Режим дня Мохаммеда практически не менялся с его переезда в лагерь в 1972-м до последнего боя в 1981 году. Обычно брат поднимался на рассвете, часов в пять. И сразу шел на пробежку. Его неизменно сопровождали несколько членов команды, но порой на улицах к ним присоединялись десятки незнакомых людей в спортивных костюмах, чтобы пробежаться рядом с Мохаммедом. Иногда даже дети заставляли себя проснуться в такую рань и потренироваться вместе с чемпионом. «Бои выигрываются и проигрываются на беговой дорожке, – повторял им брат, пока ребята зашнуровывали кроссовки. – Задолго до того, как включаются прожекторы, и ты начинаешь танцевать на ринге».

Раньше всех всегда собирался я. Иногда, очень-очень редко, Мохаммеду не хотелось бегать – я заходил в его комнату и обнаруживал, что брат все еще спит. «Эй, просыпайся, – тормошил я его. – Пора на пробежку. А то проиграешь бой. Нужно тренироваться». Иногда приходилось в буквальном смысле его расталкивать. Тут я ему спуску не давал, знал о потенциале брата и не хотел, чтобы он позволял себе отлынивать.

Бегал Мохаммед обычно в своем любимом облачении: легкий свитер, темные штаны и тяжелые черные армейские берцы. По словам брата, после берцев боксерки на ринге казались совсем легкими, и ноги не уставали, даже если бой затягивался. Мы бегали по оживленному шоссе, а менеджер Джин Килрой и несколько других членов лагеря ехали за нами на машине. Видя невдалеке знак, Мохаммед частенько спринтовал до него, отрываясь от группы, а потом ударял по столбу ладонью и бежал назад. Таким образом, тренировка шла своим чередом, а дети при этом не отставали и не чувствовали себя покинутыми.

После пробежки брат шел в зал и качал пресс. Потом Мохаммеда массажировали на большом столе, стоявшем рядом с огромным настенным зеркалом. В это время брат дремал. После массажа недолго смотрел телевизор и снова, часов в восемь утра, ложился спать. Просыпался в двенадцать, играл с детьми, отдыхал, решал деловые вопросы. В два или в три часа возвращался в зал.

Тренировку он всегда начинал с легких прыжков через скакалку – примерно три подхода. Потом в три подхода бил по груше на растяжках – знаете, такая круглая груша, прикрепленная к полу и потолку. Потом еще три подхода к обычной груше. Чем ближе был поединок, тем меньше Мохаммед ее использовал. Скорость и точное ощущение нужного момента для удара выходили на первый план. Поэтому брат работал преимущественно с грушей на растяжке.

Наконец, он переходил к боям со спарринг-партнерами, которые выглядели довольно грозно. Мохаммеду нравилось спарринговать с разными парнями – например, с теми, кто сильно уступает по весу, можно тренировать скорость. Но когда до поединка оставалось не так много времени, брат приглашал лучших спарринг-партнеров в мире. Среди них были, например, Ларри Холмс и Тим Уизерспун – элитные боксеры, которые в будущем стали чемпионами-тяжеловесами. Холмс вообще провел в лагере четыре года с самого его открытия и превратился в постоянного спарринг-партнера брата.

Сначала Мохаммед боксировал по раунду с каждым, потом, с приближением боя, по два, и, наконец, по три – целью было выдержать все девять напряженных раундов. Чаще всего это были не обычные спарринги. Иногда брат делал акцент не на силе удара, а на своей фирменной скорости. Но даже в таком случае спарринги отнюдь не превращались в легкую прогулку. Порой брат хотел, чтобы партнеры били его как можно сильнее. Если честно, все боксеры в команде Мохаммеда боялись, что брат их уволит, если они не будут выкладываться на ринге по полной. Однако задачи перед парнями стояли довольно неопределенные. Сегодня веди спарринг помягче, а не следующий день – боксируй как в последний раз, если хочешь сохранить работу.

