Манзы замерли. Тот, что сидел на вторых санях, медленно вынул руку из-под рогожи и поднял ладони. Его сосед откинулся от спинки. Старший торговец перевел взгляд с моего револьвера на винчестер Семена и быстро заговорил по-китайски. Из сбивчивой речи я разобрал лишь несколько слов, но смысл и без толмача был ясен: оружия у них нет, человек хотел достать товар.

— Какой еще товар? — спросил я уже по-русски.

— Патрон. Для твоя ружье. Мы такое ружье там видеть, — он махнул на восток, в сторону китайского берега. — Моя человек хотел патрон показать. Потом испугался.

— Хунхузов с таким товаром не боитесь, а двух казаков испугались? — Семен чуть отвел винчестер, но не опустил. — Сразу сказать нельзя было?

Старший развел руками.

Я велел всем не двигаться и махнул тому, кто собирался показать боеприпасы. Китаец спустился с саней, откинул рогожу на заднем борту и достал деревянный ящичек. Из него вынул плотную пачку в бурой бумаге.

На бумаге стоял английский штамп. Внутри ровными рядами лежали десять патронов к моему «Ли-Метфорду».

— Еще есть?

Торговец расплылся в улыбке и показал растопыренные пальцы обеих рук. Десять пачек. Сто патронов.

Я вынул один. Латунная гильза с закраиной и бутылочным скатом, круглоголовая пуля в светлой оболочке. Такие же я покупал во Владивостоке. Капсюль чистый, зелени на гильзе нет.

Семен покрутил патрон в пальцах и вернул.

— Почем отдаешь?

— Пятнадцать копейка один. Сто патрон, пятнадцать рубля.

Во Владивостоке лавочник драл по двенадцать копеек и уверял, что дешевле во всем городе не сыщешь. Здесь с меня хотели на три рубля больше. Однако до Владивостока не один день пути, а когда снова попадется целая сотня английских патронов, одному Богу известно.

Я достал из ранца кошель. После свадьбы, поездки и покупок в нем оставалось чуть больше трех рублей. Остальное прибрала Саша. У Семена, судя по его лицу, денег было не густо. На двадцать патронов мы еще наскребем, о сотне можно забыть.

Старший заметил наш перегляд.

— Вы откуда идти?

— Из Лончаково.

— О! Мы Лончаково тоже идти. Сначала этот гасян, потом другой. Десять день, может, двенадцать. Деньги сейчас нет, ничего. Патрон брать сейчас, потом платить.

— Сколько потом?

— Восемнадцать рубля. Бумага писать. Когда мы Лончаково прийти, платить. Если еще потом, каждый день немного больше.

Говорил он спокойно, даже доброжелательно, будто предлагал укрыться от мороза в теплом доме. Денег сейчас нет, ничего страшного. Бери патроны, муку, чай, ситец. Отдашь, когда сможешь. Не успеешь к сроку, цена немного подрастет. Потом еще. А там уже можно забрать промысловую речку, отправить мужчину отрабатывать долг или взять ребенка в услужение.

Вот она, та самая долговая кабала, о которой говорил Пасса.

Семен тоже все понял. Наклонился ко мне и негромко сказал, чтобы китаец слышал:

— Андрюх, может, шлепнем их здесь? Тогда и долгов никаких.

Я покосился на него и подмигнул.

— А что, давай.

Китаец сразу заерзал.

— Не надо шлепать. Можно по-другому договориться.

Рыжий шагнул к торговцу и ткнул пальцем в пачку.

— Ты нас за кого принял? Мы цену спросили, а ты уже долговую петлю примеряешь. Ростовщичеством тут удумал промышлять? Восемнадцать рублей ему, да еще каждый день сверху!

Китаец попятился к саням, заговорил о честной торговле, дальней дороге и большой редкости такого товара. Чем громче говорил Семен, тем хуже старший понимал по-русски.

— Хватит, — остановил я Рыжего и повернулся к купцу. — Бумаги не будет. Еще раз услышу, что ты товар в рост даешь и людей в долги загоняешь, разговаривать станем в Лончаково вместе с атаманом. Он все по правде выяснит, только такой торг тебе точно не понравится.

Упоминание станичного правления подействовало. Старший оглянулся на своих, быстро переговорил с ними и поднял ладони.

— Хорошо. Бумага не надо. Патрон сейчас брать, деньги потом в Лончаково. Цена остаться, пятнадцать рубля. Не больше.

— А за то, что ты нам нервы трепал? — Семен поднял бровь.

