Глава 14

— Штаб, приём, доложите обстановку. Штаб! — рычал я в микрофон, выжимая из чужого судёнышка всё, что мог.

Расслабился. Поверил, что большие суда смогут выиграть нам прямое столкновение, а потому враги не посмеют напасть. Отказался от скоростного флаера, от своих серебряных крыльев. Даже «Гнев цесаревича» отдал на нужды флота в обмен на корабли для ордена. И вот теперь…

— Штаб, ответьте Архангелу!

— Говорит адмирал Суворов, Архангел, над Петроградом идут тяжёлые бои. Суда противника используют неизвестные нам системы щитов и снаряды, пробивающие конструкты, — жёстко проговорил Мирослав. — Основные силы вернутся в столицу в течение пары часов, так что не лезьте туда.

— А у них есть эта пара часов? — глухо спросил я, уже понимая ответ. Судя по тошнотворной пустоте, всё сильнее сжимавшей внутренности, — нет. Не будет. А значит, и я не собираюсь оставаться в стороне. — Мне нужна сводка, а не увещевания. Какого чёрта наши суда не на поле боя⁈

— Стратегия распределения, ваше величество, — ответил Мирослав, не став объяснять и без того очевидные вещи.

Страна огромная, территория необъятная, а действующих судов — с гулькин нос. Эффективно действующих — ещё меньше. Мы на параде все показали. А после пришлось их демонстрировать в деле, чтобы подтвердить: это не бумажный флот, а реальные действующие корабли. Вот только ради этого пришлось распределить их по всей границе, оставив на самых опасных участках достаточно кораблей, чтобы купировать нападение. Так нам казалось ещё несколько часов назад…

— Что с силами наземной обороны и ПВО? — уточнил я, ведь в прошлый раз их почти захватили, и с того времени извлекли уроки, позиции укрепили, орудия заменили на более мощные. Они должны были показать себя во всей красе. Но нет.

— Наземные силы были уничтожены внезапной массированной атакой нового типа вооружений, — ответил Мирослав, не став вдаваться в подробности. И уже этого было достаточно, чтобы понять: ситуация отвратительная. Нас ударили в пресс, а там оказалось мягкое подбрюшье.

— Архангел, не суйся туда до подхода основных сил. Два часа — и мы будем на месте, — повторил Суворов.

Но и он, и я понимали, что этого совета я придерживаться не стану. И пусть приборы, показывающие ресурс двигателя и перегрев, уже давно вошли в красную зону, я даже не думал останавливаться.

Выжимая из флаера больше, чем в него заложили конструкторы, я заставил его перешагнуть за два маха, выжигал воздух спереди, создавал опорные щиты сзади… Всё что угодно, лишь бы заставить его двигаться самую чуточку быстрее! И сорок минут превратились в тридцать пять, а затем — в тридцать. А главное, они шли… вместе с сотнями поглощённых судном километров.

— Штаб, дайте картинку боя. Я буду над городом через десять минут, — сказал я.

На том конце послышался сдавленный вздох и тихий, но многоэтажный мат. И всё же больше со мной спорить никто не стал. На панели брони загорелось уведомление, которое я тут же принял и не смог сдержать ругани.

— А я говорил: там ад. И один флаер, даже с таким одарённым, как вы, ничего не сделает, — прокомментировал мои слова Мирослав.

И теперь я понимал, что он прав. Наверное. Над Петроградом был не просто весь флот польской повстанческой армии, там были сотни судов. В то время как разведка докладывала максимум о пятидесяти.

Как они могли такое прошляпить? Непонятно. Но, возможно, дело вообще не в них. Возможно, мы просто недооценили потенциал противника или переоценили свой. Ведь теперь было очевидно: с таким флотом мог справиться только весь наш. И даже вступи они в прямую схватку, у них был бы шанс выиграть. А вот так, подлым ударом по полной гражданских столице…

На карте было множество красных отметок с последним достоверным местоположением, но, учитывая, что связь глушили, доверять можно было разве что списку судов. Три десятка крейсеров различной постройки. Разных как лет, так и стран производства. Меньше двадцати фрегатов. Остальные — либо тяжёлые артиллерийские броненосцы, либо лёгкие крейсера.