Брат регулярно спарринговал со мной. Скажу начистоту, все признавали, что я был лучшим спарринг-партнером брата. «Рахман, устрой-ка мне настоящую тренировку, а то скоро бой со сложным противником», – говорил он перед спаррингом. И поощрял выкладываться по полной, потому что, по словам брата, именно это выводило его на пик формы перед настоящими поединками. «Наноси удары часто, как только можешь, – просил Мохаммед. – Я буду пытаться их блокировать, но помни, твоя цель – меня поймать». Сделать это непросто, но у меня было преимущество – я ведь знал его стиль и приемы лучше, чем все остальные. С детства, с самой первой тренировки мы боксировали вместе, и я отлично понимал, чего можно ожидать от брата.

Поэтому в ходе спаррингов мне часто удавалось уклоняться от его сумасшедших ударов, нанося при этом свои. И сил я не жалел. Бил, когда брат ждал этого меньше всего, но даже тогда Мохаммед умудрялся их блокировать. Я обрушивал на него удар за ударом, однако брат все равно успевал защищаться. «Отвали, дурак!» – рявкал он. Если перед началом сессии мне было сказано – не жалеть ни себя, ни соперника, то я исполнял свой долг по максимуму.

Никогда не забуду, как однажды достал его ударом правой – таким сильным, что он чуть не упал. Но я не стал раздуваться от гордости, а после жесткого поединка подошел к брату и извинился. «Слушай, знаю, что мы готовимся к бою, но я не хотел бить так сильно, – сказал я ему. – Надеюсь, тебе не очень больно». Я чувствовал себя виноватым. «Рахман, все в порядке, – ответил Мохаммед. – Нужно быть готовым к таким сильным ударам. В этом и смысл. Ты все сделал правильно, даже не думай. Ведь и соперник может ударить так же».

Конечно, подобный стиль ведения спарринг-сессий не всем нравился. Как-то раз на наши тренировки (еще до строительства базы в Дир-Лейке) приехал Кас Д’Амато, будущий наставник Майка Тайсона. Он стоял у ринга и говорил Анджело Данди: «Мохаммед слишком часто позволяет соперникам прижимать его к канатам. А ведь как раз эту привычку он осуждает в других. Али слишком мало двигается, слишком спокойно пропускает удары. Удивительно. Если бы это не повторялось так часто, я бы решил, что он рисуется. В смысле, я понимаю, Мохаммед отчасти действительно рисуется, но уж больно много он тяжелых ударов пропускает – такого я никогда не видел».

В какой-то степени Кас был прав. Я бил не переставая, шел в атаку, и некоторые удары проходили. Но и Мохаммед ведь не показывал в полной мере своей мощи, не добивался точности, не включал скорость, – просто такой теперь была тактика брата. В нужный момент его ударам хватало и силы, и быстроты. Во время спаррингов он, в отличие от большинства боксеров, не старался парировать каждый удар. Брат привык, что ему задают трепку. Я это знал. Как и все члены лагеря.

Анджело попытался объяснить Касу, что цель Мохаммеда – вымотать меня, не нанося ударов. Но Д’Амато отнесся к этому критически, будто такая стратегия задевала его самолюбие. «Нельзя пропускать столько ударов, – повторил он. – Нельзя пропускать их один за другим, штук по 20 за раунд». Кас никак не мог успокоиться. Он просто не понимал поведения Мохаммеда. Ждал, что и на тренировках он будет показывать то же, что в боях. Бандини, секундант брата, попытался было ему растолковать, но своего мнения Д’Амато не изменил. Он даже заявил, что Мохаммед так слабо бьет, потому что спаррингует с братом.

Тем не менее сдерживать напор Мохаммеда на ринге было отнюдь не просто, даже если он, сосредоточившись на отработке защиты, просил тебя его бить. Отправить брата в нокаут – непростая задачка. В те годы спарринги были жестче, чем сейчас, но Мохаммед обычно не вырубал своих партнеров. На тренировках он работал в основном над защитой, поэтому после перехода Мохаммеда в профессионалы о его мягкости к спарринг-партнерам знали все. Брату просто казалось, что незачем устраивать побоище, ведь этих парней он нанял сам для подготовки к поединку. Спарринги же соперников Мохаммеда часто превращались в настоящие бои.

