Я всегда говорил: профессия менеджера не подходит тем, кто стремится завоевать приз зрительских симпатий! Менеджеры существуют не для того, чтобы всем улыбаться. Им платят за то, чтобы оберегать мастера (хозяина, художника) и изобличать других. При Михаэле я выполнял роль плохого парня, цепного пса – того, кто не подпускал, например, журналистов, интересовавшихся перед стартом: «Как вы оцениваете ваши шансы, господин Шумахер?» «А не многовато ли вы зарабатываете, Михаэль?» Таковы журналисты. Всегда в поисках заголовков, провокаций.

Я знаю, о чем говорю. Еще когда мы гоняли в Группе С, я наблюдал, как репортеры испортили карьеру Михаэлю Бартельсу, не умевшему сказать нет. В те времена он дружил со Штеффи Граф. И перед каждой гонкой – бывало, он уже почти шлем надел – репортеры совали ему свои микрофоны и допытывались: «Господин Бартельс, болеет ли Штеффи за вас сегодня?» И Михаэль Бартельс считал важным никого не обидеть и давал пару коротких интервью. А потом проводил гонку хуже некуда.

И вот появляется немецкий гонщик, который всех конкурентов кладет на обе лопатки. Михаэль вызывал колоссальный медийный интерес. Все хотели взять у него персональное интервью, желательно в виде какой-нибудь уютной истории, в которой герой изображен принимающим ванну. Поэтому моя политика в отношении прессы давно уже стала довольно жесткой: никаких интервью ad hoc[202] на питлейне. Михаэлю нужно сосредоточиться на главном – на гонке. Хотя должен сказать, у парня голова и так была занята только гонкой. Представим, что началась Третья мировая война. Михаэль в этом случае опустил бы визор – вот и вся война. Я по натуре совсем другой: во время выступлений в «Формуле-3» я самое позднее во время прохождения Михаэлем длинной прямой поднимался к себе в моторохоум и думал о делах в ресторане XY.

Тот факт, что я блокировал все подходы и никого не подпускал к Михаэлю, сделал меня «любимчиком» журналистов, которым, чтобы взять интервью, приходилось подавать письменную заявку через мой офис в Штутгарте. Конечно, кое-кого из акул пера это оскорбляло и приводило в бешенство. Мы получали до 300 таких заявок ежедневно, я удовлетворял максимум две.

Для одних – журналистов – я был врединой, букой, отвратительным типом, красной тряпкой. В то время как общественность приписывала мне владение совершенно иными навыками: для них я был агентом, вампиром, лобковой вошью. Звучит сурово, но верно. Особенно на мероприятиях, напрямую не связанных с «Формулой-1», я чувствовал на себе отношение окружающих. Чаще всего это происходило так: мы с Михаэлем где-нибудь стояли себе, разодетые в смокинги, наглаженные, к нам устремлялся организатор и, весь сияя от радости, говорил: «Добрый вечер, глубокоуважаемый господин Шумахер! Мы так рады видеть вас здесь! Сюда, пожалуйста», – так он усердствовал, стараясь продемонстрировать свою услужливость и при этом совершенно игнорируя меня. А если не игнорировал, то его взгляд говорил: «Вы можете идти домой».

Ну а я был не из тех, кто лебезит. Я с удовольствием мог преподать урок этикета и недвусмысленно поставить на место, поэтому у меня была репутация задиры. It’s a game you can’t win[203], как говорится. Поскольку червяком я быть не собирался – я был самодовольным снобом. Пусть так. Кстати, со спонсорами Михаэля мы общались совершенно иначе: «О, господин Вебер, пожалуйста, проходите!» – для них я был человеком, перед которым раскатывают красную дорожку.

Разумеется, пресса хотела взять реванш и наброситься на меня. Это был лишь вопрос времени. Вот уже несколько недель журнал Der Spiegel вел в отношении меня расследование. Откуда я об этом узнал? Ведь есть и хорошие журналисты – те, с которыми я надежно сотрудничал много лет. Они мне и шепнули.

