тысячи кружек. — За то, чтобы вздёрнуть последнего руса!

— Да! Трусы попрятались по церквям и за бабскими юбками! — хохотали в толпе, и пиво текло рекой.

Позорное бегство быстро забылось, превратившись в подвиг. Они ударили по русской столице и не только выжили, но и сбежали. Нет! Отступили! Пусть и потеряли несколько крейсеров, но сумели вовремя рассеяться до того, как русский флот вернулся в столицу. А те, кто не успел… что ж, о них старались не вспоминать.

— За храбрых воинов, что сумели дать варварам бой! За военную хитрость и стратегическую мудрость! Пьём! — толпа хохотала и ревела от восторга. И страшные ночи паники, когда они прятались по подвалам и чердакам, сменились осознанием безнаказанности. — Русы понесли такой урон, что уже никогда не оправятся!

— Смерть захватчикам и завоевателям! — покатились по площади веселые крики. — Долой Россию! Долой Романовых! Убили одну суку — перебьём и остальных!

— Пьём! — выкрикнул один из заводил и, подняв кружку, скосил глаза на подкладку пиджака, где мерцало изображение с миниатюрной камеры.

Император приказал зафиксировать всех. Значит — всех.

Вначале отсутствие действий показалось тупой прихотью убитого горем юнца. Но чем больше проходило времени, тем более безнаказанными себя чувствовали бойцы ППА. Они вылезли из своих щелей, начали собираться по барам, затем на улицах, и вот теперь праздновали на главной площади Таллина.

И пусть к ним присоединяются халявщики, которые просто хотели попить пива за счёт празднующих повстанцев. Но они тоже горланят: «Смерть русне!». А значит, никто не станет разбираться, сделали они что-то ещё или нет.

А срок… Срок скоро выйдет.

Петроград, Зимний дворец.

За последние сорок дней я провёл с семьёй больше времени, чем за полгода. Хотя и раньше мы виделись каждый вечер, но тут были вместе круглосуточно. И даже Мария, чья ледяная ненависть переполняла супругу, сделала над собой усилие и не стала дергаться раньше времени. Ведь мы не только оплакивали потерю — мы готовились.

Но вместе с тем играли с детьми, читали им сказки, я занялся энергетикой всех троих. И нашей с супругами. Это было тяжёлое время, и тем удивительнее, что Яночка переживала его совершенно по-детски. Она тянулась к Ангелине, которая была с ней с первого дня рождения, но то и дело замирала, озираясь по сторонам, словно искала маму.

Возможно, она была ещё слишком мала, чтобы понимать, что произошло. Возможно, так сработали естественные природные механизмы, ведь человечество осталось всё теми же приматами, которые миллионы лет теряли близких, оставаясь в своей стае и приспосабливаясь. А может, сработали мои манипуляции с её чакрами.

Когда наши дети вырастут, они станут сильнейшими одарёнными планеты, и при этом резонанс не станет для них проклятьем или единственным путём. Но чтобы они смогли вырасти, мы должны обеспечить им спокойное и надёжное будущее. Даже если придётся пролить реки чужой крови.

— Мне придётся уехать и забрать с собой флагман. И я не знаю, сколько продлится эта операция, — в очередной раз объяснял я супругам ситуацию. — А потому остальные ордена, вместе с войсками, должны остаться у столицы.

— Я не собираюсь сидеть сложа руки! — жёстко ответила Мария. — Я помню твоё обещание и не буду его нарушать. Но если они не пойдут нам навстречу, считаю себя свободной от любых ограничений. Ты сам сказал: «Теперь никаких правил!»

— Она права, — сказала Ангелина до того, как я успел возразить. — Они должны заплатить за всё, что сделали.

— И они заплатят, — твёрдо ответил я. — По справедливости.

— Было бы неплохо, но главное, чтобы заплатили, — не согласилась Мария. — И чтобы проследить за этим, я полечу с тобой.

— Нет. Я справлюсь сам. Люди должны видеть, что их правитель блюдет своё слово. Они ждут этого. И аристократы, и простой народ.

— Ты не должен прославиться Александром «кровавым» или Александром «мстительным», — возразила Ангелина. — Не для того ты столько времени напрямую был связан с целительством и церковью. Пусть на себя этот грех возьмёт Мария.

— Да плевать на простолюдинов! — возмутилась Мальвина. — Мы должны отомстить этим тварям! И неважно каким способом.

— Нет, не плевать. Сейчас он пользуется любовью народа и должен её сохранить. Потому что наши действия могут привести к войне. Даже я это понимаю, — сказала Ангелина. — А раз так, нам понадобится ополчение. Понадобятся добровольцы из всех орденов и тех, кто просто сражался на Рубеже. Нельзя их от себя отталкивать. Не сейчас.

— Никакой войны не будет, если не трогать правящие семьи Европы. За пшеков никто не встанет, разве что ноту протеста напишут, — фыркнула Мария.

— А ты собираешься спустить им это с рук? — удивлённо посмотрел я на жену, и та несколько мгновений тупо смотрела в ответ, а затем её глаза резко расширились.

— Ты хочешь сказать…

— Я уже всё сказал. Все, кто в ответе за это нападение, ответят. ВСЕ, без исключения, — подтвердил я, и лицо первой супруги вначале вытянулось от удивления, а затем на нём появилась улыбка кровожадной акулы. — Правил больше нет.

— В таком случае я сделаю всё, что ты захочешь, дорогой, — чуть ли не мурлыча, ответила она. — Созывать послов?

