На двенадцатый день китайские торговцы добрались до Лончаково. Рассчитались возле правления, как и условились. Парамон пересчитал деньги, Овсянников еще раз проверил разрешение и отдельно выяснил, кому купцы успели отпустить товар в рост. Те отвечали осторожно, но цену менять не пытались. Саша тут же заказала к весне еще два рулона ситца.

Еще через два дня из Козловской прискакал нарочный с пакетом от Эпова. Бумага была срочной, и Овсянников собрал нас еще до обеда. В кабинет вызвали крестного, Албазова, Гордеева и Огородника. Меня посадили за стол вести запись вместо Парамона: тот уже вторые сутки находился в Венюково, где занимался сверкой исполнения карантинных мер. На столе развернули карту зимних дорог между Козловской, Лончаково и Венюково.

Глеб Маркелович прочел предписание вслух. В первых числах марта этим маршрутом снова должен был пройти военный губернатор Приморской области Павел Федорович Унтербергер. После недавних событий охрану усиливали. Каждой станице отводился свой участок: заранее проверить зимник, расчистить заносы, осмотреть мостки и лед, выставить посты на второстепенных дорогах, а на время проезда перекрыть возможные выезды на тракт. Незнакомых людей надлежало проверять, бездокументных задерживать до выяснения. Лончаковцы должны были принять губернаторский поезд у козловских, провести по своему участку и передать венюковским.

— Павел Федорович здесь не первый раз ездит, — проворчал Овсянников, отложив бумагу. — Раньше хватало конвоя, сменных лошадей да пары разъездов. Теперь велят каждую канаву казаками заткнуть, будто войну какую ожидаем.

Я знал, откуда ветер дует. Совсем недавно противник получил точный распорядок губернаторского выезда, подготовил людей, лесовозные сани и толковую засаду. Если бы дядька не устроил скрытое сопровождение, а мы не заметили подпиленное дерево и спрятанные у дороги сани, все могло кончиться иначе.

Овсянников разделил участок. Албазову досталась западная часть зимника до старой гати, Гордееву — речной выход и две боковые дороги от выселков. Крестный отвечал за резерв, сменных лошадей и связь между постами. Огородник должен был показать старые тропы, выходившие к реке. Молодых из приготовительного разряда решили поставить на второстепенные выезды вместе с опытными казаками.

Мне поручили перенести все на отдельную схему и свести число людей по сменам. За последние вечера я успел прочесть первую часть «Фортификации» и теперь иначе смотрел на обычные складки местности. Книга чудес не открывала, но заставляла думать шире: как выбрать и замаскировать позицию, подготовить ее к бою и заранее наметить путь отхода.

Мы прошли по карте весь участок. У старой гати наметили два наблюдательных поста, возле распадка определили место для резерва, на открытом речном участке предусмотрели конный разъезд. На одном изгибе, где река огибала сопку, Огородник показал охотничью дорогу, уходившую на восток.

— Здесь двоих хватит, — решил Албазов. — Один смотрит на тракт, другой на спуск.

Я обозначил точку на схеме. Решение казалось разумным: выезд узкий, снег глубокий, со стороны леса видно далеко. Между этим пикетом и следующим выходило чуть больше версты.

Я набрался смелости и предложил держать резерв не у самой реки, а в распадке за ельником, чтобы заодно прикрыть выход с тракта на реку. Оттуда людей не заметит случайный проезжий, и они смогут быстро выйти к двум соседним участкам. Для связи решили пустить между постами верховых посыльных.

Овсянников глянул на мои пометки, провел пальцем по схеме и кивнул.

— Толковое предложение. Откуда ты все знаешь?

— Книга натолкнула, Глеб Маркелович. Та самая, что недавно купил. Там про выбор полевых позиций и обзор местности много чего дельного написано.

— Как дочитаешь, принеси-ка ее мне. Посмотрю, чему нынче офицеров учат.

Я пообещал принести оба тома. Овсянников велел на следующий день начать осмотр западной дороги, а сам взялся составлять поименный список. Потянувшись за чистым листом, я глянул на календарь возле шкафа.

Срок, назначенный Пассой, подошел. Сегодня ночью должна была быть полная луна.

Все эти дни я помнил слова старика, но старался не гадать, что он собирается делать. За службой, заботами о школе и изучением «Фортификации» назначенная ночь отошла на второй план.

