В 2013 году с помощью Лонни была организована Гуманитарная премия Мохаммеда Али – ежегодное мероприятие, проходящее, с одобрения брата, в Луисвилле. На церемонии награждаются люди из разных стран, внесшие наибольший вклад в обеспечение мира, социальной справедливости и защиты прав человека, а деньги, вырученные от продажи билетов, идут на благотворительные цели. Эта премия теперь также вручается представителям молодежи, не достигшим тридцати лет, которые ведут активную общественную деятельность и являются образцами для подражания, пропагандируя ценности, важные для моего брата.

Вторая церемония проходила в отеле Marriott Downtown в Луисвилле, и меня с женой Кэролайн Лонни тоже пригласила. Даже в конце жизни брат регулярно приезжал в Луисвилл. В 2005 году он переехал в Скотсдейл, штат Аризона, и проводил большую часть времени в особняке в долине Парадайз, однако уже через год купил дом в Луисвилле. Так что его по-прежнему связывали тесные узы с родным городом. Билеты на церемонию стоили тысячу долларов, но все равно был аншлаг. Я надел белый костюм, предназначенный для особых случаев. Мне всегда говорили, что любовь к экстравагантной одежде я унаследовал от отца. Помню, как мой менеджер Рон умирал со смеху над шутками Джина Килроя, который сравнивал меня с полковником Сандерсом, основателем KFC. Но тот костюм был моим любимым, и мне даже в голову не приходило пойти на столь важное мероприятие в чем-то другом. Когда мы приехали, шествие гостей по красной дорожке было уже в разгаре, то и дело сверкали вспышки фотокамер, везде сновали операторы. По дорожке я летел словно на крыльях. Все было так чудесно – я шел на мероприятие, где будут чествовать моего брата, и выглядел просто потрясающе. Посмотрите на те кадры – и поймете, почему поднималась моя самооценка.

В общем, вечер прошел просто великолепно. Конечно, все собрались ради того, чтобы увидеть одного человека – и устроили фантастические овации, когда Мохаммеда привели в зал. Лонни представила нас вместе: «Мы счастливы, что сегодня здесь с нами члены семьи Али: брат Мохаммеда Рахман со своей женой Кэролайн», – и я получил свою долю аплодисментов. Они прозвучали как признание важности моей роли в карьере брата.

К тому времени состояние Мохаммеда стало уже очень тяжелым. Он сидел в коляске в темных очках, и невозможно было оценить, насколько брат понимает происходящее. Я подошел и сказал, что люблю его, но в ответ не получил никакой реакции – видимо, он был где-то не здесь. Мне просто хотелось обнять брата, дать ему возможность почувствовать – я рядом. Очень тяжело наблюдать, как восхищавшиеся им фанаты видят, что теперь Мохаммед нисколько не похож на человека, который так часто мелькал по телевизору. На лицах многих читалось искреннее сочувствие к чемпиону. Не имея возможности пообщаться с братом, гости подходили ко мне, чтобы поприветствовать или сфотографироваться: я этим наслаждался. Вообще весь тот день, публика, сама церемония были просто невероятными. Провести международное мероприятие, чествуя стольких людей за их заслуги, это потрясающе, это, без сомнения, именно то, чего хотел бы мой брат. Незабываемые эмоции.

Накануне, в пятницу, в Центр имени Али приехали специально приглашенные в Луисвилл гости, и среди них – Джим Браун. Он подошел ко мне, мы обнялись и поговорили. Думаю, если бы не Джим, Верховный суд, возможно, и изменил тогда решения по делу Мохаммеда, ведь судебные органы не сомневались в правильности своих действий. В те дни именно Джим всем руководил. Увидеть его награждение для нас было большой честью.

На церемонии мы с удовольствием наблюдали, как получают признание те, кто этого заслужил. А вместе с ними и все добро, которое сделал Мохаммед.

* * *

Однажды прекрасным майским днем 2016 года у меня зазвонил телефон. Взяв трубку, я услышал подавленный как никогда голос Лонни. Она сказала, что Мохаммеда увезли в больницу. Он в критическом состоянии, и врачи не дают никаких прогнозов. Думаю, в жизни каждого человека бывает по крайней мере один такой звонок, но все равно воспринимаешь это очень тяжело. Конечно, я был потрясен. Сдержать эмоции тут невозможно, ведь именно рядом с братом я провел большую часть своей жизни. Понимал, что этот день рано или поздно настанет, но просто не мог поверить в происходящее.

Пока я пытался осознать случившееся, Лонни позвонила остальным членам семьи. Джамила тогда работала в Чикаго и сразу убежала из офиса, как только услышала новость. Рашеда была в Лас-Вегасе и тут же начала собирать чемоданы. Все дети Мохаммеда один за другим бросали свои дела и неслись в аэропорт, спеша в Аризону, чтобы увидеть отца, вероятно, в последний раз.

