Маранелло

Февраль 1996 года

Вернемся к Ferrari.

В то туманное утро первого тестового заезда на заводском автодроме команды нас ждал маленький сюрприз: тысячи фанатов Ferrari – в прессе их называли «тифози» – приехали сюда, как паломники в Лурд, мечтая увидеть Микеле из La Germania[241].

Были вынуждены вмешаться карабинеры, потому что город на время оказался парализован.

Народу было столько, словно проводилась настоящая гонка «Формулы-1».

И все время аплодировали стоя.

Михаэль смотрел на меня ошарашено, в его глазах читалось: «Чего им всем надо, Вилли?»

И я снова подумал: парень, ты ничего не знаешь о мифе! Ferrari – это Италия, Италия – это Ferrari.

Спустя несколько месяцев я вспоминал ту эйфорию, то приподнятое настроение, оптимизм.

Потому что вслед за этим все, что могло пойти не так, пошло не так.

В Мельбурне, в дебютном заезде сезона, у Ferrari Михаэля отказали тормоза, и он выбыл из гонки.

В Аргентине вышло из строя заднее антикрыло.

В Имоле взорвался тормозной диск.

В Канаде отвалился приводной вал и, как в кино, покатился по питлейну.

Во Франции наши планы перечеркнула неполадка в моторе.

В Сильверстоуне – гидравлика.

Наконец, на скользкой трассе в Монако Михаэль уехал в ограждение.

Такую халтуру мы демонстрировали по всему земному шару. Цель завоевать для Ferrari первый чемпионский титул после 17-летней паузы становилась все более недостижимой.

Отношения между мной и Михаэлем стали очень напряженными.

В Канаде, когда машину буксировали в боксы, я стоял в самом начале питлейна. Михаэль подошел, прижимая шлем. Молча. Но когда он поравнялся, я услышал, как он процедил сквозь зубы: «Еще раз спасибо, Вилли! Пойти в Ferrari был совет что надо».

Куда ни глянь, везде было что-то не так. Уже в обеденный перерыв у механиков на столе стояла бутылка красного вина. И только властное слово Жана Тодта – страстного любителя ромашкового чая, но это к слову, – положило конец этим возлияниям. С того момента стали пить воду Pellegrino. Но стул под Тодтом шатался сильно. Пресса нацелилась на него, им нужна была его голова. Лука ди Монтедземоло, главный босс Ferrari, тоже не отказался бы пожертвовать пешкой – кто ему это вспомнит.

«Если уйдет руководитель команды, я уйду тоже», – сказал Михаэль в микрофоны журналистов. Как у Карла Мая, когда Виннету закрыл собой Олда Шаттерхенда от пули. Твердость, которая себя оправдала. Cavallino Rampante[242] никуда не делась.

В который раз я поражался тому, как Михаэль всех заражал своими типично немецкими добродетелями. Первым появлялся в боксах, последним уходил с тестовой трассы. Механики любили его, а он любил своих механиков: Массимо то, Сальваторе се. Он точно знал, у кого должен был родиться ребенок, а кому надо было запломбировать зуб. «Я – ваше будущее! Или со мной, или никак», – таков был его месседж.

Но чтобы держать команду в тонусе не одними только елейными фразами, я придумал систему вознаграждения. В конце сезона каждый механик от имени Михаэля получал деньги или часы с гравировкой. Это я легко мог устроить через руководство или через нашего спонсора Omega. Как говорится, маленькие подарки сохраняют дружбу.

Особенно если их не нужно оплачивать из собственного кармана.