«После моего ухода из автоспорта Рон Деннис года полтора выносил мне мозг: звонил каждые два-три месяца и спрашивал, не хочу ли я вернуться. Я всегда отвечал нет. Ушел, значит ушел. Но потом он смог подловить меня в самый подходящий момент», — говорил Лауда.

Ничего удивительного. В то время дела у Денниса шли просто замечательно. К концу 1970-х он добился всеобщего уважения благодаря грамотному руководству командой Project Four Racing[75]. Его партнера, конструктора Джона Барнарда, считали гением, от которого не ускользала ни одна мелочь. Тем временем команда McLaren, с гонщиками которой Лауда бился за чемпионство в 1976 и 1977 годах, являла собой лишь тень былого величия, что не укрылось от внимания как ее титульного спонсора Marlboro, так и амбициозного хозяина Project Four Racing.

В Marlboro решили, что именно Деннис сможет помочь McLaren выбраться из продолжавшейся уже два года черной полосы. В 1980 году ситуация стала критической, и Тедди Майеру, руководителю McLaren, дали понять, что остался только один способ сохранить значительную финансовую поддержку табачной компании Philip Morris: осуществить слияние с командой Project Four Racing (Marlboro приняли последнее предложение Денниса купить 50 % акций McLaren), а иначе придется лишь донашивать мантию былого величия и не помышлять о большем.

В конце 1980 года объявили, что Деннис и Майер будут совместно управлять новой компанией под названием McLaren International. Майер возьмет на себя менеджмент и бухгалтерию, Деннис — вопросы по спонсорству, а Барнард — техническую сторону.

Первый McLaren Барнарда, MP4/1, поднял конструкцию машины «Формулы-1» на абсолютно новый уровень: он сделал болид из углеволокна, а не алюминия, как было принято последние 15 лет, и в случае аварии машина как бы складывалась вокруг пилота. Шасси из углеволокна оказалось не только прочнее, но и легче — беспроигрышный вариант во всех отношениях; MP4/1 принес первую победу Джону Уотсону на Гран-при Великобритании в 1981 году, а через несколько недель подтвердил прочность шасси во время Гран-при Италии в Монце. Выходя из поворота на скорости 152 км/ч, Уотсон залез колесом на бордюр, машину развернуло поперек трассы, и она врезалась в ограждение, при этом ее разорвало надвое. «Парень из Ольстера» вылез из кокпита целым и невредимым, не считая боли в шее. Такая техническая новация не могла не заинтересовать Лауду. Вот что он рассказывал:

Когда я был на Гран-при Австрии, на самом старте произошла большая авария, но я не испугался. Воспринял это спокойно. Для меня за эти полтора года все изменилось — я перестал испытывать эмоции по поводу автоспорта. Когда я слышал что-нибудь или видел репортажи про «Формулу-1», то думал: «Зачем показывать всю эту фигню?» Но вот эти технические придумки меня заинтересовали. Машины стали совсем другими.

Потом я поехал в Монцу, потому что хотел разобраться в себе. Увидел аварию Уотсона, когда он врезался в ограждение с такой силой, что с машины слетел двигатель, и подумал: «Ну надо же! Я спокойно на это смотрю! И не чувствую того риска. Мне все равно, страх исчез». Итак, мои прежние чувства к автоспорту вернулись. Я поговорил с [Джоном] Хоганом [из Philip Morris], и он, как мне показалось, не сильно удивился, что я хочу гоняться на такой машине.

Потом снова позвонил Рон и сказал: «Приезжай на тесты в Донингтон». Он как никто умеет выбрать нужный момент. Я понял, что это лучшая возможность выяснить, хочу ли я вернуться на самом деле. Предупредил Марлен, что мы едем в Лондон, — но не уточнил, что на трассу: ей бы это не понравилось. Сказал: «Пройдешься по магазинам, а мне нужно кое-куда отлучиться».

Поехал в Донингтон, где меня уже ждали McLaren и одна из машин, которую мне предстояло тестировать. Я сделал довольно много кругов: после двухлетнего перерыва было так приятно снова сесть за руль гоночной машины. Потрясающие эмоции, я даже расчувствовался. Но к первому же повороту взял себя в руки, полностью сосредоточился на управлении болидом, снова превратился в профессионального гонщика.

Но выдержал я только три круга: начал задыхаться, силы закончились. Заехал на пит-стоп и попросил кое-что проверить. Мое состояние меня удивило, но не слишком обеспокоило: я знал, что за пару месяцев Вилли Дунгл приведет меня в порядок. Я был не в форме, но на фоне Уотсона мои результаты выглядели неплохо, поэтому я не сомневался: при надлежащей подготовке и регулярных тренировках у меня все получится.

«Он отнесся к тестам очень серьезно, — говорил Деннис. — Обратился к Вилли Дунглу, чтобы подготовиться, насколько это возможно в такой ограниченный период времени. Кругов Ники сделал много, думаю, около 50. Потом сказал, что подумает и даст мне знать. Я ждал, что ему понадобится пара недель, но, когда мы под проливным дождем возвращались по шоссе M1 из Донингтона, Лауда, сидевший за рулем, вдруг сказал: «Да, я это сделаю»».