Я тогда думал: «Не знаю, как это принять. Я не готов. Разве можно быть готовым к такому?» Я нашел утешение в исламе, который учит, что смерть – это часть жизни. Никто не вечен, каждому отмерено свое время. Надо научиться принимать уход любимого человека, рано или поздно это произойдет. Головой-то я все понимал, но на душе лежал камень. Мы с Мохаммедом всю жизнь словно составляли единое целое. Да, теперь он будет в лучшем мире, но я не мог себе представить, как мы останемся здесь без него.

Такие мысли посещали нас не впервые. Девять месяцев назад брат напугал всех не на шутку – он попал в больницу и три дня был в тяжелом состоянии, без сознания. Тогда многие члены семьи прилетели в Аризону, потому что Лонни испугалась близкого конца. Но оказалось, врач просто поставил неправильный диагноз – у Мохаммеда было не воспаление легких, как мы сначала думали, а инфекция мочевыводящих путей. Стоило докторам назначить правильное лечение, как он тут же чудесным образом поправился. Однако в тот раз, даже на больничной койке, Мохаммед не мог угомониться. И когда его зять Майк Джойс, женатый на Джамиле, подошел пожать ему руку, брат изобразил, будто наносит удар – он всегда так делал. Как только к Мохаммеду вернулось сознание, доктора заговорили о том, чтобы его перевести. «Куда, в другую палату?» – спросил Майк. «Нет, домой. Мы его выписываем, он нам всех медсестер с ума свел. Флиртует с ними, шуточки шутит. Никакого покоя». Даже в такой ситуации Мохаммед умудрялся сохранять чувство юмора. Джин Килрой как-то говорил мне, что был просто потрясен тем, в каком плохом состоянии брат находится из-за прогрессирующей болезни, но стоило Мохаммеду пошутить, и обычно суровый Джим не мог сдержать смеха, как в старые добрые времена. «Боже, – думал он про себя, – дай ему прожить еще много-много лет»≫.

Мохаммед никогда не боялся говорить о смерти. Когда Хане исполнилось всего пять, он объяснил ей, что когда-нибудь умрет, как и любой другой человек. Брат очень хотел научить детей, сколько бы им ни было лет, смотреть на все вещи реально. Говорил, что земная жизнь – это лишь незначительная часть нашего пути.

Когда мы видим Мохаммеда в документальных фильмах и на видео в расцвете сил, мы говорим друг другу: «Вот таким он должен оставаться, а не превращаться в больного дряхлого человека». Брат не хотел быть зависимым от кого-либо, но в последние десять лет жизни почти не мог обходиться без помощи. В какие-то дни он говорил отлично, а в другие мы не понимали ни слова. Бывало, показывал координацию, как в лучшие времена на ринге, а иногда едва мог встать с кровати. И становилось все хуже. «Хочет ли брат оставаться на этой земле и страдать?» – спрашивали мы друг друга. И каждый, по-моему, знал ответ. После смерти, вернувшись к Аллаху, человек снова становится молодым и здоровым. Так учит ислам. Значит, брат опять сможет легко двигаться, говорить, танцевать и улыбаться. Это нас утешало.

В ожидании приезда близких всем оставалось только молиться. Жизнь Мохаммеда поддерживала искусственная вентиляция легких, и все знали, что конец близок. Доктор, находившийся рядом, был готов ответить на наши вопросы. «Ему не больно?» – спросил зять Мохаммеда, но врач покачал головой. Он объяснил, что стоит выключить аппарат, как брат почти тут же умрет. Все склонили головы и окружили Мохаммеда.

Последний его час на этой земле дети и внуки брата собрались вокруг, понимая близость неизбежного конца. Говорить Мохаммед не мог, но его лицо светлело, пока Рашеда что-то шептала отцу на ухо. На один миг он даже открыл глаза, словно именно с Рашедой его связывали самые крепкие узы. Его дети несколько часов напролет вместе молились, вспоминали прошлое, плакали и смеялись сквозь слезы у его кровати. Как мусульмане, они дали обещание всю жизнь хранить наследие отца. «Папа, – сказала Рашеда, – скоро ты снова станешь молодым, красивым, быстрым и сильным». Потом, в 8:30 вечера 3 июня 2016 года, врачи отключили аппарат ИВЛ. Мохаммеду пора было оставить этот мир. И даже тогда он не перестал бороться. Продолжал дышать еще полтора часа. А потом, наконец, ушел. «Помощь другим – это плата за наше место здесь, на земле», – вот любимое выражение моего брата. Теперь помощь была закончена.