— Нет. Сперва разберёмся с теми идиотами, кто решил отсиживаться на нашей территории, — сказал я поднимаясь. — И тут твои сестры могут нам пригодиться.

Таллин, 08:00, сорок первый день с нападения на Петроград.

— Пане Якош, вы дома⁈ — прозвучал громкий девичий голос, и заспанный мужчина сразу втянул живот.

— Что такая милая панночка желает? — улыбнулся он, обдав незнакомку перегаром.

— Я должна убедиться, что это вы тот герой, что были в освободительной армии, прежде чем передам сообщение, — сказала девушка в плотной облегающей одежде, легонько проведя по его груди красным ноготком.

От её вида, выражения лица и движений мужчина совсем поплыл. На лице расплылась глупая улыбка, и он торопливо кивнул.

— Конечно, я! У меня даже фото остались, — поспешно ответил он и полез за коммуникатором, чтобы продемонстрировать общий снимок. — Вот он я, в правом ряду, экипаж «Смелого»!

— Отлично! — радостно сказала девушка, отступив на шаг, и хлопнула в ладоши. — Личность подтверждена, он ваш.

— Что?…

Мужчина растерялся, а в следующее мгновение его ударила в спину воздушная волна, выкинув на улицу. Прессом его вдавило в мостовую так, что он еле мог дышать и невольно повернул голову набок. Якош с ужасом увидел, что на камнях лежат все соседи, а милые девушки и подтянутые юноши продолжают ходить по домам, и количество придавленных растёт с каждой минутой.

Понимая, что происходит что-то не то, он попробовал крикнуть, позвать на помощь, но грудь была так сдавлена, что изо рта вырвался лишь слабый стон.

А затем он заметил висящие над городом суда. Пять капитальных кораблей с золотым двуглавым орлом на бортах.

Таллин, 10:50, Ратушная площадь.

— Вы все признаны виновными в массовых убийствах, убийстве по сговору, мятеже и умерщвлению монаршей особы, — говорил я, едва сдерживая ярость.

Сейчас я должен быть максимально беспристрастен, но пальцы сами по себе дергались в желании обрушить на площадь пресс и окрасить камни в красный. Рано. Пока рано.

— На каждого из здесь стоящих собрано досье, ваша вина доказана и сомнению не подлежит. За каждое из перечисленных мною преступлений с сегодняшнего утра есть лишь одно наказание — смертная казнь. Однако первой сотне из тех, кто поможет найти подельников — не тех, кто находится здесь, а тех, кто успел скрыться за границей, — я заменю смертную казнь пожизненной ссылкой с каторжными работами на рудниках. У вас есть пять минут на подумать. Повторяю: меня интересуют только первые сто человек. Остальные умрут в одиннадцать.

— Так нельзя! Это произвол! Это нарушение Женевской конвенции и законов Лиги Наций! — орали на площади.

Я заставил себя успокоиться, раз за разом прогоняя энергию по меридианам. Нельзя их просто убить. Я обещал справедливость и правосудие, и они будут соблюдены. Тех, чья вина не доказана, на площади нет. Они находятся в камерах для дальнейшего разбирательства. Главное, чтобы дознаватели не перестарались.

— Стойте! Я мэр города! Это ошибка! Ваше величество, это ошибка! — кричал пухлый мужчина лет пятидесяти в дорогом замшевом костюме. — Вы не можете так поступить! Это против законов!

— С чего вдруг? — удивлённо посмотрел я на него, чуть приподняв бровь. — Вы укрывали преступников, совершивших массовое убийство. И знали об этом. В портовых ангарах были обнаружены корабли повстанческой армии. Вина доказана, запротоколирована и обжалованию не подлежит. Но если вы хотите сохранить свою шкуру…

— Я! Я всё расскажу! Я его секретарь! — закричала весьма миловидная женщина в короткой юбке и пиджаке, наброшенном поверх помятой блузки. — У меня есть все его контакты и все переговоры! Я знаю, где скрываются его друзья!

— Первая сотня, — равнодушно произнёс я.

Мэр, быстро сообразивший, чем ему грозит соучастие, тут же закивал. Вскоре большая часть администрации города и порта, кто успел, начали наперебой рассказывать о связях с повстанческой армией. Несколько самых сообразительных из офицеров пшеков тоже голосили, доказывая, что именно они самые полезные. Но мне было плевать.

— Отобрать сотню.

Братья-дознаватели мгновенно начали выхватывать из толпы добровольцев лишь тех, кто в самом деле представлял ценность.

— Время истекло. Камеры.

— Здесь, ваше величество, — фокус трансляции сместился с толпы на меня.

— Я обещал вам правосудие и справедливость, как только мы простимся с нашими близкими. И сегодня это обещание будет исполнено. По всем губерниям уже проходят обыски и задержания. После начнутся казни. Они будут публичными, но если вы не хотите на них смотреть, так даже лучше. Просто знайте — виновные будут наказаны, и я не побоюсь замарать руки, чтобы осуществить правосудие… Уберите от экранов детей и впечатлительных.

Выждав несколько секунд, я поднял руку, и по площади прокатилась волна холода. Моя ненависть была жгучей и начавшие замерзать от ног к туловищу и всё выше люди вопили от ужаса. Они дергались, когда вода в их телах превращалась в лед, ломая сами себя, и вопили от боли ещё больше. Экзекуция длилась примерно минуту, пока последний из них не затих, превратившись в окровавленную потрескавшуюся ледяную статую.

— Каждый, чья вина доказана, где бы он ни прятался, в какой бы стране ни просил убежища, будет приговорён и наказан. Таково моё слово.