Но Кас был прав: брат действительно за меня переживал. И Анджело Данди тоже. После моего первого поединка по профессионалам в 1964 году Мохаммед сказал, что мне не нужно продолжать карьеру – он обо всем позаботится. Но я не ушел из бокса, поэтому брату пришлось прибегнуть к более активным действиям. В 1972 году в Сан-Диего я проиграл Джеку О’Хэллорану. Оказалось, Мохаммед общался с моим соперником до боя. И попросил О’Хэллорана постараться взять верх. Отправить в нокаут, но не делать из меня котлету. Вот таким странным образом он пытался защитить своего брата. Боялся, что во время какого-нибудь жестокого поединка меня серьезно травмируют, поэтому настаивал на моем уходе с ринга. «Рахман, тебе нужно выйти из игры, – повторил он после проигрыша О’Хэллорану. – Заканчивай с боксом. У меня достаточно денег, хватит на нас обоих». Тогда я прислушался к совету Мохаммеда и больше не выходил на профессиональный ринг. Незадолго до этого репортеры спросили брата обо мне, и вот что он ответил: «Скоро Рахман будет в десятке лучших тяжеловесов мира». Журналистка, конечно, спросила, готов ли брат к бою со мной. «Нет, я не буду биться с братом, – совершенно серьезно ответил Мохаммед. – Я закончу карьеру. Если Рахман будет так хорош, что станет чемпионом, я уйду из спорта – пусть правит он. Моя карьера и так получилась длинной». Но, разумеется, из нас двоих перчатки на гвоздь повесил именно я.

* * *

Что касается Дир-Лейка, то идиллия горного тренировочного лагеря порой нарушалась. Для общей физической подготовки Мохаммед рубил лес, порой по целому дереву за день. Расчищал место перед лагерем. И хотел, чтобы другие следовали его примеру. Скоро члены лагеря – как профессиональные боксеры, так и любители, – начали вырубать деревья. Благодаря такой «каторжной», по словам местных жителей, работе Мохаммед накачал мышцы плечевого пояса и бицепсы, и утверждал, что орудуя топором, развиваешь подвижность позвоночника.

К сожалению, рубка деревьев однажды обернулась неприятностями. Как-то раз большое дерево, которое рубил брат, упало на землю соседа. У Мохаммеда на том участке было около 20 квадратных метров земли, а у соседа – где-то 8. Казалось, этот парень должен первым делом завести дружбу с чемпионом, но он не делал никаких попыток даже перекинуться словом с Мохаммедом или кем-то из лагеря. Сосед просто позвонил в полицию, чтобы брата арестовали. Чего-чего, а уж приезда копов никто из нас не ждал. Мохаммед просто глазам своим не поверил. Он собирался за пару дней изрубить дерево и убрать его с чужой земли, не видя большой проблемы в случившемся. Сосед же настаивал, что Мохаммед нарушил границы частных владений – абсурдное заявление.

Сначала спорили о том, чье это дерево. Полиция провела расследование и пришла к выводу, что это – собственность лагеря. Значит, ствол пересек границу частных владений. Чтобы вы понимали: дерево свалилось в лес, а не на постройки этого парня. Никакого ущерба не нанесло, и все равно этот зловредный тип раздул такой скандал, что дело дошло до местного суда!

Брат, конечно, взял всю вину на себя. В день слушания просто заявил в суде: «Я не буду врать. Я не лжец! Это я срубил дерево, и я за это заплачу!» В итоге суд постановил, что Мохаммед обязан выплатить истцу тысячу долларов. Поверьте, по тем временам это были большие деньги.

Так что сосед, который без конца ухмылялся во время слушания, еще и заработал. Вы, наверное, уже догадались, что тот парень просто был расистом, поэтому и сторонился нас. С момента нашего переезда в лагерь он питал неприязнь к брату – не сомневаюсь, его просто выводило из себя, что теперь на холме живут темнокожие. После того случая отношения, разумеется, не наладились. Ведь лагерь никуда не делся. Не знаю, живет ли этот человек до сих пор в Дир-Лейке. Но надеюсь, свои взгляды он изменил.

Правда, нас та ситуация не очень-то удивила: все-таки Дир-Лейк в то время был довольно глухой провинцией, где жили преимущественно белые. В лицо брату никто расистских оскорблений не бросал, и некоторые соседи нас любили, но расизм в отношении к лагерю чувствовался всегда.

