В 1984 году, когда в Лос-Анджелесе проходила Олимпиада, Мохаммед уже повесил перчатки на гвоздь. Он и подумать не мог, что ему предстоит перепалка со своим старым соперником. Все началось, когда Джордж Форман, ставший за последний десять лет хорошим другом брата, подробным образом рассказал о состоянии Мохаммеда в телефонном интервью Гэри Смиту, журналисту газеты Sports Illustrated. Джордж заметил, что здоровье друга его очень беспокоит; все эти годы они постоянно встречались, и, по его мнению, состояние брата значительно ухудшилось. В этом Форман отчасти даже винил себя. Джордж понимал, что шквал ударов, который он обрушил на соперника в Заире, только усугубил дело и стал одной из причин того, что он с болью видел на экране каждый раз, когда у брата брали интервью. К тому времени Форман начал презирать бокс – потом он вернется на ринг, но тогда ему стала противна жестокость этого спорта. Не забывайте: мой брат был кумиром Джорджа. И тот искренне переживал.
«Мне нужно поговорить с Али, – сказал Форман Смиту. – Не могу разобраться в своих чувствах».
Мохаммед всегда был рад гостям и с распростертыми объятиями встретил Джорджа и Гэри, когда через пару часов они пришли к нему домой. Брат сердечно их поприветствовал, и боксеры принялись болтать, как старые друзья. Смит же им не мешал. Однако совсем скоро Форман нанес первый джеб.
«Тебе нужно обратиться к Христу», – сказал он брату, а потом добавил несколько строчек из Библии. Мохаммед терпеть не мог, когда ему читают проповеди в его собственном доме, и тут же ответил цитатами из Корана. После этого атмосфера просто взорвалось, потому что ни тот ни другой не сумел сдержаться. «Грохот в джунглях 2»[12], только теперь вместо ударов – изречения из Библии и Корана. Джордж, ставший к тому времени убежденным христианином, пытался обратить моего брата в свою веру, а Мохаммед, который по-прежнему был преданным мусульманином, слушал друга и отвечал. Смиту досталось лучшее место для просмотра этого поединка тяжеловесов.
Мохаммед и Джордж, конечно, и раньше спорили о религии. Брат обожал поддевать людей, указывая на нелогичные, по его мнению, места в Библии, а Форман, никогда с ней не расстававшийся, то и дело начинал проповедовать. Но в тот день Мохаммеду это все так надоело, что он попросил Джорджа оставить его в покое.
«С меня хватит, – в конце концов заявил брат. – Больше ничего не хочу слышать! Я последовал за Элайджей Мухаммадом, и в ислам меня обратил Малкольм Икс. Мою веру теперь никто не изменит! Если этого захочет Бог, он сам мне скажет». Джордж, очевидно, понял, что имел в виду Мохаммед и больше никогда не пытался втянуть его в разговоры о религии. Второй раунд противостояния Али – Форман закончился ничьей.
Удивительно, но со своим бывшим врагом брат никогда не обсуждал бокс, особенно их поединок. Джордж порой заводил об этом разговор, но Мохаммед не поддерживал тему. Как-то раз брат сказал Форману, что знал: Аллах поможет ему победить Сонни Листона и Джо Фрейзера. Джордж, всегда отличавшийся скромностью, с глубоким уважением заметил: «Да, меня ты тоже обыграл». На это Мохаммед ничего не ответил. Вроде бы Форман и не прочь был поговорить о том, как нынешний друг отобрал у него титул, но брат просто не хотел снова разжигать огонь. Они оба уважали друг друга, несмотря на разную веру.
Приходя в гости к Мохаммеду в те годы, ты никогда не знал, чего ждать. Может, спокойно просидишь у него дома, болтая обо всем подряд, а может, он повезет тебя куда-нибудь отрываться. Вскоре после той встречи с Форманом к Мохаммеду заглянул Смит. Стоило журналисту припарковаться на подъездной дорожке, как брат предложил ему пересесть в свою машину, где уже расположился двенадцатилетний Мохаммед Али-младший, навещавший отца вместе с сестрами, и прокатиться. Оказалось, брат хотел посмотреть тренировки приехавших в город олимпийцев – в частности, Марка Бриланда, пятикратного чемпиона «Золотых перчаток», которого считали фаворитом Игр. Все прошло прекрасно, как и ожидалось, публика была счастлива видеть Мохаммеда. Однако дальнейшие события заставили Смита серьезно забеспокоиться.
