В Лончаково мы вернулись в сумерках. Впереди ехал Овсянников с Албазовым, за ними остальные. Никто особо не болтал. За день намерзлись, вымотались, да и подумать было о чем. Въезжая в станицу, Глеб Маркелович придержал коня и оглянулся.

— Утром все, кто сегодня ездил, к правлению не тащитесь. Денис Павлович сам доложит по десятку. Громов, тебя жду со схемой. Морозов, ты тоже приходи.

— Понял, — ответил я, а Илька молча кивнул.

У станичной конюшни мы разошлись. Пока ставил Беркута, окончательно стемнело. Приморозило знатно. Курени топили сильнее обычного, и над крышами столбы дыма стояли ровно, словно по струнке.

В окнах нашего дома горел свет. Едва я открыл калитку, дверь в сени распахнулась. На порог вышла Саша.

— Наконец-то. Я уж думала, опять до ночи где-нибудь задержат.

— Почитай, так и было.

Она пропустила меня внутрь и сразу принялась помогать раздеваться.

— Сымай, гляди-ка, задубел весь.

Мех и вправду схватился от мороза и покрылся инеем. Саша помогла стянуть полушубок, повесила ближе к печи, туда же положила рукавицы.

На столе дожидался чугунок со щами. Рядом лежали ржаной хлеб, сало, чеснок и маленькая тарелочка тертого хрена. Пока я устраивался, Саша налила мне щей и только после этого села напротив.

За едой рассказал про две семьи в гасяне, про старый долг за муку, железо, порох и серебро, про требование отдать его мехами, и что до полного расчета они лишатся родовых угодий.

Саша слушала молча.

— И что Овсянников решил? Где же они того соболя добудут, чтобы рассчитаться, если на своих угодьях охотиться не смогут?

— Этого, Саша, не знаю. Атаман пока ничего окончательно не решил. Даги с Тонгой завтра придут, а дальше, видать, Эпов решать станет.

Она поднялась, убрала пустую миску и сняла мой полушубок с крюка, разглядывая.

— Ты чего это на ночь глядя решила?

— Обещала же после свадьбы разобрать.

Саша села ближе к лампе, взяла маленькие ножницы и осторожно принялась подпарывать старую строчку вокруг поврежденного места.

Пока она разбирала шов, я достал испорченную рубаху. Ту тоже требовалось чинить. На боку ткань была распорота, вокруг старого пореза темнело бурое пятно, которое так до конца и не отстиралось.

— Эту проще на тряпки пустить и новую сшить, — решила Саша.

— Жалко. Вон какая удобная.

— Тогда поставлю вставку изнутри.

Она провела пальцем вдоль разреза.

— Еще пару таких поездок, и весной нам не мастерскую строить придется, а отдельный лабаз для твоей подранной одежды.

— Мастерскую все равно ставить надо, — улыбнулся я.

— И конюшню.

— Это верно. Причем конюшню в первую очередь.

— Нет. Сначала амбар нужен. Где зерно хранить станем?

Поспорили еще немного, но я стаял на своем и в конце концов сошлись: как только оттает земля, начнем с конюшни. Потом амбар, а там и до мастерской руки дойдут.

С огородом тоже работы хватало. Снег сойдет, надо участок чистить, корни корчевать, грядки размечать. По первости все это еще и перекопать будет не просто. Саша уже прикидывала, где посадит лук, капусту, репу и огурцы. Я напомнил про картошку.

— А еще пасеку надо определить, — сказала она.

— Места у нас хватит.

— Места-то хватит. Вот рук бы хватило, Андрей.

— Вдвоем потихоньку управимся.

Саша улыбнулась.

— Пока вдвоем. А там как Бог даст.

Мороз крепчал. В печи потрескивали дрова. Сидеть дома рядом с Сашей и говорить вот так, о простом, о нашем хозяйстве и будущем, было непривычно. Давно у меня на душе не бывало настолько тепло.

Утром мы с Илькой подошли к правлению почти одновременно. Глеб Маркелович сперва окинул побратима взглядом.

— Как рана?