Мне не хочется это вспоминать, но во многих городках рядом с базой в те времена заправляла мафия. И ее члены были отнюдь не в восторге от того, что рядом поселился нахальный темнокожий чемпион мира по боксу. Гангстеры с готовностью начали бы заискивать перед Мохаммедом, если бы верили, что могут получить от него деньги, но брат не собирался позволять себя контролировать никому. Столько людей и организаций пытались сделать это на протяжении его карьеры, что он готов был дать отпор кому угодно.

Кроме нашего цвета кожи местных не устраивал отказ Мохаммеда служить и принятие ислама, после чего брат изменил имя. Хотя все знали, что зовут его теперь Мохаммед Али, нередко недоброжелатели называли брата именем, от которого он отказался, – Кассиус Клей. Брат не скрывал, что ненавидит свое «рабское» имя, и игнорировал тех, кто так его окликал, или отвечал не очень-то вежливым «Чего надо?» – притом что обычно Мохаммед дружелюбно общался с людьми. Некоторые искренне не понимали, зачем менять имя, а других просто раздражало, что рядом живет темнокожий парень, и они делали мелкие пакости в попытке показать, где его место. Уверен, многие с радостью вступили бы в открытый конфликт, как наш сосед. Хоть Мохаммед и умел находить подход к местным бизнесменам, для которых общение с Али было выгодно, брату пришлось приложить немало усилий, чтобы его фирменное очарование подействовало. В семидесятые благодаря статусу брата белые не смели вести себя с ним так, как с любым другим темнокожим. Да и Мохаммед старался не обращать внимания на этих расистов. И все же, несмотря на все попытки интегрироваться в местное сообщество, были люди, которые так и не смирились с нашим присутствием.

Еще один показательный случай – расскажу, чтобы вы лучше понимали настроения того времени, – произошел, когда Мохаммед приехал в Рединг – небольшой городок рядом с Дир-Лейком. Этот город, по последней переписи населения, самый бедный в стране, стал одним из первых в регионе, где туристический бизнес начал развиваться благодаря сети аутлетов. Обычно, стоило Мохаммеду выйти на улицу, как вокруг собирались толпы фанатов, тогда как в Рединге к нему подошли только два-три человека, и то – приезжие. «Рединг – один из немногих городов мира, где жители, встретив меня на улице, не попросят автограф, – как-то раз сказал брат Джорджу Диллману, уроженцу Рединга. – Никому здесь от меня ничего не нужно». На Мохаммеда, самого известного человека в мире, все глазели, но к нему никто не подходил. Рединг был как город-призрак из какого-нибудь вестерна, куда случайно заглянул заезжий ковбой. Брат, привыкший запросто болтать с первым встречным, чувствовал себя неуютно, когда люди намеренно его сторонились. Хотя каждый знал, что Мохаммед – чемпион мира и теперь живет в этом районе. Те впечатления надолго остались с братом.

Отвечал ли Мохаммед враждебностью на враждебность? Хочется думать, что он был выше этого. Конечно, многим белым брат казался подстрекателем. Он ведь не только темнокожий, но и мусульманин, а это еще больше углубляло противоречия. Время от времени брат действительно называл белых «дьяволами»: все-таки он был членом организации, где проблемы расизма воспринимались особенно остро.

Когда Диллмана впервые пригласили в лагерь, брат даже отдельно объяснил ему, как нужно обращаться к темнокожим ребятам:

– На базе ты часто будешь слышать слово на букву «н», – заявил брат. – Темнокожие называют так друг друга, но тебе произносить его нельзя! От белого слово на букву «н» воспринимается иначе.

Тогда Диллман решился спросить Мохаммеда о его взглядах:

– Ты ненавидишь белых?

– Нет, – ответил брат. – С чего бы мне их ненавидеть? Парень, который вытащил меня из гетто и сделал боксером, – белый полицейский. Мой тренер, Анджело Данди, с чьей помощью я прославился, – белый. Среди моих друзей очень много белых, которые мне помогают. Берни Поллак, который помог мне построить этот зал, – белый. Ты тоже белый и при этом – мой друг. Я знаю, что в лагере кое-кто из парней недолюбливает белых, но я не такой.