Китаец прикрыл глаза. Похоже, уже пожалел, что вообще показал ящик.

Саша, молча стоявшая возле своей кобылы, теперь подошла к саням, отодвинула край рогожи и кивнула на замеченные раньше рулоны.

— Ситца сколько у вас?

Торговец не сразу понял, какое отношение ткань имеет к английским патронам, но велел товарищу показать товар. На снег легли три отреза ситца: темно-синий с мелким белым цветком, светлый в красную веточку и полосатый. Следом появились бязь, несколько мотков тесьмы, катушки белых и черных ниток, иглы, пуговицы и крючки.

Саша осматривала все неторопливо. Потерла ткань между пальцами, проверила краску на сгибе, пересчитала катушки.

— Заберу весь синий ситец, светлый и половину полосатого, но по козловской цене. Еще нитки, иглы, крючки и две связки пуговиц. Патроны пойдут по одиннадцать копеек.

Китаец даже задохнулся.

— Нет! Одиннадцать нельзя. Я сам дороже брать.

— Тогда вези дальше. Только когда ты еще столько ткани разом продашь? В гасянах, может, кто и возьмет по аршину, а весь отрез у тебя никто не купит.

— Двенадцать патрон.

— Одиннадцать. Зато через десять дней получишь деньги за все и сразу. А впредь, когда пойдешь через Лончаково, сперва показывай ткань мне. Добрый товар по козловской цене возьму. Но никаких расписок и товара в рост. Придешь, рассчитаемся возле правления, чин по чину.

Я покосился на Сашу. Она едва заметно кивнула. Значит, уже прикинула, сколько придется взять из домашней коробки и что останется на хозяйство.

Старший позвал двоих товарищей, и они отошли к первым саням. Советовались долго, махали руками и оглядывались в нашу сторону. Семен проводил их взглядом, потом посмотрел на меня.

— Андрюха, мы на этой ярмарке, выходит, совсем лишние.

— Да уж, я и сам не ожидал.

Саша сделала вид, что не слышит.

Манзы наконец вернулись. Старший еще раз переспросил, действительно ли в Лончаково получит все деньги сразу, и протянул Саше руку.

— Хорошо. Одиннадцать. Ткань цена как в Козловской. Потом еще привезем. Как говорят: курица по зернышку клюет, а весь двор в навозе, — рассмеялся он во весь щербатый рот.

— Это, видно, у вас так говорят, — ответила Саша. — У нас иначе: с ручейка река, а копейка рубль бережет.

— Так тоже хорошо. Большая река будет, сработаемся, казачка.

Десять пачек патронов я уложил в ранец. Ткань и швейную мелочь Саша связала в узел и приторочила к седлу. Купец несколько раз повторил, что будет в Лончаково через десять или двенадцать дней. Я сказал, что ему надо показаться у Овсянникова и велел по приезде сразу явиться в правление.

На том и разъехались. Манзы продолжили путь к гасяну, а мы двинулись домой.

Некоторое время слышался только стук копыт. Потом Семен не выдержал:

— Андрюха, ты с каких пор по-китайски команды раздаешь?

Саша ехала впереди. Она придержала кобылу и поравнялась со мной.

— Я тоже спросить хотела. Ты заговорил, и они сразу послушались.

— Фразу запомнил еще в плену. Когда нас с Илькой брали хунхузы, они кричали то же самое. Потом Илька объяснил.

— И что она значит?

— Не двигаться, руки поднять и держать на виду. Вот и все мое знание.

— Угу-угу, — недоверчиво кивнул Семен. — Надо будет и мне запомнить. Научи-ка. А то я уже шмальнуть хотел. Хорошо, погодил: вон каким добром разжились.

В Лончаково въехали за полночь. Караульный осмотрел нас при свете фонаря и сделал отметку в журнале. С Семеном договорились встретиться утром у правления и разошлись.

Дома на стол легли десять пачек английских патронов, купленные ткани и швейная мелочь. Саша тут же развернула синий ситец, а я снова принялся проверять боеприпасы.

— Хорошо мы в гасян сходили, — заметила она.

Саша начала складывать ситец, потом остановилась и посмотрела на винтовку у стены.

— Андрей, если ночью тревогу подымут, что тебе первым подавать?

Я не сразу понял вопрос.

— Винтовку, надо думать. Только подавать ничего не надо, сам справлюсь.

— Винтовка у стены стоит. Патронташ в сундуке, револьвер с поясом ты бросил на лавке. Пока собираться станешь, тревогу уже и отменят.