— Лучше уже, атаман. В дороге вчера даже не беспокоила почти.

— Все одно перед возвращением в гасян Юдинцеву покажешься. И самовольничать мне не вздумай. Ты нам живой и здоровый нужен, а не калечный.

— Покажусь, не убудет с меня, — пожал плечами Илька.

После этого Овсянников махнул мне на дверь кабинета.

— Заходи, Андрей. И дверь прикрой.

На столе лежали вчерашние записи Албазова. Я развернул сделанную схему.

— Здесь сам гасян. Вот протока. Отсюда зимник идет. Спорная речка уходит сюда, примерно верст на десять. Зимовье, со слов хозяина, стоит вот тут.

Глеб Маркелович внимательно посмотрел.

— Годится. Эпову точное межевание сейчас без надобности. Ему понимать надо, где все это находится.

Он забрал полевую книжку, сверил пометки и убрал ее в стол.

— До вечера свободен, Андрей.

— Тогда дозволите с хозяйством разобраться? После свадьбы половина вещей у бабы Серафимы, половина у крестного. Где что лежит, мы и сами уже не знаем.

Овсянников усмехнулся.

— Ладно, до завтра отпускаю. Иди. Раз уж семью завел, теперь узнаешь, что службу нести иной раз проще, чем хозяйство вести.

Саша уже ждала меня дома.

— Отпустили?

— На весь день.

Я довольно улыбнулся.

— Тогда сначала к бабушке. Я вчера вспомнила, что швейная корзина у нее осталась. И дедовы книги. И белье не все перевезли.

Крестный дал нам легкие сани. Олег, услышав про перевозку, увязался сам.

— Чего вы вдвоем таскать будете? Я помогу.

— Добре, Олег. Если не занят, пошли. Так точно быстрее управимся.

От бабы Серафимы в итоге увезли куда больше, чем я ожидал.

Большой Сашин сундук и часть приданого перевезли раньше. Теперь забрали остатки: повседневные кофты и юбки, несколько свертков белья, корзину с нитками, лентами, иглами и прочими приспособами для шитья, стопку старых книг в потертых переплетах и небольшую деревянную коробку с семейными мелочами.

Дома разгрузили сани и принялись разбирать свадебные подарки.

Оленью постель Ильки развернули первой. Шкуры были мягкие, густые, прекрасно выделанные.

— На кровать? — спросил я.

Саша покачала головой.

— А перина тогда нам на что?

Перину привезли из Хабаровки Олег с Акулиной Никитичной. Вместе с подаренными одеялами и подушками постелей теперь хватало, чтобы разместить чуть ли не половину родни.

— Значит, эту про запас?

— Конечно. Летом стряпку поставим и большой стол с навесом, вот на лавки постелем.

Оленьи шкуры свернули мехом внутрь и убрали в сундук.

Туда же пошли два новых одеяла, часть рушников и запасное белье.

Самовар из Козловской, подарок атамана Эпова, занял почетное место на столе. Саша сперва хотела убрать его подальше, чтобы не закоптить, потом решила, что вещь для того и подарена, чтобы ею пользоваться. Только велела мне начистить до блеска.

Чугунки и сковороды сложили возле печи. Кадки пока вынесли в холодные сени. Мешки с мукой, зерном и солью я собирался поставить прямо у стены, но Саша остановила:

— На пол нельзя.

— Почему?

— Сырости снизу натянут.

Пришлось идти к крестному за обрезками досок. Сделал две невысокие подкладки, и только после этого разместили мешки.

Деньги Саша пересчитала, завернула отдельно в полотно и убрала в маленькую коробку.

— Это на конюшню, — распорядилась хозяйка.

Потом дошла очередь до соболей Пассы. Саша расправила обе шкурки на столе и долго водила ладонью по густому темному меху.

— Хороши.

— Куда пустишь? На шапку?

— Нет. Шубу сладить хочу.

— Из двух?

— Ты, Андрей, в пушнине разбираешься еще хуже, чем в хозяйстве. Соболей туда много надо. Со временем еще наберем.

— Долго придется собирать.