Меня в тот день рядом с братом не было. До сих пор не могу себя простить. Я не нашел денег на перелет. Когда мне сообщили, что Мохаммед умер, я заплакал. Слезы текли рекой. Потеря близкого человека полностью опустошила меня. Я хотел остаться один и оплакивать любимого брата. Только жена была рядом, она, как всегда, очень меня поддерживала.

Я помню нашу последнюю беседу с Мохаммедом. Сильно дрожа, он спросил:

– Рахман, как я выгляжу?

– Мне кажется, ты совсем не изменился, – ответил я. – Выглядишь все также, только руки трясутся.

– Мне не больно, – сказал Мохаммед. – Совсем не больно.

А потом добавил:

– Не плачь по мне, Рахман. Я буду с Богом. Он ждет меня. Все в порядке.

* * *

Хотя Мохаммед скончался в Скотсдейле, похороны проходили в его родном Луисвилле. Перед Лонни встал сложный выбор: с одной стороны, согласно мусульманской традиции, умерший должен быть похоронен как можно быстрее, а с другой – она понимала – весь мир захочет отдать Мохаммеду последние почести. На самом деле брат все спланировал задолго до смерти. Думаю, он хотел быть главным даже после своего ухода. Как-то раз мы с Лонни смотрели телевизор. И вдруг Мохаммед сказал жене, что просит ее организовать прощание с ним на большом стадионе, куда могли бы прийти все, кто хочет. Люди любых национальностей и вероисповеданий, в том числе и коренные американцы – народ, который его всегда очень уважал. Он выбрал, кто из его друзей и членов семьи будет говорить на церемонии прощальные слова. В результате похороны прошли только через две недели после смерти брата, и многие с горечью восприняли это пренебрежение мусульманской традицией.

В конце концов мы договорились. Сошлись на том, что джаназа-намаз, мусульманская похоронная молитва, будет совершена за день до похорон, и все желающие успеют попрощаться с умершим. Но мы не думали, что придет столько людей – в первый день джаназа-намаза арену Freedom Hall заполонила людская толпа. Лонни ожидала примерно тысячу человек. В итоге пришло больше 14 тысяч.

На следующий день прощание проходило в центре Yum! – возможно, единственном здании Луисвилла, где можно было надеяться разместить всех. При слове «любимый» возникают разные ассоциации, но оно не вмещает в себя все многообразие чувств, которые люди испытывали к брату. Он затронул жизни очень многих людей – начиная от президентов, кинозвезд и спортсменов до детей и тех, кто впервые увидел его своими глазами на похоронах, но все равно сумел испытать какие-то особенные чувства. Собрались не только знаменитые друзья – Шугар Рэй Леонард, Леннокс Льюис, Майк Тайсон и Дон Кинг, но и мировые лидеры, включая короля Иордании Абдаллу II и бывшего президента США Билла Клинтона. Барак Обама, внимательно следивший за спортивной карьерой брата и встречавшийся с ним несколько раз, не смог приехать из-за выпускного своей дочери. В списке спикеров поначалу был президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган, но потом его почему-то вычеркнули. Вспоминая Мохаммеда, в своей речи Билли Кристалл говорил о его способности строить мосты вместо стен, а Клинтон – о стойкости перед лицом болезни, мучившей брата в последнее десятилетие жизни. Из детей Мохаммеда прощальные слова говорили на сцене Рашеда и Мариюм.

Среди десяти человек, которые несли гроб, были Майк Тайсон, Уилл Смит и Леннокс Льюис. Соболезнуя, они все тепло меня обняли. Я специально надел черные очки, чтобы скрыть слезы.

На церемонию приехали бывшие жены брата – и Белинда, и Вероника. В эти дни горе их сблизило. Мои дети тоже были вместе с бывшей женой и нынешней, Кэролайн. Сколько бы слез ни пролили дети Мохаммеда вдалеке от посторонних глаз, перед всеми они держались с невероятным достоинством. Толпы людей заполонили улицы, сопровождая траурное шествие и выражая любовь и уважение к брату. Незадолго до смерти Мохаммеда мы открыли для посещения наш старый дом на Гранд-авеню 3302, где провели детство. К нему в день похорон шла целая толпа: люди выстраивались в километровые очереди, сидели на газонах, а в палатках продавали футболки и сувениры. Было просто не протолкнуться.

Конечно, я старался держаться достойно. 70 лет я был тенью брата, а теперь оказался в центре внимания и с трудом справлялся со своими чувствами. Все на меня смотрели, операторы с камерами не отходили ни на шаг. Может быть, я слишком эмоциональный человек. Но я такой, какой есть, и не собираюсь извиняться, что не сдержал тогда слез. Во время одного интервью для BBC я разрыдался и не смог успокоиться. В такие моменты мне очень трудно находиться у всех на виду. Только близкие понимали, чего мне это стоит.