Я вздохнул. Она была права. До свадьбы вся моя справа лежала у крестного в одном углу. Теперь у меня были свой дом и хозяйка. За порядком Саша следила не хуже иного урядника.

Я выбрал место для оружия и всего, что требовалось при срочном выходе. Еще бы небольшой шкаф сработать, чтобы все было под рукой. Что-то подобное вертелось в голове, видно, из памяти Добрецова.

Пока же повесил на крюк патронташ, портупею с шашкой и пояс с кобурой. Рядом поставил винтовку и ранец, подготовленный на случай срочного выхода. В нем постоянно должны были лежать фляга, огниво, запасная рубаха, сухие портянки и еда на пару дней.

Сначала хотел придвинуть ближе сундук, но Саша воспротивилась.

— Ну куда, Андрей? Ты же ночью сам об него убьешься. Гляди, какой он здоровый. Тут что-то поменьше надо!

— А куда его?

— Вот сюда, от двери два шага, и проход свободный останется.

Она оказалась права. Перестановки закончили уже под утро. Теперь стоило вскочить с постели, и все нужное было под рукой. Получился настоящий домашний цейхгауз. Оставалось сработать шкаф как-нибудь.

Перед тем как лечь, Саша достала коробку с деньгами. В один сверток она отсчитала деньги за патроны, в другой — за ткань и швейную мелочь.

— Это не трогаем, — распорядилась она. — Манзы придут, рассчитаемся сразу, как обещали.

— Добре. — Я улыбнулся и поцеловал молодую жену. Мне нравилось, как Саша обустраивала наш дом и следила за порядком.

Поспать удалось недолго. Утром я явился к Овсянникову. На лавке у окна сидел Денис Иванович Огородник и изучал какие-то документы. Семен уже устроился напротив атамана, грел ладони о кружку и рассказывал, как Саша в одиночку разорила пятерых китайских купцов.

Глеб Маркелович выслушал и мой доклад. Я пересказал разговор с Пассой о новых пьо и долгах, потом выложил на стол английский патрон и поведал о ночном торге на дороге.

— Значит, старик объяснил тебе все на словах, а на обратном пути вы сами убедились в расторопности китайских купцов, — заметил Огородник. — Уж сколько мы их за долговые расписки гоняли. Одни вроде себе на ус намотают, а следом другие приходят.

Овсянников достал ответ из Козловской по делу Даги и Тонги. Эпов не принял сторону ни одного из них. Пьо у Даги не изымали. Если род хотел считать его старшим по своему обычаю, российская власть вмешиваться не собиралась. Однако перед Лончаковским станичным правлением за семь дворов по-прежнему отвечал Тонга.

Собирать на русском берегу ясак для отправки в Саньсин запрещалось. Долги двух семей надлежало точно переписать, а рассчитываться пушниной они могли лишь добровольно. Ни купцу, ни Даги не дозволялось передавать манзам промысловые земли без согласования с окружным начальством. О каждом новом гасянде, прибывшем со свежим пьо, следовало докладывать отдельно.

— Выходит, победителя в том споре нет? — спросил Семен.

— А нам он и не нужен, — ответил Овсянников. — Кто у них внутри рода старший, пусть сами решают. Но власть Саньсина на нашем берегу кончилась в шестидесятом году. Пора бы всем это усвоить.

С улицы донесся скрип полозьев. У правления остановился небольшой крытый возок. Сопровождавший его казак спрыгнул на снег и помог выбраться пассажиру. Незнакомцу было лет двадцать восемь-тридцать на вид. Темный тулуп сидел на нем мешковато, под мышкой он держал кожаную папку. Из саней уже вытаскивали дорожный чемодан, длинный сверток и небольшой ящик.

— Это еще кто? — пробормотал Овсянников, выходя на крыльцо.

Незнакомец снял шапку, назвался Иваном Викторовичем Зыбко и передал бумагу атаману. Глеб Маркелович прочел первые строки, потом перечитал медленнее. Лицо его вдруг разгладилось.

— Ну наконец-то!

Такого довольного атамана я давно не видел.

Оказалось, в Лончаково дозволили открыть школу, а Иван Викторович прибыл учителем. Мало того на первое время на обзаведение выделили денег из войсковой казны. В будущем станице надо выделить участок для ловли на Уссури, и вся рыба на нем пойманная должна идти на продажу, чтобы обеспечить содержание школы, если не будет хватать, то уже прийдется сбрасываться обществу. Прошение отправили несколько лет назад, но дело никак не решалось: то станицу считали слишком малой, то денег не находилось, то не было учителей. Теперь, после образования отдельного Уссурийского войска, заново разбирали штаты и нужды станиц. Добрались и до нашего прошения.