Как брат, я нередко видел, сколько подлостей делают люди Мохаммеду. И вставал на его защиту, а некоторые ошибочно воспринимали это как расизм. Им казалось, что я уважаю только темнокожих. Но я ничего не имел против белых – просто не мог забыть, как часто нас унижали из-за цвета кожи. Так что мое маленькое «возмездие» состояло в том, что я не доверял ни одному белому. Хотя исключения были – про некоторых людей я точно знал, что к нам, темнокожим, у них нет ни плохих чувств в душе, ни дурных мыслей в голове. Но все равно в те годы я с огромной осторожностью относился ко всем в окружении брата. И не собирался нравиться каждому, строя из себя хорошего парня. Мохаммед хотел искоренить расизм любой ценой, но я не торопился подставлять вторую щеку. «Хоть многое и изменилось, они все равно нас ненавидят, – говорил я. – Для них мы по-прежнему “ниггеры”».

* * *

Разумеется, среди фанатов брата были белые, которые приезжали в Дир-Лейк, чтобы с ним познакомиться. В лагере постоянно жили известные актеры и другие звезды – они хотели потренироваться, развлечься или отдохнуть на природе. Кто-то на базе даже составлял список приезжавших знаменитостей, так что я с уверенностью могу сказать: в Дир-Лейке побывало больше сотни музыкантов и звезд кино. Сэмми Дэвис и Сэмми Дэвис-младший, соул-группа The Delfonics, Нэнси Уилсон, Элвис Пресли (брат был его фанатом в юности), Фрэнк Синатра, группа The Jackson 5, Том Джонс и Ричард Харрис, а также тьма известных боксеров, которые приходили в качестве зрителей на спарринги или смотрели, как мы рубим лес. Некоторые приезжали с собственной командой и держались группой, но нередко можно было наткнуться на какую-нибудь мировую знаменитость, которая спала в домике Мохаммеда, пока внизу толпились члены лагеря. Фантастика какая-то. Ко всем относились одинаково – и к звездам, и к простым людям.

Постепенно Дир-Лейк превратился в настоящую Мекку для боксеров. Брату всегда нравилось, что перспективные ребята и уже состоявшиеся звезды наводняют лагерь. На вершине холма соорудили площадку, где можно было развести костер, – оттуда открывался прекрасный вид на равнину. Брат вместе с гостями-боксерами устраивался там и разжигал огонь. Все расслабленно болтали о боксе, а Мохаммед вдруг вскакивал и начинал танцевать, показывая свою потрясающую скорость. «Как бы ты вел бой против него? – спрашивал он какого-нибудь боксера, показывая на другого. – А что бы ты сделал против этого парня?» – обращался к другому. То же самое брат проделывал с собравшимися фанатами, большая часть которых никогда не надевала перчаток. Спрашивал, что бы они сделали в бою против него. В этих беседах Мохаммед словно бросал вызов, но в шутку. А вечером брат неизменно звонил в колокол, висевший у огня, подавал сигнал «отбой». Как-то раз сынишка Диллмана Аллен спросил:

– Зачем ты звонишь в колокол?

– Чтобы дать сигнал к началу тренировок, – ответил брат.

– А вечером зачем? – не унимался любопытный мальчишка.

– Чтобы все в лагере услышали, что я иду спать, – сказал Мохаммед. – А тот, кто будет шуметь, станет моим первым спарринг-партнером на следующий день.

* * *

Хотя сигнал отбоя все уважали, в лагере не обходилось без проблем. В принципе мы понимали, что нужно работать слаженно, как настоящая команда. Но не зря говорят – пока не поживешь с человеком, не узнаешь его по-настоящему. За эти годы в Дир-Лейке случались и конфликты.