— А куда нам спешить? Через несколько годков, глядишь, какой чин выслужишь, а я у тебя в собольей шубе ходить стану.

Саша игриво подмигнула, накинула одну шкурку на плечи и принялась кружиться посреди горницы.

Я подскочил к ней, обнял и поцеловал в губы.

— Андрей! Шкурку сейчас испортишь. Нечто мне потом в драной шубе по Лончаково расхаживать?

Я только хохотнул, подхватил ее на руки и закружил.

— Уронишь, окаянный! Отпусти!

Тяжело дыша, я поднялся с кровати. Саша толкнула меня в плечо.

— Ну вот. Так мы ничего не успеем. Одевайся давай, дел еще невпроворот.

Я вытер испарину со лба и повернулся к ней.

— Саш, а с чего ты взяла, что я чин должен выслужить?

— С того, что тебя начальство больно любит куда-нибудь отправлять. Значит, и чинами обижать не должно. Для начала будешь у меня урядником, а я при тебе важная такая урядничиха в собольей шубе.

Натянув рубаху, Саша вскочила на кровать, задрала подбородок и показала, как станет важно расхаживать по станице.

— Саша…

Она заметила мой взгляд и выставила вперед ладони.

— Нет! Даже не думай. Я тебе сказала: дел невпроворот!

Секунду продержалась, и сама рассмеялась.

— Вот только соболей на шубу сначала раздобыть надо.

— Да уж. Урядником я куда быстрее стану.

— Пожалуй.

Верстак с инструментом пока оставался в сухом сарае Кравцовых. Туда же подвесили подаренную дружками новую сбрую. Рабочего мерина у меня еще не было, а держать добрую сыромять где попало не хотелось.

Улей Олег тоже оставил у себя. Сказал, до весны постоит в сухом сарае, а когда пчел пересаживать придет пора, тогда и заберем.

Гусей и кур пристроили там же, у Кравцовых. Для них отгородили угол птичника. Степан Анисимович с утра заявил, что кормить нашу живность всю жизнь не нанимался, но тут же сам подсыпал гусям зерна.

Мы почти закончили, когда во дворе послышались голоса.

— Андрей! Дома?

Я выглянул.

В калитку входил Лешка Ли. За ним двое молодых китайцев тянули небольшие санки с огромным меховым свертком.

— Лешка?

Он довольно улыбнулся.

— Твоя волка готова.

Я сразу понял, о чем речь. Про шкуры после всей свадебной кутерьмы мы почитай забыли.

Сверток развернули прямо в горнице.

Пять волчьих шкур одна за другой легли на пол. Серые, густые, отличной выделки. Самая большая принадлежала вожаку. Даже теперь было видно, какой матерый зверь вышел тогда нам навстречу.

Лешка расправил край.

— Хорошо сделал. Мягкая.

— Вижу, Лешка. Благодарствую, гожая выделка.

Он махнул рукой.

— Мы договор был. Жир, кость, жилы наши. Шкура ваши.

Делить долго не пришлось. Еще после охоты решили: одна Рыжему, одна Моренченко и три мне.

За Семеном и Сашкой послали Олега. Первым явился Рыжий.

— Ох ты ж! Дождались-таки!

Он принялся разглядывать свою шкуру. Моренченко пришел следом и сразу выбрал одну из средних. Три оставшиеся Саша осматривала куда дольше нас.

Наконец выбрала шкуру вожака.

— Сюда положим, перед кроватью. Чтобы зимой ноги на холодные доски не ставить.

Через минуту громадная серая шкура уже лежала на полу. Я посмотрел и усмехнулся.

— Прямо барские хоромы получаются.

— Скажешь тоже.

Две другие шкуры Саша сложила вместе.

— Из этих полость в сани сделаем. Если хорошо сшить да подкладку добавить, теплее овчины выйдет.

Рыжий одобрительно кивнул.

— Вот правильная хозяйка тебе досталась. Я свою тоже Нюрке отнесу. Пущай чего-нибудь придумает.

Все повернулись к нему и Семен кашлянул.

— В смысле… она шить умеет.

Моренченко хлопнул его по плечу.

