Брэдли Лорд, директор по связям с общественностью команды «Формулы-1» Mercedes-AMG Petronas, говорил: «Нам с Ники есть что вспомнить. Ведь он же абсолютно безбашенный, просто самонаводящаяся ракета. У нас как у команды были определенные моменты, о которых мы хотели бы заявить публично, но не могли. Вот тут-то на сцену выходил Ники».

Правда, порой Лорду приходилось ликвидировать последствия, сглаживая углы после чересчур прямолинейных высказываний Лауды. Зачастую они попадали и в прямой эфир, поскольку Лауда выступал в роли эксперта на телеканале RTL. Спортивный обозреватель Флориан Кёниг был ведущим прямых эфиров «Формулы-1» на этом канале. Вот что он рассказывал:

Когда мы в 1997 году встретились в первый раз, я был очень молод и мало разбирался в «Формуле-1». Я очень переволновался перед знакомством с такой легендарной личностью, но не прошло и пары минут, как Ники сказал: «Послушай, Флориан, давай сделаем так. Ты задаешь вопросы, я на них отвечаю. Мне наплевать, о чем ты спрашиваешь, только не умничай. Тут я эксперт и знаток, так что предоставь это мне». И именно так мы и делали больше 20 лет. Иногда у меня возникало искушение показать, что я тоже что-то смыслю в F1, за что каждый раз получал от него по полной программе — и на этом все заканчивалось!

Работать с ним было одно удовольствие — и не только из-за его знаний и одного лишь факта общения с бывшим чемпионом мира в знаменитой красной бейсболке. Многие люди тщательно подбирают слова, когда дают интервью. Они ведут себя дипломатично. Но Ники совсем другой. Настоящая мечта журналиста, потому что ему можно было задать любой вопрос и получить честный ответ. У него на все было свое мнение. Иногда он ошибался, но никогда не сомневался, стоит или не стоит высказывать свое мнение. Он был очень открытым, и это просто мечта для журналиста, поскольку сегодня люди настолько политкорректны… в жизни не поймешь, что на самом деле у них на уме. Но с Ники все было иначе.

Лауда, с учетом его связей и опыта, полученного за 15 лет в «Формуле-1», мог в прямом смысле открывать все двери для Кёнига и команды RTL. Кёниг рассказывал:

Если мне надо было узнать что-либо у Берни [Экклстоуна], Ники говорил: «Пошли!» — и отводил меня к нему. То же самое было, если мне требовалось поговорить с [Лукой] Монтедземоло из Ferrari или с парнями из Mercedes — и вообще со всеми из F1. Кроме того, он помогал мне со многими вещами, которые происходили в паддоке. Болтают много фигни, а он скажет: «Не бери в голову то, что говорит этот парень. Это неправда. И это неважно». Он был моим компасом. У нас не было секретов. Не было никакой пиар-поддержки, никаких менеджеров, ничего. У меня был номер его мобильного, и я мог звонить ему в любой момент, когда мне надо было что-либо узнать. Он всегда отвечал на звонки. Так что проблем не было.

Кёниг был не единственным репортером, благодарным Лауде за информацию о закулисье автогонок. Благодаря его роли в Mercedes он не в пример некоторым бывшим чемпионам всегда держал руку на пульсе. Кёниг рассказывал:

Одно время казалось, что лучшие дни Лауды позади, поскольку, уйдя из автоспорта, он уже не так плотно следил за F1, как это было раньше. И я был так рад за него, когда он стал работать с Mercedes. Все поняли, что они с Тото Вольффом создали замечательную команду.

Разумеется, когда он заключил контракт с Mercedes, мы вошли в его положение и сказали: «Окей, Ники, вы можете работать где угодно, но на канале, пожалуйста, словом «мы» назвайте RTL». Но Ники — это Ники: когда он говорил «мы», было ясно, что он имеет в виду Mercedes. В результате некоторые люди говорили, что он больше не беспристрастен. Но Ники не стеснялся критиковать Mercedes, если считал, что команда этого заслуживает. Остановить его не представлялось возможным. Были моменты, когда члены правления Mercedes подходили к нему и говорили: «Так говорить нельзя!» А он отвечал: «Я — Ники Лауда, я должен это сделать, я всегда так делаю». Так что для меня это не было проблемой — во всяком случае, не больше, чем это казалось проблемой для него.