Они ехали домой по шоссе Санта-Моника, когда у брата начали закрываться глаза. Смит, сидевший впереди, опешил и отреагировал не сразу. Тем временем Мохаммед выпустил руль из рук, машину стало заносить вправо и влево, колеса повизгивали, задевая разделительные полосы. Неуправляемый автомобиль несся со скоростью 100 км/ч, и другие водители уже начали сигналить. Смит просто оцепенел. «Я что, правда должен забрать руль у Величайшего в истории, у чемпиона?» – подумал он и снова посмотрел на Мохаммеда: глаза по-прежнему закрыты, руки на коленях… Едва успел пошевелиться, как с заднего сидения вытянулась пара рук. Это щупленький сынок Мохаммеда попытался достать до руля через плечи отца. Вдруг брат открыл глаза и, как ни в чем не бывало, положил руки на руль. А на губах у него появилась озорная улыбка – такая же, как всегда, когда удавалось разыграть друга. Трудно было понять, что же произошло на самом деле. Действительно ли брат уснул за рулем? Хотя о болезни Мохаммеда еще не объявили официально, Смит знал, что его приятель принимает лекарства от Паркинсона, побочное действие которых – сонливость. Однако это вполне могло быть и розыгрышем. Смит не мог отделаться от мысли, что так и есть. Просто шутка. Наверное, Мохаммед заранее договорился с сыном. Они все придумали и отрепетировали. Никто из нас до сих пор не знает, что же это было на самом деле.
Лекарства влияли на состояние брата, но не могли лишить его гостеприимства. Проезжавшие водители заглядывали в окна машины, пытаясь понять, что за безумец несколько минут назад чуть не устроил страшную аварию. В Лос-Анджелесе, бывало, и пистолет во время разборок на дороге доставали. Но их ждал сюрприз, а точнее – два: во-первых, они узнали, что этим сумасшедшим был не кто иной, как Мохаммед Али, а во-вторых, брат делал знаки выстроиться за ним вереницей. Через пару минут за машиной Мохаммеда уже ехало автомобилей десять. Он организовал этот эскорт и хотел, чтобы новые «последователи» сопровождали его до особняка.
В то время брат по-прежнему жил в Хэнкок-Парке, на Фремонт Плейс, 55, в закрытом коттеджном городке, состоящем из типичных голливудских домов. Особняк был обставлен в классическом стиле полностью по вкусу Вероники. Старомодная массивная мебель, кресла, смотреть на которые приятнее, чем сидеть в них, да и вообще весь интерьер предназначались, чтобы демонстрировать богатство, а вовсе не для удобства. Это место вызывало восхищение, но жить здесь, мне кажется, было не очень уютно. Мохаммед довольно равнодушно относился к роскошной обстановке своего дома. Он всегда говорил, что может жить хоть под машиной. Это правда. Брат не нуждался в роскоши и никогда ее не ценил. Он и раньше-то не стремился жить с шиком, а теперь это и вовсе перестало его волновать.
Как бы то ни было, брат пригласил всех водителей эскорта в свой дом. Зайдя в гостиную, они не могли поверить, где оказались. Мохаммед тут же начал изображать фокусника: вытаскивал из-за ушей новых друзей монетки или заставлял карты и ключи исчезать прямо в ладони. Смиту, который еще не оправился от недавнего испуга, полегчало. И он решил, что сейчас самый удачный момент, чтобы представить Мохаммеду своего приятеля, ярого фаната Али. На Олимпиаду в Лос-Анджелес приехал дзюдоист Радомир Ковачевич. Огромный парень, 183 сантиметра ростом, а весом больше 130 килограммов. Смиту очень хотелось, чтобы мечта друга сбылась. Он извинился, прыгнул в машину, съездил в Олимпийскую деревню и, захватив Радомира, вернулся домой к Мохаммеду.