— Конечно, верная мысль. Вот вместе и пойдем, Сема.

На следующий день я снова пришел в правление. Глеб Маркелович вызвал меня к себе.

— Илька в свой гасян собирается. К Юдинцеву обязательно с ним загляни, пусть перед дорогой осмотрит. Потом проводите его до дома. Бирюкова с собой возьми. А там поговоришь с Пассой.

— О чем?

Овсянников положил перед собой выписку по вчерашнему делу.

— Узнай, есть ли у них в гасяне долги перед китайскими купцами. Предъявлял ли кто этой зимой старые требования, что с седых времен тянутся. Не появились ли новые пьо. И что слышно по соседним гасянам.

— Понял.

— Вот и добре! Ступай, Андрей.

Ильку я нашел у гостевого дома. Он как раз направлялся за своей лошадью. Пересказал ему распоряжение Овсянникова и напомнил, что сперва надо показаться Юдинцеву.

По пути проходили мимо дома вдовы Варвары Прошиной, куда пристроили сирот.

Во дворе трое ребятишек Прошиных стояли вокруг больших саней новоявленного капитана и получали ценные указания.

— Нос держите прямо! — командовал Кирька. — Ежели бортом пойдете, груз потеряем.

— Какой нос? — не понял младший.

— Передок у саней.

— Так бы сразу и сказал.

Сам Кирька схватился за веревку вместе со старшим Прошиным. Оська возле дровницы рубил уже расколотые поленья на щепу для розжига и аккуратно складывал под навес.

Варвара показалась на крыльце с ведром.

— Кирилл!

— Здесь, Варвара Степановна.

— Я тебе велела дрова к крыльцу перевезти, а не флотилией энтой снежной командовать.

— Одно другому не препятствует.

— Еще как препятствует. Вчера ты мой ушат шлюпкой объявил, позавчера метлу мачтой. Сегодня из саней пароход сделал. Так, глядишь, снег сойдет, и уплывет наш курень в сторону Хабаровки. Что делать станем?

Кирька уже набрал воздуха, но вдова указала на поленницу.

— Киря, сначала с дровами разберись, а потом командуй, да якоря бросай, хоть до заката.

— Будет исполнено.

Она заметила нас.

— Здорово дневали, Андрей и…

— Илларион, — подсказал я.

Она кивнула.

— Слава Богу, Варвара Степановна. Как моряки ваши?

— Едят справно, работают хорошо, моих не обижают. Сдружились даже, — признала она. — Оська вообще слова два за день скажет, зато дело у него в руках спорится. А этот…

Она кивнула на Кирьку.

— Киря десять слов скажет, пока одно полено поднимет. Но свое дело тоже делает. Правда, не без балагурства.

Мы распрощались. Кирька с Оськой помахали нам вслед.

У Юдинцева, на удивление, никого не было. Роман Васильевич велел Ильке раздеться, долго слушал грудь, простукал спину, потом попросил несколько раз глубоко вдохнуть.

На третьем вдохе побратим чуть поморщился, а Юдинцев это заметил сразу.

— Где тянет?

— Тут.

Илька показал сбоку под лопаткой.

— Сильно?

— Нет. Только если глубоко вдохнуть.

— Пройдись.

Побратим сделал несколько кругов по комнате.

— Побыстрее можешь?

Илька прибавил шаг. Юдинцев следил за дыханием, потом остановил.

— Хватит. Садись.

Еще раз послушал грудь и удовлетворенно кивнул.

— Уже очень хорошо. Но по тайге бегать рано. Неделю, лучше две, тяжелого не таскать. На промысел не ходить. И сиднем тоже не сиди: каждый день понемногу ходи, дыши глубже. Заболело, закружилась голова, стало тяжело дышать — остановился и отдыхаешь. Понял?

— Понял. Благодарствую, Роман Васильевич.

Уже на улице Илька будто, между прочим, сообщил:

— Пасса просил, чтобы ты с Сашей пришел.

Я остановился.

— Об этом, брат, так-то можно было и пораньше сказать.

— Ну вот так вышло, Андрей, — Илька пожал плечами.