Когда все вышли, я немного задержался.

— Глеб Маркелович, мне к Пассе надо.

— Что случилось? — Атаман поднял голову от ведомости.

— Когда ездили за Илькой, он обещал рассказать о новых гасянда. Велел прийти одному.

Настоящую причину поездки я, конечно, не назвал.

— Почему сразу не сказал?

— Не стал беспокоить раньше времени. Дело заурядное, может, ничего особого в тех сведениях и нет.

Овсянников помолчал. История с китайскими пьо и ростовщичеством купцов на нашей земле, конечно, волновала атамана.

— Езжай. Если старик знает еще что-нибудь про пьо или купеческие расписки, мне слово в слово передай. Только завтра к полудню вернись. Осмотр начнем без тебя, но потом еще раз по схеме пройтись надо.

— Постараюсь вернуться пораньше.

— Будь добр, Громов. Тут у нас как-никак через несколько дней губернаторский поезд пойдет.

Саша о поездке знала. Когда мы вернулись из гасяна, я рассказал ей про назначенный срок, но причину объяснять не стал. Увидев меня в дверях, она сразу все поняла.

— Сегодня?

— Угу. Выезжать надо до темноты.

— Тогда сначала поешь. На пустое брюхо дороги не осилишь, да и мороз к ночи крепче станет.

Пока я ел, она сняла с крюка патронташ, проверила рукавицы и стала собирать мой ранец.

Мне оставалось надеть полушубок, башлык, застегнуть ремень с кобурой и взять винтовку.

У крыльца Саша поправила мне ворот.

— До утра-то вернешься?

— Должен, если Пасса не задержит.

— Я лампу в окне оставлю. Ждать буду.

— Спи уж давай. — Я чмокнул ее на прощание.

Беркут шел охотно. Небо было чистым. Мороз сегодня не свирепствовал, только прихватывал щеки. Еще до заката я свернул с большого зимника. Света пока хватало, чтобы на открытых местах различать следы. Снег отливал синевой, длинные тени деревьев лежали поперек дороги, а между стволами пробивались последние красноватые лучи.

До гасяна добрался в сумерках. Собаки, как обычно, подняли лай. Илька встретил меня, выйдя из своего де и на ходу запахивая меховой халат.

— Анда? Ты чего к вечеру?

— Пасса ждет, договаривались мы с ним.

Илька перехватил у меня Беркута.

— Пойдем, провожу.

Из темноты появился Пасса. Сегодня старик двигался медленнее обычного, опираясь на длинный посох.

— Нет, — сказал он. — Илька, сегодня Андрей сам.

Побратим посмотрел на деда, потом на меня.

— Я тогда здесь ждать буду.

Пасса повернулся и пошел к реке, а я двинулся следом.

Место сразу узнал: у каменистого берега стоял тот самый древний вяз, возле которого мы с Илькой стали братьями по обычаю гольдов. Узловатые корни уходили к реке, на голых ветвях трепетали выцветшие лоскуты. Снег вокруг плоского камня был расчищен, на нем уже тлели пахучие травы.

Тогда весь гасян стоял здесь полукругом, рядом сидел Илька, а наша кровь капала в одну чашу. Сейчас лунный свет освещал лишь пустой берег и нас с Пассой.

Старик обогнул вяз и свернул в узкий распадок у подножия сопки. В прошлый раз я не заметил прохода: его скрывали густые лапы елей. Под скалой стояло несколько потемневших деревянных фигур, вырезанных так давно, что лица уже почти не разглядеть. На сучьях висели полоски меха и старые ленты, у большого камня чернели следы прежних костров.

На расстеленной возле камня берестяной циновке лежал шаманский убор. Пасса надел поверх мехового халата тяжелый темный кафтан с нашитыми кожаными полосами, медными бляхами и маленькими железными подвесками. На голову опустил меховую повязку, с которой на плечи легли длинные ленты. При каждом движении железо негромко звенело.

По его знаку я сел возле корней.

— В прошлый раз ты помог нам увидеть друг друга, — напомнил я.

— Тогда ты боялся, а сегодня звать его я не буду.

— Почему?

Пасса коснулся двумя пальцами моего лба.

— С того раза он навсегда здесь.