— Кто мог, отдавал мальчишек в Венюково или Козловскую, — объяснил учителю Овсянников, пока Огородник читал бумагу. — Но это же от дома оторвать, поселить у родни или на постое. Возвращаются только на лето. Морока одна!

— Так я сам давным-давно прошение об этом отправлял, и не один раз, — добавил Денис Иванович. — Думал, под сукном и сгниет.

Зыбко, утомленный дорогой, только кивал и с интересом оглядывал станицу.

Своего здания для школы у нас не было. До лета Ивана Викторовича поселили в одной из комнат гостевого дома, а занятия решили проводить в большой горнице. Учитель осмотрел ее в тот же день.

— Тем, чьи дети нынче учатся в других станицах, сообщим, — сказал атаман. — Думаю, домой их вернут с большой радостью.

В горнице поставили длинные столы, вдоль них лавки. Из кладовой принесли ящик книг, оставленный Урсати именно для будущей школы. Небольшую грифельную доску Зыбко привез с собой. Ее повесили на стену у печи.

— До лета, думаю, перебьемся, — сказал Овсянников. — А на сходе решим, где школу ставить, и сразу с домом для учителя, чтобы потом опять углы не искать.

Иван Викторович попросил составить список детей, независимо от возраста. Набралось двадцать четыре ученика от семи до четырнадцати лет, среди них шесть девочек.

На классы детей пока не делили. Девочек решили посадить за отдельные столы. Через два дня учитель собирался проверить, кто читает, кто умеет писать и считать, а кто знает только буквы, после чего разделить учеников по отделениям.

В список попали и Кирька с Оськой. Меня атаман приставил помогать учителю в первые дни, поэтому, когда мальчишки явились разузнать про проверку, я был рядом.

— А если я уже считать умею?

Учитель посмотрел на Кирьку поверх очков.

— Вот и проверим, насколько.

— Так почитай до сотни и умею.

— А если сорок семь от восьмидесяти трех отнять?

Кирька нахмурился и принялся загибать пальцы.

— Пальцев тебе явно не хватит, — улыбнулся учитель. — Ничего, освоишь. Тут не спешка нужна, Кирилл, а усердие.

Закон Божий во время своих приездов должен был вести отец Филарет. Детям предстояли чтение, чистописание, русский язык, арифметика и церковнославянское чтение. Услышав про последнее, Оська тяжело вздохнул и что-то пробубнил под нос.

На первую проверку пришли и мы с крестным. Детей усадили за длинные столы, каждому дали лист или грифельную доску. Иван Викторович вызывал их по одному: просил прочесть несколько строк, написать свое имя, сложить или вычесть простые числа.

Кирька все-таки вычел сорок семь из восьмидесяти трех, правда, для этого исчертил половину доски палочками. Оська спотыкался на церковнославянских словах, зато легко решил задачу: сколько досок потребуется на три одинаковые лодки, если на каждую уходит двадцать шесть досок и еще половина доски.

Учитель никого не высмеивал и не ставил старших выше младших. К концу дня он разделил детей на три отделения: начинающих, читающих и тех, кому уже можно было давать задачи посложнее.

Вечером Иван Викторович еще долго переставлял лавки. Для занятий требовались полки, чернильницы и хотя бы две настоящие парты, но начинать он собирался с того, что имелось.

Следующие дни прошли спокойно. По утрам мы занимались конной подготовкой. Саша почти все свободное время шила, а я после службы помогал по дому. Луна нарастала, и об уговоре с Пассой я не забывал.

Теперь возле гостевого дома собирались не только приезжие, но и казачата с дощечками и тетрадями под мышкой. По площади часто разносились детский смех и чтение хором.

Открытие школы стало для Лончаково большим событием. Все понимали: к семнадцати годам, когда малолеток пишут в приготовительный разряд, он должен уметь читать и считать.

Через четыре дня в станицу вошел книжный обоз: три подводы под парусиновыми верхами. Везли книги, старые и свежие газеты, календари, лубки, тетради, бумагу, чернила, перья, прописи и дешевые книжонки в пестрых обложках. Овсянников разрешил торговцам разложить товар в большой горнице гостевого дома после занятий.

Иван Викторович оказался возле ящиков раньше всех. Атаман выделил из станичной кассы небольшую сумму, и учитель взял пять экземпляров «Родного слова» Ушинского, несколько прописей, два арифметических задачника, стопку бумаги, перья и грифельные доски.