Даже по численности экипажей можно было сказать, что там не меньше пятнадцати тысяч человек. Не сто, конечно, и не пятьдесят, но больше десяти — точно. Да, судя по тем схемам, что мне достались, суда действовали разрознено, словно у них было несколько не сумевших согласовать действия штабов. Но при таком количестве кораблей это оказалось совершенно неважно.

— Вот же… — рассмотрев картину внимательней, я так сжал зубы, что чуть не раскрошил их.

В самом центре, сдерживая врага и выигрывая крохи времени, висел флагман ордена Богоматери. Корабль-госпиталь, предназначенный для спасения жизней, сражался с десятком крейсеров. Хотя, скорее, просто терпел, зависнув над дворцом.

— Хоть бы у этих дурынд хватило мозгов бежать… — взмолился я.

Я прекрасно понимал, что если крейсер остаётся на месте, значит, по крайней мере, одна моя супруга всё ещё там. Они сильнейшие одарённые, они способны защитить себя почти от любой угрозы. Почти. Но не против такого.

— Быстрее… ну, пожалуйста, быстрее… — шептал я, выжимая из машины всё, и ещё чуть больше. — Ну кисонька, ну ещё капельку…

— Ваше величество, прошу вас, одумайтесь! Мы будем через полтора часа! Не нужно лезть на рожон! Вы нужны России! — взмолился Мирослав. — Над столицей действует глушилка, скоро я не смогу с вами…

Он не договорил. Связь прервалась, и я испытал лишь мрачное облегчение. Флаер уже мчался над окраинами. Серебристой стрелой, оставляющей после себя чёрный выжженный след, он ворвался в столицу — и в то же мгновение оказался на перекрестии десятков прицелов.

Я даже не успел понять, что происходит. Просто на автомате поставил щиты — и их тут же перегрузило десятками близких взрывов. Камеры выхватили цели, автоматически отметили крохотные, висящие на горизонте точки, и только после этого я увидел их глазами. Двадцать километров. Ещё несколько секунд, и я буду на месте.

Вот только из вооружения у меня и в самом деле лишь я сам и корпус моего уставшего судёнышка. Мирослав говорил, что у врагов на вооружении новые щиты и снаряды, которые пробивают обычные конструкты. Но мой меч сумел вспороть обшивку той консервной банки. Значит, и сейчас справится.

Главное — не мелочиться.

— Ты хорошо поработал, дружок, — погладил я корпус кораблика. — Послужи мне последнюю службу.

Я давно уже научился делать стабильные стихийные конструкты, но в этот раз задача была нетривиальной. Никогда я не делал ничего подобного. И вряд ли кто-то на планете мог бы похвастать, что у него получилось бы.

Вражеский флот стремительно приближался. Теперь уже я мог различить даже жерла пушек, продолжавших в меня палить. А главное, я видел порытый пробоинами, чадящий чёрным дымом флагман моих супруг, державшихся, наверное, на честном слове и каменном упрямстве. Иного объяснения я не находил.

— Столкновение! Опасность! Столкновение! — вопил компьютер.

Пришлось его заткнуть, ударив кулаком по динамику. И всё равно на шлеме остались быстро бегущие к нулю цифры. И на цифре «двадцать» я выбил крышу кабины и врубил ранцевый двигатель.

Флаер, окружённый облаками взрывов, укутанный в серебряную броню ледяного конструкта, стрелой врезался в бок одного из крупных судов. За счёт скорости в два маха он пробил и щит, и внешнюю броню, вошёл на всю длину корпуса, а затем взорвался огненным прессом.

Крейсер вспучило, словно надутую через соломинку лягушку. А затем он лопнул, разорвавшись на сотни мелких обломков. Великолепное зрелище. Вот только таких осталось ещё двадцать девять штук. Если не считать тех нескольких чёрных остовов, что обрушились на здания. Похоже, девушки давали отпор, и я так просто сдаваться не собираюсь.