— Пошли тогда Сашу уговаривать. У нее дел до вечера распланировано.

Возле калитки нас дожидался Семен с винчестером за плечом.

— А ты уже здесь?

— Так Овсянников распорядился Ильку до гасяна проводить.

Оставалось забрать Сашу. Пока мы ходили к Юдинцеву, она успела вернуться от Нюрки, где распределяла работу по шитью, и уже взялась за домашние хлопоты.

— Саш, собираться надо. Пасса просил, чтобы мы оба приехали.

Она отложила белье.

— Нечто прямо сегодня?

— Да. Илька домой уходит, Овсянников велел проводить. Заодно Пассу уважим.

— Значит, поехали. Дела никуда не убегут. Только гостинцы соберу и переоденусь потеплее.

Пока я проверял «Ли-Метфорд» и перекладывал патроны в ранец, Саша достала небольшой чистый мешок. Положила туда чай, кусковой сахар, иглы, мотки ниток, небольшой отрез ткани и цветные ленты.

— Это кому?

— Девчатам в гасяне. Не с пустыми же руками после свадьбы ехать.

Возле калитки нас ждали Семен и Илька.

— Ну что, управились?

— Вроде да. Овсянников распорядился станичных коней взять.

— Я на санях пойду, на которых меня привезли, — ответил Илька.

Найгой звали молодого гольда, который привез Ильку на свадьбу. После он остался при Лончаковском правлении по уговору о проводниках.

У правления Найга разговаривал с Парамоном. Увидев нас, подошел сам.

— Лошадь утром кормил. Сбруя готова.

Сани оказались легкие, гольдские, с невысокими копыльями. На дно положили слой сена, поверх расстелили старую полость.

Найга проверил постромки, подтянул один ремень и передал Ильке вожжи.

— На подъеме не гони. Возле большой протоки лед по краю плохой, держись зимника.

Я вывел для Саши ее кобылу и своего Беркута, Семен получил лошадь из станичной конюшни. Сашин узел с подарками уложили в сани к Ильке, туда же бросили запасной тулуп.

Из Лончаково вышли ближе к полудню.

Солнце отражалось от снега и слепило глаза. После нескольких ясных дней зимник отлично укатали, и лошади шли ходко. Илька правил по центру. Семен чаще уходил немного вперед, я держался слева, Саша справа.

Первые версты прошли спокойно. После всей истории с водобоязнью на звериные следы мы смотрели внимательнее прежнего.

Возле заснеженного кустарника Илька придержал мерина и указал кнутовищем на снег.

Через зимник тянулась ровная цепочка следов.

— Вон. След крупный. Видать, лиса уже матерая.

Я наклонился с седла. Возле кустов след сбивался, в снегу темнела небольшая ямка, дальше отпечатки снова вытягивались почти в одну линию.

— Здесь мышковала, — продолжил Илька. — Остановилась, слушала под снегом. Потом прыгнула. Больной зверь тоже всяко ходить может, только чаще след другой: то волочится, то куда попало сворачивает, будто дороги не понимает. Но по одному снегу болезнь не определишь. Самого зверя видеть надо.

Дальше попадались заячьи следы, дважды пересекали старые кабаньи переходы.

Примерно на полпути Илька снова придержал сани.

Возле самого зимника отпечатались небольшие раздвоенные копытца. След уходил к осиннику.

— Косуля прошла, — сказал побратим. — Свежий след, еще часа нет.

Он уже собрался выбраться из саней, но я посмотрел на него.

— Даже не начинай. Юдинцев тебе ходить понемногу разрешил, а не по сопкам след брать.

Илька недовольно цыкнул, однако остался на месте.

— Ну он может меня в Лончаково поучать. Но в тайге-то, что?

— Тогда меня послушай, дурья твоя башка. Он тебе это сказал не для того, чтобы закабалить, а чтобы ума в буйную головушку добавить.

Илька отвечать не стал. Вздохнул, чуть поморщившись, и тронул лошадь.

Косулю первой увидела Саша.

— Вон она. Гляди левее большой березы.