Старик не объяснил, что именно должно произойти. Сказал только, что знания стали ближе, но между ними и мной еще лежит большой путь. Он может показать начало, дальше идти придется самому.

Пасса развел на камне небольшой огонь, бросил в него можжевельник и сухие коренья. Терпкий дым стелился низко, ветра почти не было. Потом старик протянул мне деревянную чашу с темным настоем. Он оказался горьким до слез: свело язык и обожгло горло. Через несколько минут время будто остановилось, а мир вокруг поплыл.

Перед тем как взять бубен, шаман обвязал меня поверх пояса длинным кожаным ремнем. Второй конец несколько раз намотал себе на запястье.

— Это еще зачем?

— Чтобы его мир не удержал тебя навсегда.

Первые удары бубна были негромкими. Пасса держал ровный ритм и повторял короткую фразу на незнакомом мне языке. Огонь шевелился у его ног, металлические подвески отзывались на каждое движение старика. Потом удары постепенно участились. Звук будто поднимался из самой земли, проходил через корни вяза и бил мне прямо в грудь.

Я старался смотреть только на пламя. Оно внезапно начало двоиться, потом вытянулось в длинную светлую полосу. Снег вокруг полностью исчез. И последнее, что успел почувствовать, — это ремень на моем поясе и сильный рывок куда-то вниз.

В моих руках была странная винтовка, но я знал прекрасно, что это автомат. Возле большого пальца виднелся старый шрам, я привычно проводил неполную разборку и сборку, зная, что справлюсь с этим делом даже с завязанными глазами.

Рядом товарищи разбирали такие же автоматы. Я повернул голову и увидел инструктора, ходившего между столами с секундомером.

Картина сменилась. Я висел на перекладине, а точнее подтягивался. Еще пяток раз и бег по мокрому асфальту, отжимания в грязи, полоса препятствий, вот надеваю тяжелый бронежилет, нехило натирающий плечи.

Легкие еще не пришли в норму после марш-броска, ноги наливались свинцом, но впереди уже кто-то орал: «Еще раз!» — и тело раз за разом выполняло команду.

После изматывающего бега в полной выкладке была стрельба. Сердце колотилось, не унимаясь, но это ни разу не способно было мне помешать поразить цель.

Я снова проживал его жизнь. Бегал его ногами, дышал его грудью, чувствовал старые травмы и упорство, с которым он заставлял себя продолжать.

За отдельными навыками вдруг открылось главное: все эти изматывающие повторения нужны были для того, чтобы выполнить задачу даже из последних сил, когда, казалось бы, это и вовсе невозможно.

Дальше пошло оружие. Автоматы, пулеметы, пистолеты, винтовки с оптикой, гранатометы. Названия вспыхивали и тут же пропадали, оставляя о себе некоторые сведения, с тактико-техническими характеристиками. Пулемет чтобы прижать врага и дать товарищам сменить позиции. Снайперская винтовка — чтобы достать единственного человека из далека. Какой-нибудь миномет бесполезен без расчета, зато способен остановить машину, а то и броневик. Каждое оружие выполняло строго свою функцию, а в совокупности в умелых руках правильно укомплектованный отряд мог решить почти любую поставленную задачу.

Люди двигались двойками: один наблюдал и прикрывал, второй менял позицию, потом они менялись. Группа входила в тесное строение, расходилась по помещениям и собиралась снова. На открытом месте каждый держал свой сектор и знал, где находятся его товарищи. В засаде заранее распределяли задачи и прикидывали, куда противник станет отходить.

При сопровождении колонны следили не только за дорогой, но и за высотами, боковыми съездами, местами, где придется сбрасывать скорость. Позади держали резерв, способный при необходимости прикрыть тыл.

То, чему нас учили Кречет, Хоперец и дядька, складывалось в общую картину. Я видел, почему нельзя скучиваться, отчего один наблюдатель не должен смотреть во все стороны разом, зачем еще до начала операции готовить путь отхода. Одно правило тянуло за собой другое. Все они были писаны кровью на войнах будущего.

Если на посту заметили опасность, но не успели предупредить соседей, то задача провалена. Если перекрыли дорогу, но оставили не просматриваемый овраг, противник может скрыться без особых потерь. Направишь все силы вперед, и первый неожиданный удар оставит отряд без резерва.