Что может один-единственный резонансный доспех, даже с прыжковым ранцем, против крейсера? Ровным счётом ничего. Это несопоставимые величины. Но вот что может штурмовой резонансный доспех против экипажа такого крейсера, это уже совсем иной вопрос.

Мы отрабатывали такие операции в составе группы. Отрабатывали даже в двойках. Но никому никогда не приходило в голову, что можно действовать в гордом одиночестве. А у меня просто не было иного выбора.

Лавируя между взрывами, мечась как безумный из стороны в сторону, то проседая на несколько метров вниз, то быстро набирая высоту и непрерывно удерживая на себе щиты, я сумел вцепиться в борт ближайшего артиллерийского гиганта. Несколько сотен метров стали и керамики, удерживаемых в воздухе десятками монструозных двигателей.

Можно было попробовать взорвать их всех, но это заняло бы слишком много времени и не гарантировало результата. Поэтому я решил идти коротким путём. Во всех смыслах. Активировал клинок и, как сделала в первый мой день в этом мире Ведьма, врубился в броню. Только если у неё это была изящная сабля, я орудовал двуручником выше собственного роста.

Броня поддалась почти сразу, но внутренние отсеки встретили меня шквальным огнём и закрытыми переборками. Знали, твари, что так может произойти, и здраво оценивали свои шансы. Те чудовищные пушки, которые мы встретили когда-то при захвате американского крейсера, переданного сибирскому ханству, сейчас были на каждом перекрёстке. Буквально.

Турели торчали из потолка, прятались под полом, выдвигались из стен. А те закрывали проходы, съезжаясь, словно пресс. Но всё это не имело значения, ведь я использовал стихию на максимум. И не одну, а сразу две.

Где не мог выжечь всё огонь, а стены оказывались слишком толстыми для клинка, лёд промораживал металл до такой степени, что он становился ломким и крошился от обычного удара. Где не выдерживал щит, в дело шли огненные прессы, сплавляющие воедино стволы и поворотные механизмы.

Ни один из механизмов безопасности не мог сдержать меня окончательно, но они делали своё дело, замедляли меня, заставляя терять драгоценные секунды.

— Твари… ненавижу! — взревел я, понимая, что трачу непозволительно много времени. Ведь каждое такое мгновение могло стать для крейсера Богоматери последним. — Горите!

Поток пламени ударил одновременно во все стороны. Выжигая переборки, плавя полы и проводку. Но главное — уничтожая все средства контроля. Меч превратился в гигантский лом, ударивший в одну точку. Я не знал точного расположения систем этого корабля, я его даже на вид не смог опознать его в суматохе боя. Но прекрасно чувствовал биение энергии и двигался прямо к нему.

Огненный стержень пробил несколько этажей, вошёл в огнеупорную броню вокруг реактора и замер, сколько бы я ни давил. Тогда ему на смену пришёл заряд концентрированного льда. Сжатый до предела конструкт объёмного ядра, пропитанный стихией. Удар — и керамика осыпалась покрытой изморозью крошкой, показалась крохотная брешь, в которую я тут же ударил пламенем.

Кажется, там кто-то кричал, возможно, это даже были люди. Может, даже невольники, которые использовались на турецких судах. Но сейчас мне это было неважно. Я выжег всё дочиста. Оборудование, экипаж, спасательные системы — всё. А затем вылетел в проделанную дыру.

Только чтобы увидеть, как флагман Богоматери медленно опускается на спасательных воздушных шарах. А эти уроды, вместо того, чтобы прекратить огонь, отстреливают их, словно в тире. Один за другим, со всех сторон, даже снизу. И я просто никак не могу спасти искалеченное судно. Да и нечего там уже спасать.

Щит лопнул. А это могло значить лишь одно — командир погиб.

И когда до меня дошёл смысл произошедшего, тоска нахлынула с такой силой, что мир перед глазами поплыл… Я рванул в сторону, затем в другую. Мой вечно ясный разум затуманило настолько, что я помнил лишь самые базовые вещи. Реактор и рубка в центре корабля, потому что так до них сложнее всего добраться.

Но это значит, что больше не нужно их искать.