Тогда почти никто не знал, что я и сам страдал от Паркинсона уже несколько лет. Нельзя сказать с уверенностью, наследственное это заболевание или нет. Когда мы с братом росли, я делал то же, что и он, – играл рядом с мастерской отца, где всегда пахло краской, жил и тренировался в лагере Дир-Лейк, когда там распыляли пестициды и, конечно, спарринговал с братом – иногда каждый день, на протяжении всей своей собственной боксерской карьеры. Я знал одно – теперь мне с этим жить, и у меня были все те же самые симптомы, как у Мохаммеда. Если вовремя не принять лекарства, я начинаю психовать. Многие раньше считали меня суровым и нелюдимым; и хотя с возрастом я стал значительно спокойнее, по-прежнему могу не сдержаться и наговорить лишнего, если чем-то расстроен. День похорон стал одним из самых тяжелых испытаний в моей жизни. Тогда я и сам не знал, чего мне от себя ждать. Мой агент Рон и все остальные чувствовали, что со мной что-то не так, видели, как я постоянно нервничаю, но не подозревали о болезни.

Поэтому, конечно, напряжение чувствовалось, но перед публикой семья предстала сплоченной как никогда, с огромным желанием устроить Мохаммеду прощание, которое он заслужил. После похорон, ближе к вечеру, самые близкие друзья и члены семьи приехали в Центр имени Али, где накрыли столы. Помню, что Лонни была вся в черном, величественная и элегантная даже в этот тяжелейший день. Я случайно услышал, как она сказала Рону: «Пожалуйста, позаботься о Рахмане». Он ответил: «Конечно, сделаю все, что могу, Лонни». Потом Рон подошел ко мне, а я заорал: «Не трогай меня! Не трогай меня!» Видимо, наступил какой-то предел, и я уже совершенно не владел собой. Вскоре мы с женой ушли с приема.

К тому же мое горе в день похорон было двойным. Я не только потерял брата, но и не был рядом с ним, когда он умирал. Мне нет прощения. С этим придется жить всю оставшуюся жизнь.

* * *

Финансы Мохаммеды в конце его карьеры довольно сильно истощились, но у него было много собственности, хотя никто не мог сказать, сколько она стоит по нынешним временам. Но Лонни с умом ей распоряжалась. Роберт Силлерман, миллиардер, покупавший права на использование изображений американских легенд вроде Мэрилин Монро, Джо Ди Маджо, Элвиса Пресли и Фрэнка Синатры, раздумывал о том, не предложить ли и Мохаммеду подобную сделку. Друг брата Тим Шанахан, узнав о том, что в 2006 году Силлерман дал Лизе Мари Пресли 100 миллионов долларов за 85 % прав на изображение Элвиса, не на шутку разволновался. «Ты стоишь больше», – сказал Шанахан брату, объяснив особенности сделки. – Ты популярен на пяти континентах, а Элвис – только на трех. В мире, среди мусульман, больше людей, которые узнают тебя, чем его. Ни за что не соглашайся меньше чем на 150 миллионов».

– Окей, – сказал брат.

– Я серьезно, – настоял Тим. – Никак не меньше 150 миллионов.

Силлерман действительно связался с Мохаммедом – и, как потом узнал Тим, они сошлись на 50 миллионах.

– Почему ты просто не мог подождать? – спросил он в отчаянии, когда, наконец, дозвонился брату. – Он дал бы тебе 150.

Мохаммед, который никогда не был жадным до денег, ответил:

– Да и ты бы согласился на 50, если бы представил выражение лиц своих детей и брата, когда перед смертью ты выпишешь им чек на миллион долларов каждому.

Очевидно, Мохаммед был доволен справедливой, по его мнению, сделкой, которая обеспечивала надежное будущее его детям и мне. Брат считал, что этих денег достаточно для комфортной жизни близких.

После смерти Мохаммеда Лонни наняла очень умного адвоката. Из фондов Силлермана выплачивались по 10 миллионов долларов в год ей и Мохаммеду следующие пять лет. Так что к 2011 году у них накопилось 50 миллионов. Когда брат умер, пошли слухи о семейной вражде из-за наследства. Поговаривали, что каждый из детей Мохаммеда получит по нескольку миллионов.

Я могу сказать одно: любые проблемы семьи – это ее личное дело. Они никого не касаются. Невыносимо, когда СМИ разжигают негатив, когда все сплетни появляются в таблоидах. В любом случае, деньги дети Мохаммеда получили. А Лонни порой помогает мне финансово, за что я ей очень благодарен. Я действительно ценю ее поддержку.