Тот парень родом из Югославии был трехкратным участником Олимпийских игр. В юности он уехал в Японию, занимался дзюдо в университете и стал чемпионом. Радомир всегда восхищался Величайшим. Считал его великим воином, о котором он, парень из Восточной Европы, мог разве что прочитать в газете. О встрече с Али даже и не мечтал.
После знакомства с Радомиром, этим гигантом, яркой личностью с несгибаемым характером, брату понадобилось немного времени, чтобы понять, какой он необычный парень. Настоящий боец. Ему Мохаммед тоже показал несколько фокусов. А потом они разговорились о жизни. Радомир и сам кое-что собой представлял, поэтому не просто слушал Али с открытым ртом. Общался с ним на равных. Такие возможности предоставляются не часто. Но брату больше нравилось говорить не о себе, а о собеседнике – у него в запасе всегда было много вопросов.
В тот период жизни Мохаммед часто бывал тих и задумчив: как я уже сказал, его проблемы со здоровьем стали очевидны. Он будто бы засыпал, но на самом деле слушал внимательно. А потом, неожиданно для всех, вдруг оживал, а мы сидели как дураки, ничего не понимая. Мохаммед проделывал это так часто, что друзья и близкие научились постоянно оставаться начеку, и никогда не говорить при нем того, чего он не должен был услышать, например, о его здоровье. Но с каждым днем нам становилось все сложнее скрывать беспокойство.
Однако рядом с гостями брат всегда оживлялся. Заряжался энергией от общения, отвечал на вопросы, которые сыпались как из пулемета, или цитировал вдохновляющие строчки из Корана. Его кулаки больше не были столь грозными, да и говорил он значительно медленнее, но оставался шоуменом и всегда пытался как-нибудь развлечь окружающих, хоть болезнь и брала свое.
Ему очень нравилось рассказывать анекдоты, которые я слышал уже сотню раз. Но если ты смеялся и говорил: «Я уже его слышал», брат неизменно отвечал: «Слышал? Я слышал его десять лет назад. Я слышал его шесть лет назад». И повторял снова, но близкие все равно наслаждались общением с ним. Он умел делать так, чтобы окружающие улыбались. Любой человек, даже не будь он фанатом Мохаммеда, поговорив пару часов с братом, просто не мог плохо к нему относиться.
Вероника же, в отличие от мужа, его гостей не очень жаловала. Выходила к ним лишь на несколько минут. Она умела произвести впечатление, но развлекаться, как Мохаммед, не любила. Честно говоря, в то время их отношения разладились. Нет, она не игнорировала гостей, а если приходили знаменитости или старые друзья, всегда старалась соблюсти приличия и быть радушной хозяйкой. Но делала это без души. Даже некоторые члены тренировочного лагеря чувствовали, что ее дружелюбие – показное. Но все люди разные. У Вероники просто был такой характер, более сдержанный.
Через пару месяцев после Олимпиады в Лос-Анджелесе у Мохаммеда выявили Паркинсона; тогда брат был не готов смириться с диагнозом. Сначала мы заметили, что у него дрожит левая рука – пустяк, казалось бы, но это не могло от нас ускользнуть. Через какое-то время дрожание усилилось, а потом распространилось, и в конце концов это стало заметно всем. По крайней мере, поначалу болезнь не затронула сознание брата, но терзала тело: в какой-то момент больше нельзя было отрицать ее существование.
К дрожанию пальцев вскоре прибавилась невнятная речь. Например, он звонил Белинде, а та переспрашивала: «Что ты сказал?» Долгое время его бывшая жена думала, что он притворяется, зная, как Мохаммед любит всякие розыгрыши. Даже не представляла, что он болен. Правда стала для нее тяжелым ударом, ведь они оставались друзьями, даже несмотря на развод.
Раньше я ничего не знал о Паркинсоне. Та новость меня удивила. Я сказал себе: «Если брат заболел, значит, так хочет Аллах. Он руководит всем в этом мире. Он создал этот мир». Мохаммед даже говорил, что эта болезнь, возможно, дана ему в наказание за неверность. Брат решил: «Ладно, такова воля Всевышнего. Аллах наказывает меня на земле, поэтому я смогу провести вечность на Небесах». Вот так он к этому относился.