Например, Бандини Брауну порой удавалось незаметно выскользнуть за ворота базы. Тогда он шел в бар и напивался. Бандини был секундантом Мохаммеда, важнейшим членом нашей команды, и брат ему очень доверял. На самом деле, именно благодаря Брауну Мохаммед выиграл некоторые бои: секундант заставлял его выкладываться на все сто – как на тренировке, так и на ринге. Коронным трюком Бандини было убедить брата, что он проигрывает, тогда как на самом деле Мохаммед уверенно вел бой. Секундант говорил, что судьи признают его соперника победителем, если брат не выиграет следующие два раунда. «Как все идет?» – спрашивал Мохаммед секунданта. «Ты проиграл первые три раунда, так что начни уже работать по-настоящему, хватит валять дурака!» – кричал ему хитрюга Бандини. Такую же тактику использовали и другие секунданты, но никому не удавалось врать настолько правдоподобно, как Брауну. Брат приходил в ярость от мысли, что может проиграть, и в следующих раундах задавал жару несчастному сопернику. Мне кажется, не будь Бандини в команде, брат не одержал бы столько побед.

Так вот, живя в Нью-Йорке, Бандини чуть ли не каждый вечер наведывался в клуб, которых в Вест-Сайде немало. При этом Браун мог всю ночь отрываться, а наутро, как ни в чем не бывало, выйти на тренировку. Один парень из нашей команды, Леон Гаст, который подружился с Бандини и жил с ним по соседству (потом он будет заезжать в Дир-Лейк), несколько раз заглядывал в клуб и спрашивал бармена, не видел ли тот Бандини. «Нет, – отвечал парень. – Его тут не было. Но если увидишь этого козла, скажи, что здесь его не ждут». Бандини часто вляпывался в неприятности, потому что переставал контролировать себя после первого же бокала, да и был не прочь побаловаться наркотиками. Кокаин тогда пробовали многие, а называли его «молоко». И Бандини не устоял перед искушением.

Мохаммеда очень расстраивала любовь друга к бутылке. Брат пытался объяснить, что алкоголь плохо влияет на здоровье и может сгубить человека. Читал Бандини нотации, тщетно надеясь, что тот одумается, но слова влетали в одно ухо парня и тут же вылетали в другое. Не задерживаясь в голове. Так что из-за выпивки Мохаммед и Бандини ругались частенько. Но всегда быстро мирились.

Порой случались даже потасовки. Самая памятная началась как-то раз в среду вечером, когда Мохаммед отправился на пресс-конференцию в Филадельфию. Там было много журналистов, а брат прихватил с собой троих спарринг-партнеров, в том числе Алонзо Джонсона – тогдашнего претендента на звание чемпиона мира в полутяжелом весе. Когда Мохаммед перешел в профессионалы, он боксировал с Джонсоном в родном Луисвилле на глазах 6000 фанатов. Бой состоялся 22 июля 1961 года, его показывали по телевизору, и Мохаммед победил более опытного соперника единогласным решением судей после десятого раунда. Теперь Джонсон стал спарринг-партнером брата. Мохаммед часто помогал профессиональным боксерам, которым нужны были деньги: брал в свою команду и платил зарплату. Два других парня тоже были известными боксерами, может, не уровня Джонсона, но достаточно мастеровитыми, чтобы бой с ними не стал легкой прогулкой ни для кого из соперников.

На той пресс-конференции Мохаммеду предстояло спарринговать по три раунда с каждым – то есть провести всего девять раундов. Такие поединки для раскрутки главного боя брат умел сделать очень яркими – он знал, какие приемы использовать, чтобы зрители не могли оторвать глаз. Время от времени Мохаммед пускал прессу на свои тренировки, чтобы журналисты не забывали, насколько он мощный и быстрый.

В то время Мохаммед иногда тренировался с Джорджем Диллманом. И на следующее утро, после спарринг-сессии, они должны были отправиться на пробежку, а потом поработать в зале. Но брат позвонил и предупредил, что не пойдет бегать в пять утра, потому что накануне вечером выйдет на ринг. Это будет обычный спарринг, объяснил брат, но все равно ему нужно время на отдых.

На следующий день Диллман приехал в лагерь с женой. И столкнулся с Бандини на входе в зал. Обычно они просто здоровались, но тут Браун преградил им путь.

– Лучше вам туда не заходить, – предупредил секундант.

– Почему это? – спросил обескураженный Диллман.

