Я уже привык, что меня все время спрашивают о той аварии на «Нюрбургринге». Недавно готовили программу для немецкого канала RTL и включили видеозапись. Я спросил: «Какого черта вы это опять показываете? И что я должен сделать — зарыдать?» По их потрясенным лицам стало понятно: они думают, что я говорю всерьез!
Мы были в 10 минутах езды от места той страшной аварии, где Лауда чуть не сгорел заживо, а он шутил! Сказал, что каждый раз, когда Гран-при проводят на новом «Нюрбургринге», кто-нибудь непременно напоминает ему о событиях, произошедших на старой трассе, сначала уходившей извилистой дорожкой в ближайший лес, а потом продолжавшейся на нагорье Айфель.
Мы беседовали в 2011 году, через 35 лет после памятной аварии на «Нордшляйфе». Со временем история обросла подробностями и почти пришла к славному концу — не без участия Лауды, который решил поворошить воспоминания. Хотя Ники никогда не любил оборачиваться назад, его все же уговорили приехать на место аварии и отметить ее 25-ю годовщину. Даже тогда Лауда не преминул подурачиться. Мероприятие помогло ему отвлечься от нелегкой работы в команде Jaguar Racing. Вот только австриец забыл сообщить о своих планах Наву Сидху, отвечавшему за связи команды с прессой. Он вспоминал:
Дело было в четверг, в день брифингов перед началом Гран-при Германии 2001 года. Мы с Ники обо всем договорились и назначили интервью примерно на 15:00. Оно было открытое: журналисты могли посидеть с Ники, выпить чашечку кофе и получить интересующую их информацию. Шел проливной дождь.
Без пяти три Ники вышел из моторхоума в застегнутой куртке и с зонтом. Я спросил, куда он собрался, потому что понял: про пресс-конференцию он начисто забыл. Напомнил ему, что это Гран-при Германии и люди приехали специально ради него. Он сказал: «Извини, придется все отменить: у меня дела». Некоторые журналисты уже собрались и поглядывали в мою сторону с немым вопросом: «Что происходит?» Я не знал, что делать — остаться там или броситься за Лаудой.
Заглянув в паддок, я увидел, как Ники в компании Бернарда Экклстоуна и Карла-Хайнца Циммермана проходят вертушку и направляются к стоянке. Очевидно, у них был какой-то план. Я понятия не имел, что происходит, но, судя по их поведению, они явно замыслили что-то недоброе!
У Карла-Хайнца Циммермана была репутация любителя розыгрышей. Это стало понятно чуть ли не с самого начала, когда он появился в качестве пилота «Формулы-1» в новой команде Гран-при, принадлежавшей канадцу австрийского происхождения Вальтеру Вольфу. Циммерман вспоминал:
Вальтер пригласил членов своей команды — Питера Уорра, Харви Постлтуэйта, Джоди Шектера — в отель моего брата в Лехе [австрийском горнолыжном курорте].
Потом неожиданно приехал Ники со своим лучшим другом Бертлом Виммером — я тоже дружил с Виммером уже давно. Мы тогда повеселились на славу. Лауде там очень нравилось: он понимал разницу между жизнью в Вене и отдыхом в Лехе, где днем мы катались на лыжах, а ночью отрывались на вечеринках!
Используя старые связи, Циммерман стал поставлять еду для многих команд «Формулы-1», в том числе McLaren Mercedes. Приезжая на гонки, Лауда всегда заглядывал в этот островок гостеприимства и радушия, который организовал его старый друг Карл-Хайнц. Циммерман рассказывал:
Ники любил бывать у нас, если он приезжал на гонки с семьей, Марлен, Лукас и Матиас тоже заходили. К этому времени я знал их очень хорошо, потому что Лауды всей семьей не раз приезжали в Лех кататься на лыжах. Ники часто пользовался нашим островком гостеприимства, если давал интервью, — а давал их он обычно журналистам, которых знал. Лауда просто предлагал: «У меня завтрак в 7:30, приходите и поговорим». Журналисты могли сидеть рядом, пока он ел яйца, и если он доверял собеседнику, то по тону беседы было понятно, что получится хорошее интервью и что Ники говорит начистоту! Журналистам это нравилось; в наше время о встрече с гонщиком нужно договариваться за три недели, и вам скажут: «Приходите с 11:42 до 11:44. У вас две минуты — и вот об этом и об этом спрашивать нельзя». С Ники все было по-другому.