Я видел, как болезнь прогрессирует, и очень переживал. Мы с братом всегда были похожи в одном – что у каждого в голове, то и на языке. Какой-то журналист однажды попросил меня поделиться своим мнением о стиле тренировок Мохаммеда и его тактике в поединках, когда он намеренно пропускал большое количество ударов. Я ответил, что мне тяжело видеть, как у брата из-за этого дрожат руки, и слышать его невнятную речь. Сам того не желая, я подтвердил, что у Мохаммеда болезнь Паркинсона. Семья брата еще не предавала диагноз огласке, никто не хотел иметь дело с назойливыми журналистами, но желтая пресса тут же растиражировала мои слова. Это нанесло нам всем раны, которые так и не зажили. Я уверен – вся семья, в том числе каждый ребенок Мохаммеда, продолжает относиться ко мне, как к дяде, и знает, что я без дурных намерений сказал эти слова. Может, они были неосторожными, но всем известно, как ловко журналисты умеют вытянуть из тебя то, что ты не собирался говорить, а потом все сказанное истолковать по-своему. Да, из-за этого в наших отношениях появилось напряжение, но мы продолжали оставаться семьей. Я не хотел ничего плохого, но репортеры взяли меня в оборот, понимая, что я порой могу сболтнуть, не подумав.
И все же я тогда сказал правду. Спорить уже не было смысла. Диагноз ему поставил доктор Стэнли Фан через месяц после летней Олимпиады. Брата положили в Колумбийский пресвитерианский медицинский центр, где несколько дней проводили различные тесты. Потом невролог из Нью-Йоркского университета захотел получить консультацию доктора Абрахама Либермана, работавшего в той же больнице.
За Мохаммедом тогда ухаживала его подруга Иоланда «Лонни» Уильямс. В день приема у Либермана брату представился шанс встретиться с фанатами еще до того, как кто-нибудь узнает о его болезни. Выйдя из кабинета, Мохаммед спустился в кафетерий. Но как только присел пообедать, его тут же окружили поклонники. Новость о присутствии звезды мгновенно разнеслась по больнице, и через несколько минут сотни ординаторов, докторов, медсестер и пациентов собрались внизу, чтобы не упустить шанс лично увидеть чемпиона. Доктор Либерман, хоть и не был фанатом бокса, прекрасно понимал, насколько знаменит Мохаммед, и впервые увидел, какие разные люди любят моего брата. Мохаммед с радостью общался с болельщиками, даже когда они обращались к нему с довольно странными просьбами. Например, техник из рентгенологического отделения попросил доктора Либермана привести к ним Мохаммеда, чтобы тот его ударил. Не поверив своим ушам, Либерман спустился в кафетерий и передал эти слова: брат, конечно, откликнулся и легонько толкнул парня в плечо, чтобы тот почувствовал силу левого джеба, который когда-то правил миром тяжеловесов. По словам Либермана, следующие пару месяцев тот парень хвастался: «А меня ударил Мохаммед Али! Прямо сюда – а я даже не упал!».
Почти все слышали историю о том, что Шугар Рэй Робинсон не стал подписывать автограф моему брату. Но мало кто знает, что в детстве Мохаммед ездил в Сент-Луис, и однажды после игры попросил автограф у бейсболиста, а тот только отмахнулся. Тогда брат поклялся, что никогда не откажет фанату, если станет знаменитым. И, поверьте мне, слово свое он сдержал, до самого последнего вздоха. В том кафетерии, в ожидании, возможно, худших новостей в жизни, он вел себя как всегда дружелюбно. Просто он был таким. И это дорогого стоит, гораздо больше, чем просто давать возможность людям неделями рассказывать истории о встрече с кумиром.
По всей видимости, дело шло к третьему разводу брата, хотя он и любил Веронику. Кое-кому казалось, что она бросила Мохаммеда, узнав о болезни. Какая ерунда. По словам Вероники, ей просто надоели причуды мужа, и я согласен, отчасти так и было. Но главной причиной развода стало стремление девушки к независимости. Вероника имела свое мнение по многим вопросам, ей нравилось заниматься музыкой, ездить верхом и играть на сцене: она хотела сделать карьеру, а не быть домохозяйкой. Мохаммед с женой любили друг друга, и сохраняли связь долгое время после развода – эта часть их любви не потускнела со временем, – но брак к тому времени просто изжил себя.