В ушах заговорили голоса из маленькой гарнитуры, прижатой к уху: позывные, короткие доклады, координаты. Добрецов смотрел то на карту, то на яркий экран, где его положение отмечалось точкой. Потом перед ним возник снимок земли сверху: дороги, дома, русла рек, тени деревьев. Я не понимал, кто мог подняться так высоко и нарисовать все с такой точностью, но память подсказала: снимок сделан из космоса. Вот масштаб, координатная сетка, нужный поворот.

Я знал назначение вещей, которых в моем мире не существовало, и все равно поражался. Маленькая коробка определяла место на земле без компаса. Голос боевого товарища звучал в ухе за десятки верст. Карта менялась от прикосновения пальцев и прокладывала дорогу. Для Добрецова это были обычные инструменты, для меня настоящие чудеса.

Земля вдруг провалилась вниз.

Теперь я сидел у открытой двери вертолета. Удары лопастей сотрясали воздух, ремни врезались в плечи, внизу двигалась колонна. С высоты все было видно, как на ладони: дорогу, крыши домов, крохотные машины.

Потом самолет. Тяжелая машина разбежалась по взлетной полосе и поднялась в воздух. Я понимал, что происходит и как пилот ведет этот воздушный корабль. Одновременно голова отказывалась принять, что такая груда железа вообще способна лететь. Восторг Громова и спокойствие Добрецова жили рядом, не смешиваясь.

Следующий провал, и я оказался в учебном классе. Белый манекен лежал на полу, рядом была раскрыта медицинская сумка. Руки искали источник кровотечения, затягивали жгут, накладывали повязку, проверяли дыхание. Потом вместо манекена появился настоящий человек. Кровь быстро пропитывала одежду, кто-то докладывал о раненых. Одного уносили первым, второй мог ждать, третьего уже нельзя было спасти.

Перед глазами возникла рана в груди. Герметичная повязка, игла, трубка, емкость ниже раны. Воздух и кровь должны выйти, но не вернуться назад. Все сложилось так ясно, что я снова почувствовал под пальцами гладкую бамбуковую трубку, липкую кровь Ильки и слабое шипение.

Вот откуда я мог это знать тогда!

Семену сказал, что подсмотрел у какого-то лекаря. На самом деле Добрецов много раз отрабатывал помощь при такой ране, и в тот день его память помогла спасти Ильку.

На миг захотелось вырваться и вернуться к вязу. Ремень на поясе натянулся, а бубен где-то далеко забил еще чаще. Поток понес меня дальше.

Я оказался на пыльной африканской дороге. Колонна машин, настороженные лица за стеклами. Потом ночной город, подъем по тесному лестничному пролету, взламываем дверь.

Обыск, чужая речь, долгое наблюдение из душной комнаты. Короткая перестрелка, раненый товарищ, которого мы с Лисом вытащили-таки на себе. Пустыня, вертолетная площадка, красные огни в темноте. Опять карта, сменяются имена и новые позывные.

Годы службы Добрецова складывались в моей памяти рваными фрагментами. Я не всегда понимал, в какой стране он находится и кто отдает ему приказы, но в каждом обрывке действий Андрея чувствовалась выучка. Он много лет служил своей стране, потом продолжал воевать в ЧВК.

Добрецов водил колонны, вел переговоры с местными начальниками, вывозил раненых. И это была лишь часть его работы.

В этом потоке я пытался разглядеть хоть что-то личное: лицо матери, дом, любимую женщину, друзей вне службы. Но ничего, кроме войны, не нашел.

Может быть, Пасса открыл только ту часть памяти, в которой Андрей Добрецов был воином, а остальная его жизнь пока оставалась для меня закрыта?

Картинки вдруг замелькали быстрее. Горячий металл автомата, лопасти вертолета, чужой крик, белые линии на карте, кровь на руках. Я уже не успевал различать, где он, где я и кому принадлежат эти руки. Попытался назвать свое имя, но голос утонул в вертолетном грохоте.