– Мохаммед рвет и мечет! – ответил Бандини, сам едва сдерживая ярость. Он весь прямо так и кипел.

– Что?! – не понял Джордж.

– Я первый раз вижу его таким, – сказал Бандини. – Первый раз в жизни, первый раз за все время, что мы знакомы. Никогда его таким не видел! Мохаммед вне себя! Он проиграл.

– Но что случилось? – удивился Диллман.

– Он собирается сейчас выйти на ринг, – ответил Бандини.

– В смысле поработать в зале?

– О да, поработать! – хмыкнул Браун. – Еще как поработать. И лучше не попадаться ему на глаза. Шли бы вы домой, а то Мохаммед не на шутку разошелся.

Диллман стал расспрашивать Бандини и выяснил, что накануне вечером на пресс-конференции те три спарринг-партнера пытались отправить Мохаммеда в нокаут.

На самом деле, непонятно, из-за чего случился весь сыр-бор. Конечно, журналистов было много, и члены команды не хотели ударить в грязь лицом. Зачинщиком, вероятно, оказался Алонзо Джонсон, больше других стремившийся отделать Мохаммеда на глазах у зрителей. Как я потом узнал, брат оказался зажат в углу, и ему пришлось отчаянно выбираться, прежде чем он смог нанести ответный удар. Все трое били Мохаммеда слишком сильно, просто лупили, и шоу превратилось в настоящий бой. Цель этого спарринга состояла в том, чтобы разрекламировать предстоящий поединок, дать несколько ярких интервью и попозировать перед фотографами. Подобных мероприятий в карьере Мохаммеда уже было много, но такого отношения собственной команды – людей, которым он давал кров и платил зарплату, которых уважал, – брат никак не ожидал. Лучше Бандини и не скажешь:

– Знаешь, Джордж, спарринг-партнеры не должны забывать, кто здесь главный.

– И что теперь будет? – спросил Диллман.

– Мохаммед собирается надрать задницы всем троим, – ответил Бандини, который не мог удержаться от театральности даже в таких обстоятельствах. – Парням сказали быть здесь в полдень. Они выйдут на ринг. Посмотрим, что будет дальше.

Сначала Бандини настойчиво пытался отговорить Диллмана с женой от того, чтобы идти в зал. Знал, что всех троих бедолаг ждет нешуточная трепка. Но спустя несколько минут передумал и пропустил. Попросил только молчать.

– Просто сядьте где-нибудь сзади, – сказал он. Спокойно начинавшийся день принес неожиданные сюрпризы.

Диллман с женой зашли внутрь и, увидев нескольких других зрителей, сели подальше – не хотели привлекать внимание. Уж я-то знаю, в такие минуты приближение грозы ощущалось в воздухе, а людей, которые никогда не видели брата, ослепленного гневом, ждали неприятные открытия. Скоро из раздевалки появился Мохаммед и направился к рингу. Сразу бросалось в глаза, что он вне себя. Щеки горят, глаза мечут молнии – таким брата редко увидишь. Я знаю, от такого взгляда даже у самых крутых парней трясутся поджилки. На пресс-конференции Мохаммед смог сохранить самообладание. Каким-то образом удержал себя в руках. Но теперь не скрывал ярости.

Когда парни зашли в зал, воцарилась гробовая тишина. Боксеры надевали перчатки, и Бандини подошел, чтобы помочь брату обмотать руки бинтами. Потом Мохаммед вышел на ринг и начал двигаться, как всегда пританцовывая. Трое провинившихся молча стояли рядом. Когда брат собрался говорить, зрители сова притихли. Он повернулся к парням и грозно рявкнул: «Сначала я разберусь с тобой! А потом – твоя очередь! А ты, мистер “Великий боксер”, будешь последним! Вчера вы возомнили себя очень крутыми! А сегодня? Давайте же, попробуйте меня победить. Хочу, чтобы вы показали всю свою мощь. Хочу посмотреть, на что вы способны. Сейчас увидим, чего вы стоите на самом деле. А ты, мистер “Великий боксер”, защищай свою жалкую жизнь!» Брат подготовил парням адское испытание. Только провидение могло их спасти. На этот раз Мохаммед не собирался устраивать шоу для фанатов. Он был предельно серьезен.