Особенно Кёнига и RTL радовало то, что Лауда рассказывал о гоночной стратегии Mercedes, которую любая команда стремится сохранить в глубокой тайне. Вот что говорил Кёниг:

Помню, в воскресенье утром я приехал, пьем кофе с Ники, и он говорит: «Я был на совещании по стратегии. Мы делаем остановку на 18-м круге, а вторую — на 42-м[101]». Он сказал это без тени сомнения. Во время гонки, когда мы с ним не были в эфире, он слушал радиопереговоры команды Mercedes. И вдруг говорит: «Льюис останавливается. Они проведут пит-стоп на два круга раньше». Я беру свою рацию и говорю продюсеру: «Не уходите на рекламную паузу. Скажите парням, Хэмилтон остановится раньше». Не могу себе представить, что думали по этому поводу в Mercedes!

Разумеется, по ходу гонки Вольфф, но как только она заканчивалась и он снимал наушники командной радиосвязи, ему сообщали о последнем нарушении конфиденциальности со стороны неисполнительного председателя. Вольфф говорил:

Ники относился к этому совсем иначе, чем мы. У него не было фильтра. Он мог прийти с внутреннего совещания, а потом выйти в эфир и поведать миру о том, что мы обсуждали. Мы с Брэдли говорили ему: «Ники! Это говорить нельзя!» А он отвечал: «Знаю, знаю… но ведь это не критично». «Нет, Ники, критично — нельзя говорить об этом!»

Однако со временем таких проколов стало намного меньше. Ники умел работать над собой. Как-то раз мы с ним летели в Нагою на Гран-при Японии. Попали в грозу, и самолет жутко трясло. Мы сидели сразу за кабиной пилотов. Внезапно Ники услышал шум, встал, вошел в кабину и задал двум пилотам жару. Вернулся, сел на место и сказал: «Придурки! Перекачали топливо слева направо. В такой ситуации этого делать нельзя. Если попал в плохую погоду, надо управлять самолетом в первую очередь, а все остальное — потом».

Я спросил его, можно ли заходить в кабину к пилотам, когда они за штурвалом в тяжелых погодных условиях. Лауда ответил: «А что я должен был сделать?» Я сказал, что я бы записал это, а после приземления поставил бы их в известность и объяснил, что на подходе к зоне плохой погоды не следует проводить операции с топливом. «Нет, — сказал он, — я так не могу. Мне надо сразу высказаться».

Через полгода мы с ним летели куда-то, и я увидел, что он достает блокнотик с ручкой — подготовился ведь! — и что-то записывает. Я спросил, что он делает, и Ники ответил: «Записываю, чтобы потом сказать пилотам». Я говорю: «С ума сойти! Тебе 68 лет, а ты все еще способен учиться». И он со мной согласился!

Лауде было под 70, но, как выяснил Флориан Кёниг, Ники никогда не обращал внимание на свой возраст. Кёниг говорил:

В личном общении он был очень, очень приятным человеком. Вселился как ребенок. Постоянно искал, над кем бы ему подшутить. Видели бы вы, как они с Нельсоном [Пике] вместе смотрели Гран-при, это просто умора: вот что надо было пускать в эфир вместо гонки!

Когда нужно, он был очень серьезным. Вот сидите вы рядом и смотрите практику, а ему звонит канцлер Австрии. Или исполнительный директор Embraer [бразильская авиастроительная компания]. Или он продает акции какой-нибудь компании или решает дела с еще какой-нибудь другой и бронирует билеты туда и обратно.

Каждый раз мы встречались как в первый, и, поздоровавшись, он первым делом задавал один и тот же вопрос: «Во сколько я освобожусь?» И это не было грубостью, просто он пытался успеть как можно больше. Не хотел тратить ни минуты зря. Например, если эфир заканчивался в 16:20, он мог позвонить капитану [своего личного самолета], в 16:45 опять быть в эфире, в 18:00 быть в Вене, где в 18:30 у него была следующая встреча или еще что-нибудь. Он всегда такой был, казалось, у него никогда не сядут батарейки. Невероятно энергичный человек. Я все время удивлялся, как у него это получается: сам-то я люблю выходные дни, когда можно полениться, просто побездельничать. Но с Ники такого не случалось: он никогда не отдыхал. Его мозг постоянно работал, и он никогда легко не сдавался. Невероятно целеустремленный человек.