Когда Вероника сказала, что хочет развестись, брат проплакал, наверное, целый час. Мысль о разрыве его пугала, и доводить дело до развода совсем не хотелось, но он знал, что должен уважать желания жены.
Переживал он и об их младшей дочери Хане, которой тогда было только восемь. Хотя брат по-прежнему мог ходить, говорить и вообще обслуживать себя, он то и дело запинался и терял равновесие: это очень пугало маленькую девочку. Она видела, как иногда взгляд у него становится мутным. И чувствовала: что-то не так, но не могла понять, что именно. Успокаивая испуганную дочку, Мохаммед улыбался, целовал ее и говорил: «Обо мне позаботится Аллах». Потом Хана начала спрашивать у окружающих: «Почему папа так разговаривает? Почему?» По-моему, правду ей так никто и не сказал. Все пытались что-то придумать, чтобы она не переживала. Говорили, например: «Да он в детстве упал со скутера. С твоим папой все будет хорошо».
Вероника беспокоилась о том, как дочь воспримет развод родителей, поэтому привела ее на консультацию с психотерапевтом: однако это оказалось слишком жестоким испытанием. На одном из приемов врач, не знавшая о том, что девочке ничего не говорили, спросила Хану: «Как ты относишься к разводу родителей?» Та просто лишилась дара речи. А дома кинулась к матери вся в слезах.
«Я всегда-всегда буду хорошо себя вести, – пообещала Хана. – Только, пожалуйста, оставайтесь вместе. Я буду хорошей девочкой». Вероника объяснила, что она любит папу, просто так случается в жизни. Хана была маленьким, восьмилетним ребенком, и наивно спросила: «Но вы ведь оба любите фруктовый лед, любите смотреть кино. Как ты можешь говорить, что вы совсем разные?» Конечно, дочка не могла этого понять.
Начать официально разводиться Мохаммед и Вероника решили летом 1985 года. Несмотря на трения в их отношениях, я удивился, что они все-таки решили довести дело до конца. За полгода до развода Мохаммед ездил навещать дочерей домой к Веронике – к тому времени они уже жили отдельно. Брат очень тяжело переживал расставание. Он знал, что ничего уже не исправить. После официального развода Мохаммед оставил ей на память часть вещей в своем кабинете. С превеликим трудом брат написал некое подобие дневника, где перечислил все, что они сделали вместе за последний год совместной жизни. Приложил к нему стопку писем, которые писал от руки каждый месяц, с 1983 по 1985 год. В них он просил Веронику дать ему еще один шанс, говорил, как сильно ее любит и раскаивается в совершенных ошибках. Писал о том, что всегда будет молиться за нее, и надеется вновь увидеться с женой на Небесах.
Почему брат не отдал те письма Веронике лично, еще до того, как развод стал неминуем? Вдруг бы это спасло их брак? Я могу только строить предположения. Наверное, Мохаммед чувствовал: Вероника никогда не вернется. В тот период жизни умение прощать было ей не свойственно. Мы же с братом тогда по-новому взглянули на отца, который заводил интрижки с другими женщинами. Мохаммед говорил, что в первый раз увидел это, когда ему было всего четыре. Родители могли развестись еще в нашем детстве, но остались вместе ради нас. Однажды брат, уже взрослый, спросил маму: если бы отец решил уйти, приняла бы она его обратно? И та просто взорвалась: «Нет, никогда, ни за что на свете!» Думаю, во многом поэтому Мохаммед и не пытался что-то сделать: знал, уже слишком поздно. Изменить ничего нельзя, и Вероника его не простит. Все же он оставил ей письма: хотел показать, как сильно ее любит. Но тогда она даже не узнала об их существовании. А когда они попали ей в руки, было уже слишком поздно.
Мохаммед и Вероника не жили вместе с 1985 года, но развод закончился только через год. В том же 1986 году брат съехался с женщиной, которая стала его четвертой и последней женой: они сыграли свадьбу 19 ноября. Лонни Уильямс дружила с Мохаммедом с детства – наши матери были приятельницами и жили по соседству в Луисвилле. С братом они познакомились, когда Лонни было восемь. Поэтому всю его жизнь она была рядом, хоть и не в буквальном смысле, а в начале восьмидесятых, когда состояние Мохаммеда стало совсем тяжелым, Лонни превратилась в сиделку.