Циммерман хорошо изучил характер Лауды и знал, например, как тот «аккуратен с деньгами»:
Думаю, «аккуратен с деньгами» — это еще очень мягко сказано! Да он был жмотом! И не только с нами, но и со своими мальчишками. Мне нравились его сыновья Лукас и Матиас — классные ребята. Как-то раз он приехал с ними в Барселону, и я сказал Ники: «Послушай, раз ты такой прижимистый, то будешь платить за еду и все остальное в моем моторхоуме». Разговор состоялся в пятницу перед уикендом. «Ники, у меня для тебя специальная цена, низкая, 100 евро», — добавил я. Лауда дал мне 100 евро, и я незаметно сунул их Матиасу, когда они уходили, шепнул: это ему и его брату.
На следующий день Матиас заглянул в моторхоум и сказал: «Вы не поверите, но отец, наверное, видел, что вы сделали с той сотней. Когда мы возвращались в Барселону, он спросил, откуда у меня деньги — вы дали? Я сказал, что да, и он попросил меня их вернуть».
Услышав это, я сказал себе: «Ну погоди, изверг! Ты за это заплатишь». На следующей гонке я заставил платить сотню сразу же — даже если он собирался всего лишь выпить чашку кофе! Лауде это не понравилось: он ушел и сказал, что не вернется. Но потом выяснил, что больше-то идти некуда! И вернулся как миленький.
Я предупредил девушек, которые у меня работали, чтобы они всегда брали с него 100 евро. Они подходили к нему и говорили: «Доброе утро, Ники. Чего желаете?» «Мне эспрессо». «Пожалуйста, с вас 100 евро». Он платил. Это вошло в традицию. В начале уикенда он сразу заходил с банкнотой в руке, клал на стол, садился и заказывал кофе, завтрак или что угодно еще. Я забирал эти деньги, а потом отдавал их мальчикам. Все посетители знали об универсальной системе оплаты для Ники Лауды и неизменно шутили по этому поводу.
Циммерман появился в «Формуле-1» через несколько лет после аварии Ники, но в 2001 году, когда они вернулись на «Нюрбургринг», уже представлял, какую роль она сыграла в жизни друга. Циммерман рассказывал:
В те выходные я пошутил: мол, давай, Ники, поедем в «Бергверк» и поищем хорошенько — вдруг найдем твое ухо?! Ники сказал, что идея неплоха, и я пообещал что-нибудь придумать.
Покупая продукты в Аденау, я зашел в мясную лавку и спросил, можно ли купить два свиных уха. Мясник удивился: «Зачем вам свиные уши?» А я сказал: «У вас есть свиные уши или нет?» Он ответил: «Есть, но сначала скажите, зачем они вам». Я заявил, что у нас пикник и некоторые гости любят свиные уши. Парень не купился и опять спросил, зачем они мне сдались. Тогда я намекнул, что раз так, буду покупать мясо у другого мясника, и он сказал, что в субботу утром я могу зайти за свиными ушами.
Мы понимали, что там наверняка будет телевидение и журналисты, так что договорились, что я спрячу ухо в траве и покажу Ники, где именно. Ну а потом, когда он будет объяснять, как случилась авария, как он жутко обгорел и потерял правое ухо, оно вдруг найдется в траве! Ники пришел в восторг от моей идеи.
Днем в четверг Берни, Ники и я приехали к «Бергверку», а там уже было полно народу, в том числе команда телеканала RTL. Прибыл также Артуро Мерцарио — один из пилотов, который вытаскивал Ники из горящей Ferrari. Ники начал рассказывать перед телекамерами: «На этом повороте я внезапно почувствовал, что в машине что-то сломалось. Вон там врезался в стену, вон там машина остановилась и Артуро меня вытащил». Потом отошел в сторонку, наклонился и сказал: «Черт возьми! Смотрите, что я нашел!» Поднял с земли свиное ухо и объявил: «Да это же мое ухо!» — и приложил его к голове с правой стороны. Все засмеялись. «Чертов Лауда! — улыбались они. — Только он мог додуматься до такого!»
Ну а потом началось: многие люди — скорей всего, немцы, у которых чувство юмора отсутствует в принципе, — увидели это по телевизору, начали названивать и говорить, мол, какая гадость, этот безухий тип над нами просто издевается! Но Ники розыгрыш понравился, он всегда был не прочь пошутить — плевать, насколько политкорректно получалось. Мы выпили шнапса и пива, которые я привез в «Бергверк», и подняли тост за 25-летие со дня его спасения. Было чертовски весело.