Ники пока не обещал, что будет представлять McLaren, а просто решил принять новый вызов. Чтобы все обдумать, Лауде нужно было время. Ники вспоминал:

Возвращаюсь в отель тем вечером, вдруг звонит телефон, как сейчас помню, это был Фрэнк Уильямс. «Привет, Ники. Как дела? Тебе нравится в Англии? Как прошли тесты? Если надумал вернуться, приезжай сначала ко мне». Не представляю, как Фрэнк обо всем узнал; сказал, мол, работа у него такая — знать, что кругом происходит, — очень в духе Уильямса. Команда у него тогда была прекрасная, мечта любого гонщика. Но вот незадача, пока я мило беседовал с Фрэнком по телефону, подошла Марлен. «Ники, черт возьми, что происходит?» Она, мягко говоря, была не в восторге. Я сказал, что это решение должен принять сам, и она смирилась.

Фрэнк Уильямс просто сложил два и два. Ходили слухи, будто Лауда тестирует машину — только все думали, что речь идет о его бывшей команде Brabham. А тут Деннис намеренно выбирает трассу «Донингтон-Парк» в Лестершире — сравнительно удаленную и не являющуюся традиционной для проведения гонок «Формулы-1». Однако широкая публика узнала обо всем от Алана Хенри, обозревателя Motoring News, который просто позвонил своему старому другу Лауде. В четверг 8 октября в начале страницы с новостями было опубликовано эксклюзивное интервью с Ники, начинавшееся с цитаты:

Решение я принял, когда тестировал машину McLaren на «Донингтоне». Но не хотел сразу объявлять об этом — дал себе пару дней, чтобы все обдумать и не совершить ошибки. Только сумасшедший может решить, что я возвращаюсь из-за денег. Полностью вкладываться в такое опасное дело, как гонки «Формулы-1», можно, только если ты абсолютно уверен в себе. Нельзя заниматься гонками, думая лишь о деньгах.

Я поехал на те тесты, потому что хотел понять, смогу ли справиться психологически. Если честно, я еще не решил, в какую команду пойду — к Фрэнку Уильямсу или в McLaren. Наверное, я и правда сглупил: надо было попробовать раньше. Тогда бы я раньше понял, хочу ли вернуться в автоспорт.

В общем, я воспользовался возможностью и протестировал машину McLaren. И снова почувствовал адреналин в крови. Новые машины быстрее входят в поворот, но у них намного более прочная подвеска, и это полная фигня. Это не вождение: тебя просто болтает туда-сюда. Мне надо было понять, могу ли я пилотировать эти машины и могу ли быть на них конкурентоспособным. Да, могу. Фантастическое ощущение.

Не забывайте, что на таких болидах я никогда не гонялся. В сущности, начинаю с нуля. Это совершенно новый вызов. У меня есть выбор: с одной стороны, отлично организованная Williams с прекрасной машиной, возможности которой всем известны, а с другой — McLaren. Переход в McLaren выглядит очень заманчивым: команда развивается, потенциал у нее огромный. Не думаю, что даже они сами полностью его осознают. Я ничего не хочу сказать плохого про Джона Уотсона. У McLaren есть свои трудности: не забывайте, Джон Барнард всего год в «Формуле-1», а чтобы в команде все шло гладко, нужно время. Пока я еще не решил, куда пойду.

Пино Альеви из La Gazzetta dello Sport слышал про тесты McLaren, но о планах Лауды знал не больше остальных. Он вспоминал:

У нас с Ники всегда были хорошие отношения. В четверг перед Гран-при Канады 1978 года, где Лауда представлял Brabham, он спросил, какие у меня планы на вечер. Я ответил, что пока никаких, и Ники предложил сходить в кино. И в тот вечер мы действительно пошли в кино — не помню, какой фильм мы смотрели, но вот так я единственный раз в жизни сходил в кино с гонщиком Гран-при!

В ноябре 1981-го он позвонил и предложил: «Не хочешь прилететь завтра в Вену?» «Можно, а зачем?» «Это сюрприз». «Ладно. А пижаму и одежду какую-нибудь брать?» «Да, — сказал он, — захвати пару вещей». Ну я и прилетел в Вену, пришел к нему часов в семь, Ники меня ждал. Мы пошли в ресторан, а потом в ночной клуб, отлично провели время. Когда вернулись в отель (за который платил он), я спросил: «Ники, какого черта мы тут с тобой делаем?» А он в ответ: «Завтра утром все увидишь. У тебя паспорт с собой?» «Да». «Хорошо, будь готов к пяти утра».