Зверь стоял в полутора сотнях шагов. Поднял голову, повел ушами, несколько раз переступил, прислушиваясь к лесу. Потом успокоился и снова потянулся к веткам.

В поведении ничего подозрительного не было.

Я уже потянулся за «Ли-Метфордом», когда Семен остановил меня:

— Андрюха, дай хоть разок попробовать.

— Ну бей, коли уверен, я протянул ему винтовку.

Рыжий спешился, передал повод Саше и отошел к дереву. Положил ствол на развилку низкой ветки. Семен дождался, когда косуля встанет боком.

Выстрел эхом прокатился по лесу. Зверь сорвался с места и исчез за кустами.

— Недалеко ушла, — сказал Илька из саней. — Хорошо ты, Семен, попал.

Так и оказалось. Косуля лежала шагах в тридцати от того места. Пуля вошла за лопаткой. Семен присел возле туши, осмотрел попадание и довольно пригладил усы.

— Вот теперь можно и к Пассе ехать.

Илька тоже выбрался из саней. Осмотрел косулю, особенно морду и шерсть.

— Зверь чистый. Глаза нормальные, шерсть тоже. Никакой хвори не видно.

Косулю выпотрошили на месте, тушу целиком уложили в сани позади Ильки. Места хватало, а на морозе мясо быстро прихватило, не испортится.

К гасяну добрались примерно через час.

Собаки заметили нас первыми. Возле крайних де поднялся лай, на улицу стали выходить мужчины. Кто-то прихватил ружье, но Ильку быстро узнали, потом разглядели и меня. Напряжение спало. По гасяну покатились окрики.

Впереди появилась Анинэ, и Илька осадил своего мерина возле нее.

Девушка подошла к саням. Сперва внимательно осмотрела его лицо, потом спросила что-то по-своему. Илька ответил. Анинэ тут же положила ладонь ему на грудь, туда, где была рана, и задала еще несколько вопросов.

— Спрашивает, не болело ли в дороге, — пояснил побратим.

— Скажи, что Юдинцев велел.

Анинэ поняла знакомое имя и уже по-русски переспросила:

— Лекарь сказал дома быть?

— Сказал тяжелого неделю-две не таскать. В тайгу далеко не ходить.

— Я смотреть буду, чтобы ты слушал.

Пока гольды здоровались с Илькой, мы сняли с саней косулю. Киле подошел помочь, увидел тушу и одобрительно присвистнул. Косулю унесли за край гасяна на разделку.

Возле дальнего де собачий лай вдруг оборвался. Одна из собак заскулила и юркнула под настил. Из-за строений показался Анда.

Он шел медленно, тяжело переставляя лапы. Под густой шерстью перекатывались плечи. После драки с барсом шрамы почти затянулись, только возле морды мех еще оставался неровным.

Семен разом перестал ухмыляться.

— М-да. А я ведь помню, когда его почти на руках носили.

— Теперь попробуй подними, — тихо ответил я.

Илька предупредил:

— Сами не подходите. Пусть сперва запах вспомнит.

Анда остановился шагах в десяти. Посмотрел на меня. Потом на Семена, дернул ухом и перевел взгляд на Сашу. Несколько мгновений просто стоял. Затем поднял морду, втянул воздух и пошел не прямо к ней, а полукругом, забирая под ветер.

Саша не отступила. Хотя я видел, чего ей это стоило. Анда приблизился сбоку, долго обнюхивал бекешу, потом неожиданно тяжело ткнулся лбом ей в бедро.

Из груди пошло низкое урчание. Это был уже не тот тигренок, который валялся у нас под ногами и позволял чесать себя за ушами.

Анда узнал Сашу и принял как свою. Она посмотрела на Ильку, тот кивнул ей в ответ. Саша один раз провела ладонью по густой шерсти на шее. Анда фыркнул и пошел туда, откуда тянуло мясом.

— Теперь понимаю, почему вы говорили, что он совсем другим стал.

— Он знает, кто он, — ответил Илька. — Раньше возле людей рос и думал, что весь гасян его дом. Теперь его дом тайга.