Лет 20 назад, когда брат еще продолжал выходить на ринг, он хотел построить тренировочный лагерь рядом с Чикаго. Поэтому купил ферму Берриен Спрингз в Мичигане. Он называл ее «Та самая ферма». За участок в 33 гектара, который тогда принадлежал телохранителю Аль Капоне, брат заплатил около полумиллиона долларов. Соорудил зал прямо между домом и офисом, куда на сборы приезжал и я.
Мохаммед вместе с новой женой переехал в Мичиган. Вскоре он пригласил к себе домой Гэри Смита. Тот писал историю о парнях из окружения брата, о том, чем они занимаются сейчас, но и с самим чемпионом хотел поговорить, пусть в те годы Мохаммед уже не появлялся на светских мероприятиях.
Тогда брат продолжал принимать лекарства, но дрожание становилось все сильнее. Однако он хотел показать, что по-прежнему энергичен и может развлекать гостей. Мохаммеду не терпелось продемонстрировать это человеку, которого он знал довольно давно. Так же, как и несколько лет назад в Лос-Анжелесе, брат попросил его сесть в машину и поехать в боксерский зал, заброшенный и уже почти развалившийся в те годы.
Мохаммед открыл замок и, зайдя внутрь, расстегнул часы. Он начал бить по черной кожаной груше, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, и та дрожала под градом ударов, напоминавших славные дни брата. Он двигался быстро, танцевал, показывал «скольжение Али» и наносил джебы, хоть и давалось ему это не просто. Смит отсчитывал время каждого раунда. В третьем темп Мохаммеда увеличился настолько, что удары по груше зазвучали как гром. При этом брат даже не переоделся в тренировочный костюм, а работал в черных ботинках, черных штанах и черной рубашке. Исполнив на последних секундах раунда молниеносную комбинацию ударов, Мохаммед нашел в себе силы улыбнуться.
Все это заняло примерно час. Потом брат закрыл зал, а когда они возвращались к машине, силы ему изменили. Смит увидел, как друг едва вставляет ключи в дверцу и даже не может повернуть их дрожащими руками. А ведь этот человек на пике своей карьеры уничтожал соперников железными кулаками. Теперь он даже не мог открыть собственную машину. Видеть его нынешнее состояние всем нам было очень тяжело, хотя время от времени в нем мелькали черты прежнего Мохаммеда.
По дороге домой брат вел машину медленно, но припас еще один сюрприз для Смита. В примыкавшем к дому сарае хранились фотографии в рамочках, сделанные во время его карьеры. Они не были аккуратно развешаны по стенам, а просто лежали стопками на полу. Будто кто-то только что въехал в новый дом и еще не до конца разобрал вещи. На фотографиях были запечатлены моменты самых ярких побед брата, но, казалось, до этих снимков никому нет никакого дела. Никто не постарался сохранить их в хорошем состоянии. Мохаммед обнаружил, что все они измазаны птичьим дерьмом. Но даже это не заставило его сказать что-нибудь вроде: «Черт подери, я же знал…» Когда брат увидел помет, то молча поднял голову и посмотрел на балки. А потом он перевернул снимки к стене, один за другим. Мохаммед обожал возвращаться в прошлое, просматривая фильмы и разглядывая старые фотографии. Вместе с гостями или членами семьи, да и со мной тоже, он часто перелистывал фотоальбом, предаваясь прекрасным воспоминаниям.
А сейчас он ходил по пустому сараю, и Смит следовал за ним. Теперь они видели только обратную сторону снимков. Будто в карьере брата одну за другой погасили все лампочки. Мохаммед молчал. Ни слова вроде: «Нужно бы о них позаботиться» или «Черт, как такое могло случиться?». Все происходило, словно в замедленной съемке. Потом брат просто вышел наружу, а гость тихо отправился следом. Птицы испортили все то, что было свидетелем самых счастливых минут жизни Мохаммеда, а он не выказал ни сожаления, ни отчаяния. Брат воспринимал это так: «Ничего не поделаешь. Нужно просто смириться и идти дальше».