Рывок вниз. Я падаю под брюхо ближайшему крейсеру и бью огненным ломом перпендикулярно вверх, уничтожая один из центральных двигателей. А затем врываюсь в разорванное пространство, выжигая себе путь. Стена? Лом. Ещё стена? Пробойник. Огнеупорная? Ледяной шип.

— Стойте! Мы сдаёмся, мы требуем к нам применения Женевской ко…

Мешаются. Пламя. На секунду я увидел, что нахожусь в рубке, посреди выжженных панелей управления. Но каким-то чудом — должно быть, подсознательно — капитанские экстренные я оставил целыми. Заняв кресло, я тут же перенаправил все орудия на ближайшее судно. Из динамиков доносились крики на нескольких языках и мат, но мне было всё равно.

Зажав гашетку, я выпустил все доступные снаряды, выкосив маневровые гондолы по правой стороне крейсера противника. Тот тут же дёрнулся, пошёл крен, который я лишь добавил, а в следующую секунду на судно обрушился шквал огня с других судов. Они били прицельно, с явным намерением уничтожить, но прежде чем покинуть капитанское кресло, я выжал двигатели на максимум и заблокировал управление.

Судя по отчаянным воплям из отсеков, через которые я летел, на корабле ещё оставались живые члены экипажа, но это ненадолго. Я выскочил из дыры в брюхе крейсера за мгновение до того, как он всей массой врезался в своего соседа. Остальные суда в спешке разбегались от начавшегося безумия, а я уже выбрал следующую жертву.

Не знаю, что меня удержало от того, чтобы броситься дальше и продолжить расправу. Возможно, обострившиеся чувства и ментальный зов. А может, вид бегущих во все стороны крейсеров и падающего на Зимний дворец флагмана ордена Богоматери. Его экипаж как-то умудрился замедлить падение, хотя судно больше напоминало решето.

Долю секунды я ещё сомневался, глядя на улепётывающего противника, а затем камнем рухнул вниз, ускоряясь за счёт двигателей. Три секунды, и я влетел в одну из пробоин, протиснулся сквозь развороченные перегородки, прорубил себе дорогу и оказался на мостике.

Сердце сжалось.

В капитанском кресле… в том, что от него осталось, вцепившись мёртвой хваткой в проводящие подлокотники, сидела Инга. Она уже была мертва… Глаза её остекленели, половины туловища не было, и её душа держалась только на безумном упрямстве и желании защитить свою дочь и своих любимых…

Не позволяя эмоциям снова лишить себя сознания, я подошёл к супруге и, положив одну руку на панель управления, а вторую ей на голову, влил максимум доступной мне силы.

Она судорожно дёрнула грудью, пытаясь вдохнуть разорванными лёгкими. Глаза прояснились, и она улыбнулась мне. Грустно, по-доброму. Губы её раскрылись, пытаясь произнести хоть слово, и несмотря на то, что воздуха не было, я прочитал беззвучное: «Спаси их. И сохрани».

— Не смей умирать! Ещё рано! — выкрикнул я, вливая силу.

Энергия шла через край, вырывалась потоками из её порванных меридианов, но даже понимая, что у меня ничего не получится, я продолжал и продолжал пытаться.

В этот момент судно рухнуло на адмиралтейскую площадь, над которой ещё недавно шло в победном параде. Но мне было не до этого.

Я знал, что не могу спасти Ингу, но не собирался сдаваться в борьбе за её душу. Дёрнув зубами эвакуационный рычаг, я отстрелил люк и, выпрыгнув из доспеха, положил обе ладони девушке на темя.

Можно ли сформировать девятьсот семьдесят два лепестка чакры души за одно мгновение? Нет, конечно. Это полный бред. Это невозможно. И каждый, кто хоть немного разбирается в работе чакр, скажет вам то же самое.

Но сейчас мне было плевать на правила, плевать на возможное и невозможное, я просто делал. И душа Инги вспыхнула от нестерпимого потока энергии, закуталась в первый слой лепестков, второй… десятый.

— Достаточно, — я услышал отчётливый голос в моей голове, её голос. Немного грустный, но уверенный и властный. — Отпусти меня. Прошу.