Саша разобрала привезенный узел. Анинэ отдала иглы, нитки и ткань, девушкам — ленты, старшим женщинам — чай и сахар.

Когда Анинэ попыталась отказаться, Саша покачала головой.

— Илька нам родной. Значит, и его семья не чужая. После венчания мы у вас впервые. С пустыми руками нехорошо в гости ходить.

Когда с подарками закончили, Пасса позвал нас в свое де и усадил рядом с очагом.

— Вы уже дали слово перед своим Богом. Андрей давно анда моему внуку и для нашей хала не чужой. Теперь у него жена и свой дом. Значит, принимать вас будем вместе.

Пасса достал тонкий плетеный шнур, связал наши с Сашей руки и поднес их к огню. Несколько слов произнес по-своему, потом заговорил по-русски:

— Один человек у очага может думать только о себе. Когда людей двое, так нельзя. Разведешь слишком сильный огонь — обожжешь другого. Не добавишь вовремя дров — замерзнут оба. Теперь два человека греются у одного огня. Он должен греть обоих, а не жечь одного ради другого.

Старик снял шнур, разрезал пополам и убрал половинки в два маленьких кожаных мешочка.

— Это вам. Оберег для счастливой жизни.

— Благодарствуем, дедушка, — ответил я.

Позже Саша ушла к Анинэ. Семен с Илькой отправились к Киле обсуждать охоту на песца, а я остался у Пассы.

— Глеб Маркелович хочет понять, что происходит в гасянах после дела с Даги. Особенно со старыми китайскими долгами.

Пасса покивал.

— Долги у гольдов есть. И немалые. Кто-то до промысла берет муку, железо, порох, ткань. Купцы помнят, сколько человек взял и что обещал вернуть. Когда расплачивается, свидетели тоже есть.

Таких обязательств, как у семей Даги, в гасяне Пассы не было. Но в других местах, по словам старика, дела шли хуже.

Из Саньсина вернулся не один Даги. Пасса слышал еще о нескольких новых гасянда. Промысел в этом году выдался плохим, и гольды все чаще брали китайский товар в долг.

— Когда я был молодой, тоже случился плохой год, — сказал Пасса. — Зверя почти не добыли, рыба ушла. Несколько мужчин отправились за Уссури долг отрабатывать. Думали на одно лето. Кто-то вернулся через два года. Кто-то совсем не вернулся. Двух мальчиков семьи отдали китайским купцам в работники. Девушек тоже случалось забирали. Одну я потом видел на китайском берегу. Уже при хозяине. Домой она так и не вернулась.

— Семьи сами соглашались?

Пасса поднял на меня глаза.

— Если в де дети голодные, а купец говорит: отдай сына на три года, долг уменьшу, много ли там настоящего согласия?

Вчерашний спор вокруг пьо, ясака и Соболиной речки сразу стал выглядеть иначе.

Но зачем сейчас людям с русского берега снова выдавали пьо, Пасса и сам не понимал.

Когда с делом Овсянникова закончили, старик остановил меня.

— Погоди, Андрей. Помнишь, когда я сказал, что в тебе живут двое?

Такое забыть было трудно. Его де, настой трав, яркий обжигающий огонь. И Добрецов, которого я тогда впервые увидел не обрывком чужой памяти, а словно живого человека по ту сторону костра.

— Помню, дедушка.

— Тогда вам надо было увидеть друг друга. Ты боялся, что второй заберет твою жизнь. Теперь этого страха почти нет, я это вижу. Вы слишком долго живете вместе, чтобы делить эту жизнь.

Пасса замолчал, глядя куда-то мимо меня.

— Теперь другое. Знания, которых нет ни у кого рядом с тобой. Раньше они сидели глубоко и выходили наружу, только когда нужда прижимала. Теперь они ближе. Ты должен научиться использовать их во благо.

Я вспомнил, сколько раз чужая память за последнее время срабатывала в нужный момент, порой вытаскивая меня из смертельной опасности.

— И что это значит?

— Пока не знаю.

Старик ответил так спокойно, будто именно этого я и должен был ожидать.