Очевидно, журнал Hamburger Magazin выкопал какую-то историю обо мне в связи с легальным борделем в Бёблингене. По стечению обстоятельств мне принадлежало здание, в котором располагался бордель и которое я купил в 1980-х годах уже со всем содержимым. Доходный дом, приносивший хорошую прибыль. Теперь на меня решили повесить связь с проституцией, как будто я лично менял в заведении простыни. И когда во время пресс-конференции Benetton вдруг посыпались странные вопросы, я понял: «Сейчас они раздуют эту историю».

«Флавио, слушай, у меня проблема, – сказал я, предвосхищая неприятности. – Один немецкий журнал раскопал про меня какую-то ерунду. Я не знаю, что может произойти. Судя по всему, пришла ответка: Der Spiegel не удалось взять у нас интервью, и я думаю, они хотят взять реванш при помощи высосанной из пальца истории».

Я провел бесконечное число бессонных ночей. Было бы лукавством сказать, что ситуация прошла для меня незаметно: у меня есть семья, а я должен был оставаться в строю и делать вид, что ничего не происходит. И да, я человек упертый, мастер по части терпения и вымещения. Неприятности я складываю в мой внутренний черный ящик. Расшифровка, если она понадобится, произойдет позже. Однако в этом случае речь шла не просто о сплетнях, для которых я отрастил толстую кожу. Эта ложь от Der Spiegel могла стоить мне репутации и средств к существованию. Что если откажутся спонсоры? Что если это отпугнет Михаэля?

Флавио спокойно кивнул. Уж у него-то есть опыт общения с подобного рода прессой. «Let me know if you need any help»[204], – поддержал он меня, в очередной раз показав себя тем человеком, с которым я и познакомился когда-то, – надежным на 100 %. Мне было известно, что в паддоке его не очень-то жалуют. Но, как верно подмечено, много врагов – много чести[205]. Успешных не любят. Потому что они – вечная заноза в задницах неудачников. И тот факт, что Флавио довольно рано остановил свой выбор на Михаэле и тем самым попал в самую точку, остальным, не столь решительным, руководителям команд пришелся не по вкусу. Кому понравится, когда ему напоминают об упущенных возможностях? Нас с Флавио в какой-то степени объединяло то, что каждый из нас не завидовал тому, чего достиг другой.

– Нет, я справлюсь, – я посмотрел на Флавио. – Но будет здорово, если ты сейчас возьмешь на себя общение с прессой по поводу Михаэля.

– Михаэль знает? – спросил меня Флавио.

– Да, я ему сообщил.

– Вилли? – Флавио смотрел на меня дружески. – Don’t worry.

Статья наделала много шума. На поверхности – сюжет о моем прошлом, якобы связанным с бордельным бизнесом. Но вообще-то для Der Spiegel весь Вилли Вебер был как бельмо на глазу: им не нравилось, как я выхожу из машины, как причесываюсь, говорю, хожу, дышу; и за то, что я получал 20 % от доходов Михаэля, мне тоже полагалось упасть в ноги и каяться. Как сказал Лютер? Aus einem verkniffenen Arsch kann kein fröhlicher Furz kommen[206]. Была запущена целая кампания по черному пиару. И если, исписав три страницы оскорблений и клеветы, тот уважаемый автор Der Spiegel не умер, то чернила и фантазия у него иссякли.

Как и ожидалось, остальные медиа тоже запрыгнули на этого конька. Тот, кто считал, что еще не поквитался со мной окончательно, дал себе волю. Пробил звездный час для папарацци и недобрый – для меня. Дни напролет я страдал изжогой. Я не мог жить без таблеток «Ренни» – «Пять минут, и никакой изжоги».

Но Флавио не подвел.

«Спасибо, господа! – он взял слово на пресс-конференции во Франкфурте и не дал меня окружить своре журналистов. – С этого момента все запросы, связанные с Михаэлем Шумахером, будет обрабатывать моя ассистентка Патриция Спинелли. Всего доброго!»

Тот факт, что Флавио взял на себя роль посредника между прессой и Михаэлем, был проинтерпретирован как попытка отделаться от меня. Да пусть пишут, что хотят.

В свободную минутку Михаэль отвел меня в сторону: «Вилли, просто, чтобы ты знал: всем, что я есть и чего достиг, я обязан тебе. Я всегда тебя поддержу и буду на твоей стороне!»