Вольфф имел возможность убедиться в упорстве Лауды в воздухе и на земле:

Когда я летал с Ники, то чувствовал себя в полнейшей безопасности. Он делал все по инструкции и был на удивление внимателен к мелочам. Как-то раз мы возвращались в Европу из Шанхая. Обычная история после гоночного уикенда: раннее утро, все устали. У Ники всегда было два пилота, он сам управлял самолетом на взлете и посадке, а остальной путь управляли они. Если он слишком устал, то так и говорил пилотам, и всю работу выполняли они: он всегда прислушивался к своему состоянию.

Мы должны были лететь на Global Express [большой бизнес-джет производства Bombardier], и, когда мы пришли, пилоты сказали, что он не запускается: какой-то сбой электроники. Ники вошел в кабину и попросил объяснить, что они делали. Потом они предприняли еще одну попытку, но тщетно. Ники полистал руководство по эксплуатации и сказал: «Ладно. Попробуем другой метод запуска. Сделайте то-то и то-то». Опять никакого результата. К этому моменту я уже собрался выйти и полететь коммерческим рейсом.

Потом Ники велел выключить все, отключить резервное питание, обесточить самолет полностью, свет в кабине, абсолютно все. Потом пошел в кабину и сказал, что мы должны дождаться, когда все телефоны и компьютеры отключатся и уйдут в спящий режим. Через 10 минут он поднялся, вновь подсоединил кабель [резервное питание], и самолет ожил — и запустился. Мы сидели в навороченном, настолько сложном самолете большой дальности полета, какой себе можно только представить, и никто не мог его оживить. У Лауды это заняло час, но он не сдался.

Ники часто летал в Оксфорд и ездил из аэропорта в Кидлингтоне на базу команды в Брэкли (в 32-х километрах), где встречался с персоналом, в том числе, в первые годы работы, с техническим директором Падди Лоу, который ранее был занимал аналогичную должность в McLaren. Лоу рассказывал:

В 2013 году Ники предложил мне работать вместе с Тото. Мы с Лаудой в общем-то уже были немного знакомы, но сотрудничали впервые. Он был таким спокойным и, пожалуй, самым несентиментальным типом из всех, кого я знаю. Однажды он пришел ко мне в офис в Брэкли, и я передал ему рождественское поздравление от Льюиса. Он развернул открытку, прочитал — и отправил в корзину для мусора. «Ники, а ты не хочешь взять ее домой?» Нет, не хотел!

Лоу, хоть и знал, что Лауда не любит сантиментов, все же обеспокоился, когда услышал про памятные призы, которые приготовил партнер команды и производитель моторов Mercedes AMG High Performance Powertrains (HPP)[102], расположенный в Бриксуорте в 48 километрах к северу от Брэкли. Вот что рассказывал Лоу:

В 2014 году HPP завела традицию делать памятные призы в честь чемпионства своим сотрудникам и некоторым из нас в Брэкли. Мне только кажется, что не стоило ставить на подарках номера. Энди Коуэлл (босс HPP) специально приехал на Гран-при Канады в Монреаль, чтобы вручить его Ники. Мы с Тото и Ники были в моем маленьком кабинете, когда Энди его поздравил. Ники развернул приз и увидел на нем цифру два, — можете себе представить, что тут началось?! В конце недели, когда мы наводили порядок в кабинете, приз все еще был там. Ники так и не взял его с собой. Энди определенно не знал, что Лауда никогда не хранил свои трофеи!

В 1970-е годы Ники попробовал приспособить один из чемпионских кубков под миску для собаки, но декоративные элементы на дне мешали песику вылизывать остатки, поэтому от столь неуважительной для трофея идеи пришлось отказаться. В 1979 году Лауда во время телевизионного интервью объяснил свое отношение к наградам:

Призы — это самая грустная вещь в мире. Во-первых, они уродливые, не видел ни одного приятного на вид приза. Все они какие-то странные, терпеть не могу такие вещи. Во-вторых, что делать с призом? Разве что на него смотреть, но лично для меня это пустое место: ведь память намного дороже любой вещи. Но есть люди, которым мои призы нравятся. Парень, который управляет соседней бензоколонкой, как-то раз спросил у меня, можно ли выставить призы на всеобщее обозрение. Я разрешил, и он теперь пылинки с них сдувает, а две собаки сидят рядом и охраняют. Если ему нравится, мне не жалко. Время от времени он бесплатно моет мне машину, так что мы оба в выигрыше.