А Лауда вспоминал:
Безумная выходка. Типичный розыгрыш от Карла-Хайнца! Но смешнее всего было, когда мы там репетировали: мимо проезжали шесть немцев на велосипедах, они увидели меня и закричали: «Герр Лауда! Что вы тут делаете?» Карл-Хайнц подошел к ним поближе и говорит: «Мы ищем его ухо!» Парни так возмутились, что чуть его не побили! «Нельзя так поступать с герром Лаудой!» — причитали они. Тогда Карл-Хайнц показал свиное ухо, и ребята поняли, что это шутка.
Но Наву Сидху было не до смеха, когда пришлось в одиночку отвечать на вопросы журналистов, которые набились в комнату как селедки в бочку:
Через какое-то время Ники, Берни и Карл-Хайнц вернулись, донельзя довольные собой и покатываясь со смеху. Увидев меня, Лауда извинился за то, что доставил мне хлопот с пресс-конференцией — сказал, у него было неотложное дело. Потом Карл-Хайнц объяснил мне, что там происходило, историю с ухом и все прочее — и они снова принялись хохотать.
Мне довелось встретиться с Карлом-Хайнцем на следующей гонке, во время Гран-при Франции на трассе «Маньи-Кур». Обычно все моторхоумы стояли в одну линию и, поскольку моторхоум Jaguar находился в самом низу, от него было далеко до помещения для встреч Берни и Карла-Хайнца, которое всегда располагалось рядом с автобусом Берни. Однако в «Маньи-Кур» паддок квадратной формы, и мы оказались как раз напротив шатра Карла-Хайнца.
Для большинства это место казалось неприступным. Навес был всегда наглухо застегнут на молнии, поэтому увидеть, что внутри, не представлялось возможным: каждый раз вход тщательно закрывали. Все было окутано тайной.
С точки зрения спонсорства и прессы, Гран-при Франции — сравнительно спокойная гонка. К четырем-пяти часам все обычно заканчивалось. Помню, сижу я в нашем моторхоуме, работаю, и тут является Ники и спрашивает, нужен ли он мне сегодня. Когда я сказал, что на сегодня с делами покончено, он говорит: «Отлично, пошли со мной. Мы идем к Карлу-Хайнцу пропустить стаканчик-другой». Я понятия не имел о том, что происходит в том помещении — внешне оно напоминало «Тардис»[97].
Сидевшая внутри компания меня несколько смутила: Берни Экклстоун и [пилоты] Михаэль Шумахер [Ferrari], Ральф Шумахер [Williams], Хуан Пабло Монтойя [Williams] и пара лиц из паддока. Все курили большие толстые сигары и попивали шнапс. Пьяных не было, просто традиционная встреча.
Ники представил меня — и это было приятно, потому что он никогда не представлял меня как своего человека по PR и связям с прессой, а всегда говорил просто: «Это Нав». Никто меня не спросил, хочу ли я шнапс — у Карла-Хайнца так заведено не было. Если честно, походило это все на обряд инициации. Он поставил передо мной кружку и сказал: «Пей! Хороший шнапс!» Они говорили на немецком, а я болтал с Монтойей. Через какое-то время я уже не мог больше сидеть там и пить шнапс, поэтому поблагодарил и откланялся, сказав, что мне надо еще поработать.
Как раз в тот момент, когда я выходил, раздался оглушительный грохот. Как будто одновременно пальнули из трех двустволок. Даже уши заложило. Очевидно, это была одна из традиций Карла-Хайнца, зародившаяся еще в то время, когда он работал в Lotus вместе с Питером Уорром. У него за моторхоумом стояла небольшая пушка, и он без предупреждения из нее стрелял. Страшно, знаете ли, особенно если не ожидаешь такого. Меня просто оглушило. Я спросил Ники: «Какого черта это было?» Ники ответил: «Что за вопрос? Все равно спать тут не с кем, так что это единственный залп за весь уикенд».
Чем спокойнее было на трассе, тем искрометнее становился юмор Лауды. Глубокое знание спорта, а также прямота и откровенность Ники превратили его в любимца журналистов. Незнакомые с Лаудой лично зачастую не могли понять его едкие, а порой и обидные высказывания, не знали, шутит он или говорит всерьез — чаще всего и то и другое. Пищу его остроумию давали здравый смысл и огромный жизненный опыт. Спокойствие Ники было кажущимся, ведь он знал, что его детище Lauda Air ждет скорая кончина, а потому казалось, что недалек тот день, когда кому-нибудь в паддоке понадобится его помощь.