— Ты ещё не готова. Я не готов, — сцепив зубы, прошептал я, продолжая вливать энергию из своей души в её.

— Зато я готова. Я сделала всё, что могла. Не обесценивай мои усилия, — попросила Инга, и её образ предстал передо мной. Переполненный чужеродной силой, которая с огромным трудом усваивалась, превращая девушку в брахмана на час.

— Ты сможешь переродиться. Прямо сейчас сможешь, нужно только найти подходящее тело, — упорствовал я. — Не через тысячу лет, не в ином мире, здесь и сейчас. Просто надо найти тело и…

— Спасибо тебе за всё. За то, что ты сделал, за то, что сдержал. И за то, что подарил самое дорогое, что только может быть на этом свете. Нашу дочь. Пожалуйста… позаботься о ней, — Инга улыбнулась и осторожно погладила меня по щеке.

— Обещай, что попробуешь появиться в моей жизни вновь! — не сдавался я. — Обещай… Иначе я не смогу себя простить, что не смог тебя спасти.

— Хорошо. Я попробую, — она улыбнулась, и я, не выдержав, наклонился к ней и поцеловал. Губы обожгло холодом, но не ледяным, а каменным. По телу пробежала волна, и я вдруг успокоился. А в следующее мгновение душа Инги покинула своё тело, чтобы переродиться вновь — со всеми воспоминаниями, в новом теле.

Париж. Лувр. Резиденция императорского дома.

— Это великая победа! Мы показали всему миру, что с русскими можно справиться небольшими силами, — продолжил настаивать барон Бокх, ответственный за операцию «Удар свободы».

— Вы идиот? — гневно взглянула на него Виктория. — Повстанческая армия, которую мы собирали и готовили почти год, полностью разгромлена. Они потеряли все суда! Понимаете вы? Все!

— Мы так и так собирались пожертвовать этими устаревшими моделями, ваше императорское величество, — не унимался барон, представляющий при дворе одновременно и немецкую оппозицию, и общество Тесла. — К тому же это позволило нам провести испытание боем как для воздушных, так и для наземных платформ.

И они однозначно успешны! Одни записи боя дредноута против этого чудовища-руса оправдали все затраты. А два-три десятка таких машин могут в корне перевернуть ситуацию на поле боя. Больше не нужно бояться схваток с их одарёнными! Общество Тесла уже завтра сможет создать сотни дредноутов, был бы материал.

— Ещё раз назовёте наших аристократов материалом, и сами опуститесь в бочку с вашими химикатами, — состроив недовольную физиономию, сказал Людовик.

— Вы совершенно правы, дражайший супруг. Это неприемлемо, — подтвердила его слова Виктория. — Аристократы — эта та сила, на которой держится наш мир. Объединение Европы стало возможным лишь потому, что мы, её правители, сумели договориться. И если позволять другим относиться к нам как к ресурсу, вскоре от Лиги Наций может не остаться и следа, ведь каждый будет тянуть одеяло на себя.

— Прошу прощения, ваши императорские величества. Я вовсе не это хотел сказать, — глубоко поклонился барон. — Однако, если позволите, нам бы очень пригодились добровольцы определённой силы.

— Давайте конкретнее.

— Третий ранг. Предпочтительно второй… но и третьего будет достаточно, — торопливо поправился Бокх.

— Вы в своём уме? — возмутился Людовик. — Третий ранг — это одарённые, близкие к раскрытию стихийного дара! Их меньше тысячи на всей планете, а вы хотите, чтобы их закатали в бочки с этой слизью? Живьём?

— Вы совершенно правы, дражайший супруг, но что-то нужно делать, — нехотя произнесла Виктория. — Возможно, если бы нашлись добровольцы… В достаточных масштабах. Если им бы уже не могла помочь медицина. Или если бы они попали в аварию. Или на пороге старости…

— Можете не продолжать, ваше императорское величество. Я всё понял, — глубоко склонившись, чтобы не видно было его улыбки, проговорил барон. — Будет исполнено в наилучшем виде.