В тот день шел снег. Мы сели в Mercedes 500 и поехали в аэропорт. Ники сказал, что мы летим в Англию. В лондонском аэропорту нас встретили и повезли в Уокинг, в McLaren. Лауда меня никому не представил, поэтому никто не знал, что я журналист. Он сказал, что я его друг. Я ждал его в приемной, а вернувшись Ники сказал: «Я подписал». «Что подписал?» «Контракт с McLaren. Теперь я еду на тесты». Представляете?! В тот день наша газета опубликовала суперновость: «Лауда возвращается!»

Когда об этом объявили официально, умиротворенно-счастливый Деннис подчеркнул, что решение McLaren объяснялось потенциалом Лауды-гонщика.

Было бы некорректным сказать, что я — фанат Ники, но его талантом я восхищаюсь. Однако считаю, что современный гонщик F1 — это не просто способный человек, который залезает в кокпит и гоняет по трассе. Я думаю, это прежде всего умный человек, который как компьютер может просчитать каждую деталь. При всем уважении к современным гонщикам, большинству из них не хватает интеллекта для принятия ключевых решений. Ведь главная цель — пилотировать машину так, чтобы она заняла то место, которое может в конкретный день. Если машина может прийти второй, стань вторым, не разбивайся в лепешку, чтобы выиграть. Если она может прийти пятой, не приходи 10-м и не болтайся лениво в хвосте. Думаю, именно в этом силен Лауда.

А вот как объяснил свое решение сам Ники:

Говорят, что возвращения обычно оборачиваются провалами. Я хочу доказать, что это не так — вот одна из причин моего решения. Откуда мне знать, как пойдут дела? Может, хорошо, а может, и плохо. Может, я разобьюсь или попаду в больницу. Кто знает? Но если бы я чувствовал, что не смогу больше побеждать, то никогда бы не вернулся. Последние несколько недель я интенсивно тренировался, чтобы вернуть хорошую форму. В конце концов, я пока не гонщик, а пенсионер, который вдруг решил вернуться!

Лауде шел 34-й год, и он использовал весь свой опыт и всю свою ловкость, чтобы возобновить личный спонсорский контракт с Parmalat (итальянская молочная и пищевая компания, которую он представлял с 1976 года) и заключить выгодную сделку с McLaren и Джоном Хоганом из Marlboro. Хоган вспоминал:

Ники подошел ко мне в Монце и сказал: «Я тут подумал, наверное… мне надо вернуться». И мы с ним поговорили. Обычно, если мне хотелось с кем-то почесать языком, я выбирал Джеймса [Ханта]. Так вот, я тут же его нашел и спросил, как он считает, сможет Крыса вернуться или нет. Джеймс ответил что-то вроде: «Если мастерство есть, оно никуда не денется, тем более у гонщика такого уровня. Ты всегда сможешь ударить по мячу так, как делал это раньше. Вопрос лишь в том, хочешь ли ты этого сам. Если Ники хочет, то проблем не будет, у него все получится».

Важно помнить, что в то время любого, кто решил вернуться, считали чуть ли не сумасшедшим. Разумеется, Ники это вдвойне мотивировало — он всегда был таким. Потом в игру вступил Рон, а он как никто умеет все устроить, подготовить машину, найти то, найти се.

Потом, само собой разумеется, пришлось обсуждать денежный вопрос. Бухгалтер Philip Morris спросил, сколько мы должны платить Лауде. В этот момент Ники стоял рядом и, прежде чем я успел открыть рот, сказал: «Платите мне один доллар за пилотирование машины и всю прибыль от рекламы».

Это была чертова уйма денег. Но Лауда знал, как и мы, что его имя много что значит, в том числе за пределами автоспорта. Представители Philip Morris, которые иногда бывали в McLaren, Лауду боготворили. Джеймс не у всех вызывал подобные чувства, потому что так и норовил переспать с чьей-нибудь дочкой. Зато Ники был любимцем мамочек, матрон и высшего руководства. Еще бы, европеец до мозга костей, благородного происхождения, с хорошими манерами. Видели бы вы, как реагировали дамы, когда он целовал им ручки именно так, как следовало. Они и не подозревали, каким наглецом и негодяем (с его-то чувством юмора) Ники иногда бывает!

Лауда не соответствовал образу типичного успешного спортсмена тех лет: сдержанный, рассудительный, он был полной противоположностью возмутителя спокойствия и балагура Джеймса Ханта. В женской компании Ники вел себя подчеркнуто вежливо и выказывал безмерное уважение к Марлен. В 1979 году родился Лукас, а за несколько месяцев до того, как Ники начал думать о возвращении в кокпит, в январе 1981 года на свет появился Матиас.

Однако семья не повлияла на желание Лауды снова вернуться в автоспорт. Может, в истории про финансовые трудности, возникшие из-за не очень удачного авиабизнеса, и была доля истины, но главной причиной решения Ники все же стало вечное стремление спортсмена, добившегося грандиозного успеха, бросать себе новые вызовы и покорять одну высоту за другой. Ники хорошо понимал, как рискует, но без тени сомнения и страха снова надел свой шлем с единственной целью — побеждать и быть лучшим.