И тогда появилась дорога, которую я уже видел раньше. Знакомая жара, серые скалы по сторонам. Машина тряслась на горном серпантине, впереди тянулась колонна. В руках лежал автомат, в ухе раздался голос:

— АД, как слышишь меня? Глянь верхотуру на одиннадцать. Не нравится мне там…

На склоне мелькнула фигура. Добрецов уже прикидывал расстояние и собирался остановить колонну, когда передняя машина подорвалась на мине. С флангов ударил автоматический огонь, в старом автобусе закричали женщины. В наушнике заорали.

Этот момент я видел уже второй раз. Впервые он открылся мне в Сагалло, когда меня на стене форта накрыло осколками после французского залпа.

Тогда короткое видение показалось кошмаром умирающего человека. Теперь за ним стояли годы службы, сотни дорог и людей, целая чужая жизнь. Уже больше года память этого человека жила во мне, рядом с моей собственной. Где заканчивался Добрецов и начинался я, до конца не понимаю.

Белая вспышка разорвала картину. Я рванулся, не понимая, в каком теле нахожусь и куда падаю. Ремень впился в пояс, кто-то тянул меня назад. Но дорога, огонь и крики не отпускали. Впервые мне стало по-настоящему страшно, что из этого потока я не выберусь.

И тут бубен Пассы замолчал.

Я лежал на снегу возле корней, хватая ртом ледяной воздух. Все тело тряслось. Огонь почти погас, луна ушла за край распадка. Пасса сидел напротив и обеими руками удерживал ремень.

Рядом лежал мой «Ли-Метфорд». Я посмотрел на него и несколько мгновений не мог понять, что с оружием не так. Слишком длинный ствол, деревянное ложе, маленький магазин. Правая рука искала другую рукоять, большой палец пытался переключить оружие на автоматический огонь.

Вскоре я понял, что нахожусь в своем теле и времени. Это моя английская винтовка, зимний гасян, февраль 1890 года.

Пасса подался ближе.

— Кто ты?

— Андрей.

Я заставил себя посмотреть старку в глаза.

— Громов.

— Где твой дом?

Ответ пришел не сразу: перед глазами еще мелькали горящие машины на африканской дороге.

— В Лончаково.

Только тогда Пасса ослабил ремень. Дал мне воды, набросил на плечи меховую полость и дождался, пока мои зубы перестанут стучать.

— Что ты со мной сделал? — спросил я.

— Пробудил то, что давно просилось наружу.

— Теперь я это буду знать?

— Ты и до этого знал.

— Тогда что изменилось?

Старик долго грел ладони над углями.

— Раньше знания сами находили тебя, когда рядом была смерть. Теперь ты увидел, где они лежат, и знаешь начало пути. Когда понадобится, сможешь пойти туда уже сам.

Я попытался вспомнить карту на ярком экране, название какого-то оружия, команды по рации. Одно всплывало легко, другое размывалось, стоило за него потянуться. Вся чужая память разом не открылась. Зато теперь я чувствовал связи между отдельными знаниями, словно в темном коридоре зажгли свет: двери были на месте, оставалось научиться их открывать.

— Не пытайся открыть все сразу, — предупредил старик, словно читая мои мысли. — Береги себя, Андрей.

К гасяну мы вернулись перед рассветом. Илька действительно ждал нас в де Пассы. Увидев меня, вскочил, но дед что-то коротко сказал ему по-гольдски, и побратим не стал расспрашивать. Только налил горячего отвара и помог застегнуть полушубок.

— Домой поедешь?

— Пора, брат. Овсянников меня к полудню ждет.

Беркут нетерпеливо бил копытом. Я вывел его, попрощался с Илькой и Пассой и тронулся домой.

В голове снова возникла вчерашняя схема губернаторского маршрута. Я не звал память Добрецова нарочно. Она сама подхватила знакомую задачу и показала ее несколько иначе.

Между двумя постами оставался непросматриваемый съезд с тракта. Резерв в распадке мог туда не успеть. На открытом речном участке наш разъезд был виден издалека. У изгиба возле сопки каменная грива закрывала часть дороги. Чтобы держать весь тракт под наблюдением, двоим пришлось бы разойтись в стороны и потерять друг друга из виду. А если остаться рядом, один из подходов все выпадет из обзора.

Вчера план казался толковым. Теперь я ясно понимал, что двух человек там не хватит.

До рассвета оставалось всего несколько часов. И мне было не по себе не от того, что я чего-то не знал, а от того, сколько всего я знаю теперь.