Работая с бывшим чемпионом мира, Лоу тоже почти всегда оставался в выигрыше:

В отсутствии сентиментальности есть свои плюсы. Советы Ники и его видение вещей на посту председателя были очень ценны для нас с Тото, потому что Лауда всегда говорил начистоту. «Никакой фигни», — сказал бы Лауда. Вы всегда получали четкий ответ на свой вопрос и могли самостоятельно оценить, насколько разумно предложение Ники. Как правило, оно было разумно.

Это своего рода искусство. Я много лет совершенствовал свои навыки, чтобы стать настоящим профессионалом. До юристов нам, инженерам, конечно далеко, но мы тоже можем заморочить голову всякими лишними сложностями, поэтому любой команде важно присутствие такого Ники, который продерется через всю эту заумь и скажет: «Мы сделаем это и это». Конечно, ошибки возможны, но чаще всего благодаря такой прямоте удается найти верный путь. В общем, все были рады, что рядом с нами легендарный пилот, гонщик старой школы.

Однако Ники, как представитель старой школы, не всегда охотно выражал поддержку и подбадривал в нужный момент. Вольфф говорил:

В начале работы в Mercedes Ники не слишком часто приезжал в Брэкли. Но в последние годы, если он чувствовал, что делает недостаточно, то, я бы сказал, когда он приезжал на производство в Брэкли и Бриксуорте и просто ходил по цеху, уже это было замечательно. Одно его присутствие было мощнейшим фактором для команды. Но поначалу мне пришлось убеждать его. Я говорил: «Ники, люди так тебя уважают. У тебя позитивная энергия». Да, энергии у него было хоть отбавляй, и в конце концов он привык к тому, что само его имя заставляло команду работать эффективнее. В этом отношении его роль трудно переоценить.

Обзяанности Лауды в команде обрели другой масштаб в 2015 и 2016 годах, когда соперничество между Льюисом Хэмилтоном и Нико Росбергом становилось все более напряженным. Вольфф говорил:

Ники был спарринг-партнером. Я брал на себя основную нагрузку непосредственно после гонки или на фабрике с Падди или Джеймсом [Эллисоном, который стал техническим директором после Лоу] и инженерами. Но мы всегда обращались к Лауде за мудрыми советами. Я спрашивал его: «Что самое важное для гонщика в такой ситуации?» Он видел вещи с точки зрения гонщика и говорил мне: «Послушай, этот парень думал вот так или подумал бы вот так». Он говорил мне, что нужно иметь в виду, разговаривая с гонщиками о чем бы то ни было. Он был очень проницательным и умел объяснять просто и понятно.

Однако вне трассы бывали случаи, когда прагматизм Лауды приводил Вольффа в изумление. Вот что он вспоминал:

Мы были в Шанхае. Ники очень нравилось ужинать в компании — со мной или с несколькими друзьями, — но в этот раз я сказал: «У нас сегодня деловая встреча по поводу спонсорства. Это крупный спонсор, там будут важные люди из компании. Ты тоже должен там быть». Ники и слышать не хотел. Я сказал: «Нам надо это сделать, Ники». «Ладно, — сказал он. — О какой сумме идет речь?» «Десять миллионов на три года, но, пожалуйста, Ники, ни слова об этом». «Ладно».

Приезжаем туда вечером. В отдельной комнате нас ждут исполнительный директор компании, исполнительный директор филиала в Азии, директор по маркетингу и еще один парень из агентства. Ники ходит и со всеми здоровается за руку: «Ники Лауда… Ники Лауда… Ники Лауда…» Один парень из авиации и задает вопрос про Lauda Air. Минут 10 мы разговариваем, потом я предлагаю сесть за стол.

Как только мы сели — даже не успели заказать напитки, — Ники оглядел исполнительного директора и сказал: «Ну что, будем спонсорами или нет? Хотим 10 миллионов». Я не мог поверить, что он вот так махом рушит весь наш план игры. Директор посмотрел на него. Повисла пауза. Потом он сказал: «Да, будем. Десять миллионов. Три года». И мы пожали друг другу руки.

Когда мы возвращались после ужина на такси, я сказал Ники, что его поступок не укладывается у меня в голове. «Все очень просто, — сказал он. — Любите вы все усложнять». Порой он впадал в крайности, но не смеяться было невозможно. Невероятный человек. Если вставить некоторые эпизоды из его жизни в кинофильм, люди бы сказали, что так не бывает.