Брат пошел в угол, засунул капу. На ринг вышел первый боксер. Мохаммед на секунду задумался, а потом сказал: «Да, лучше наденьте-ка шлемы, ребятки». Бандини спросил, не нужен ли шлем брату. «Нет, – ответил Мохаммед. – Я хочу посмотреть, на что они способны!»

Порой, когда горячая голова заставляет тебя вступить в драку, лучше сдержаться и отойти, чтобы не получить хорошей трепки. Но эти парни сами виноваты. Пути назад не было. Они знали, наказание неизбежно. И могли только набраться терпения и ждать своей участи.

Начался первый поединок. Брат кинулся на соперника, задавая ему жару. Тот пытался ударить в ответ, уйти в защиту, бил изо всех сил. Нет, это был не спарринг – бойня, в лучшем случае. Мохаммед отразил все атаки, яростно работая кулаками, не давал спуску и три раунда раз за разом отправлял парня в нокдаун. Потом настала очередь следующего. И ему досталось – он получил такой удар, что упал на одно колено. Но стоило ему подняться, как Мохаммед снова отправил его в нокдаун. У бедняги не было шансов, брат его просто избивал. Все читалось на лицах зрителей: это была война.

Наконец пришла очередь зачинщика, Алонзо Джонсона. «Давай, покажи, на что способен!» – рявкнул на него Мохаммед. Зрители ждали, что все закончится техническим нокаутом. Джонсон был хорошим боксером. Пытался нанести ответные удары, тщетно надеясь сдержать напор Мохаммеда. Но все усилия были впустую: брат легко разбивал его защиту, делая из Джонсона котлету. Прижимал к канатам и бил по голове, как грушу, а у того уже не было сил защищаться. Наконец он упал на оба колена, и брат хотел ударить его снова, однако зрители закричали: «Остановись! Хватит, хватит!» Бандини запрыгнул на ринг, встал между боксерами и заорал: «Перестань, ты же забьешь его до смерти!» Джонсону так досталось, что он даже не мог встать. Всем было не по себе видеть, какое жестокое унижение он испытывает. В зале повисла тяжелая, напряженная тишина.

Мохаммед вернулся в угол. Ему помогли размотать бинты. Он бросил перчатки на пол и ушел в раздевалку. Избитые соперники с чьей-то помощью тоже вышли из зала. Диллман так и не понял, видел ли его Мохаммед. Во всяком случае, в тот момент – точно нет.

Мало кто знал, что в раздевалке брата висело полупрозрачное зеркало. То есть он мог смотреть наружу, но сам оставался невидимым: такие штуки есть в полицейских участках, используются для опознания. Об этом зеркале не знал даже Диллман. Мохаммед же видел, что обладатель черного пояса по карате и его жена сидят с таким видом, будто им на голову вылили ушат холодной воды. Он открыл дверь и вышел. «Ну, что думаешь? – снисходительно спросил брат Диллмана. – Надрал я им задницу или нет?» Но Джорджу нечего было ответить.

Меня в тот день в зале не было. Если бы я знал, что эти три спарринг-партнера так поступили с братом, то предложил бы другой вариант. Я бы сказал Мохаммеду: «Слушай, они нам больше не нужны. Давай просто выгоним их из лагеря». Вот такой я человек. Я бы не предлагал Мохаммеду устраивать тот поединок, однако, если бы мне показалось, что парни действительно хотели нанести брату травму, им пришлось бы иметь дело со мной – и я бы побил их, на ринге или так. В подобных случаях я не раздумываю. Тут же надеру задницу кому следует. Так что эти парни точно бы получили свое. Я бы сказал каждому из них: «Ты хотел избить моего брата? Сейчас мы выйдем на ринг, и я живого места на тебе не оставлю!» В общем, Мохаммед поступил более милосердно, проучил их в своем стиле. И они на своей шкуре испытали то, что хотели сделать сами. Брат оставил их в лагере и каждому продолжал платить зарплату, чтобы они могли кормить свои семьи. И дал возможность Диллману, его жене и всем собравшимся увидеть пример по-настоящему жесткого бокса.