— Придешь ко мне в ночь через две седьмицы, когда луна будет полной. Один приходи.

Больше он ничего объяснять не стал.

На том и расстались. Я пообещал, что о нашем разговоре никто не узнает, после чего вернулся к остальным.

До утра в гасяне задерживаться не стали. Светлого времени оставалось немного, но зимник мы знали хорошо и рассчитывали к полуночи добраться до Лончаково.

Илька проводил нас до крайних де.

— Скоро приду, — сказал он.

Саша обняла Анинэ, потом что-то тихо сказала ей на ухо. Та смутилась, улыбнулась и спрятала лицо в меховой воротник.

Я протянул руку побратиму.

— Ну, бывай, Илька.

Семен хлопнул его по плечу.

— Не скучай тут без нас.

— Угу. Скучать некогда.

Илька с Анинэ стояли возле крайнего де, пока мы не скрылись за поворотом.

Солнце уже опустилось к лесу. Снег на открытых местах отдавал синевой. Быстро приближались сумерки.

Ехали не спеша. От гасяна отошли версты на четыре, когда впереди послышался скрип полозьев.

Навстречу показались двое саней. Они были китайские, пошире наших, запряженные низкорослыми мохнатыми лошаденками. На первых сидели трое мужчин, на вторых двое. Все тепло укутаны, поверх ватных курток накинуты овчинные безрукавки.

Мы приняли немного вправо и остановили лошадей.

Старший китаец, мужчина лет сорока с небольшим, первым поздоровался:

— Добра дорога.

По-русски говорил вполне понятно.

— И вам добра, — ответил я.

Он посмотрел вдоль зимника, туда, откуда мы только что приехали.

— Гасян далеко?

Вот теперь стало понятно, куда они едут.

— Версты четыре будет. До темноты успеете.

Китаец довольно закивал.

— Хорошо. Нам туда.

— Торговать?

— Торговать. Каждый год ездим.

Он сам полез за пазуху и достал сложенную бумагу. Видимо, на русской стороне его уже проверяли, и показывать документы он привык без напоминания.

Мы спешились и подошли ближе.

Я пробежал глазами отметки. Ничего подозрительного: разрешение на проезд, перечень товара, несколько печатей.

— Из Венюково идете?

— Оттуда.

Человек с задних саней откинул край рогожи.

Под ней лежали небольшие мешки с мукой, связки кирпичного чая, свернутый в рулоны ситец, мотки грубой ткани. В деревянном ящике поблескивали ножи, топорики, котелки и прочая железная мелочь. Возле борта стояли два небольших бочонка, а рядом лежали аккуратно связанные кожаные мешочки.

Я кивнул на них.

— Порох?

Старший снова заулыбался.

— Порох. Свинец еще. Охотнику надо.

Ничего необычного. Именно на таком товаре десятилетиями держалась здешняя торговля.

Саша тем временем заметила ситец.

— Почем ткань?

Китаец назвал цену.

Она сразу покачала головой.

— За столько ты ее обратно в Венюково повезешь.

Торговец рассмеялся.

— Хозяйка мало давать.

— Хозяйка деньги считать умеет. За твою цену я в Козловской два отреза возьму.

Старший забрал у меня бумагу.

— Все хорошо?

— Езжайте. Только зимник дальше возле протоки раздваивается. Держитесь левее. Направо уйдете, попадете на старую охотничью дорогу.

— Знаем. Спасибо.

Мы уже собирались разъезжаться, когда человек на вторых санях посмотрел на сидевшего рядом китайца. А тот едва заметно кивнул.

Не знаю почему, но этот короткий обмен взглядами меня насторожил. Первый китаец наклонился и сунул руку под рогожу.

Второй одновременно потянулся назад, за спинку саней. Я шагнул перед Сашей. Правая рука легла на кобуру. Рядом хрустнул снег. Семен уже снял винчестер и развернулся к задним саням.

— Стоять. Руки убрать! — приказал я и только после первых слов понял, что говорю по-китайски.

Манзы разом замерли.

— Медленно отойдите от саней, — повторил я на их языке. — Оба. Руки держать на виду!