— Мне десять книг не надо, — объяснял он торговцу. — Пять дадите, дети по двое смотреть будут. Остальное лучше на бумагу оставлю.

В одном из нижних ящиков я нашел два потертых тома большого формата. На корешках значилось: «Н. П. Михайлов. Фортификация. Курс военных училищ». Издание второе, восемьдесят шестого года. Во втором томе лежал атлас чертежей: профили укреплений, ходы сообщения, полевые позиции, размеры рвов и насыпей.

— Книга для офицеров, — предупредил продавец. — С атласом она, потому и дорогая.

Я продолжал листать. Благодаря памяти Добрецова я немного знал, как будут выглядеть подготовленные оборонительные позиции через сто с лишним лет. Но прежде, чем что-то менять здесь, следовало разобраться, как принято воевать сейчас и что можно улучшить постепенно. Куда еще заведет меня жизнь, неизвестно. Книгу такую мне захотелось иметь под рукой.

Да и защищенные ходы между дворами я прикидывал давно. Может, в атласе найдется что-нибудь дельное.

Торговаться долго не стал и забрал оба тома.

Саша тем временем отыскала связку прошлогодних номеров «Вестника моды». Сперва проверила, на месте ли приложения с выкройками и рисунками для вышивания, потом принялась рассматривать платья и выбрала несколько выпусков.

Олег у соседнего ящика держал в руках «Школу Робинзонов» Жюля Верна с рисунками. Узнав цену, вздохнул и поставил книгу обратно. Я взял ее и снова протянул брату.

— Как прочитаешь, мне отдашь.

— А тебе она на кой?

— Хочу проверить, не наврал ли этот француз.

Самая большая толпа собралась в дальнем углу. Там на отдельной подставке лежала тяжелая «История корабля» Николая Боголюбова. Кирька с Оськой склонились над рисунками парусников и корабельных корпусов так низко, что едва не стукались лбами. Обычно они не могли двух минут простоять рядом без спора, а теперь молча переворачивали лист за листом.

Я спросил цену, и Семен, услышав ответ, присвистнул.

— За такие деньги корабли из этой книги сами до Лончаково доплыть должны.

Книга и вправду стоила непомерно дорого, даже подержанная. Я вспомнил их дощатый флот у вдовы Прошиной, Кирькины команды и Оськины попытки выстругать настоящий шпангоут. У мальчишек, которых судьба уже успела потрепать, была своя мечта: море. Доберутся ли они до него, одному Богу известно. Но если я мог хотя бы немного их к этой мечте приблизить… В общем, решил брать.

После двух томов Михайлова и книги для Олега выходило немало. Я вздохнул и посмотрел на Сашу. Она перевела взгляд с меня на мальчишек, немного подумала и кивнула. Деньги, отложенные манзам, мы не трогали, зато часть подаренных на свадьбу рублей пришлось пустить на книги.

— Заворачивайте.

Мальчишки уставились на меня.

— Это вам на двоих, — предупредил я. — Храниться будет у Варвары Прошиной. Порвете или изрисуете, пеняйте на себя.

Оська прижал книгу к груди, а Кирька пообещал, что брать ее станут только чистыми руками. Я не сомневался: уже к вечеру они начнут строить новый корабль, теперь по всем правилам.

Семен приобрел песенник и тонкую книжицу с романсами, уверяя, что обе подарит Нюрке.

Пока никто не смотрел, он шевелил губами, будто пропевал строки с первой страницы. Поймав мой взгляд, пожал плечами:

— Вот гляжу, приличное ли…

Крестный выбрал хозяйственный календарь на девяностый год со справочными таблицами и советами по полевым работам. У газетного стола я взял несколько номеров «Владивостока». В них писали о кораблях, торговле, городских делах и столичных новостях.

Лончаково жило своими радостями и тревогами, а огромный мир двигался дальше. Газеты позволяли хотя бы изредка понять, что происходит в государстве и за его пределами.

Вечером я разложил на столе атлас «Фортификации». Саша устроилась напротив с «Вестником моды». Под одной лампой я изучал профиль полевого укрепления, а она рассматривала выкройку платья со сложным рукавом.

— Нашел чего полезного? — спросила Саша.

— Пока вот траншеи гляжу.

— Добре. Вот снег сойдет и начнешь под амбаром да конюшней рыть свои подкопы по всей военной науке, — рассмеялась она и лукаво подмигнула.

Поняв намек, я закрыл книгу и, улыбнувшись, обнял любимую.