Проснулся позже обычного. В комнате было светло. Лучи зимнего солнца сквозь окно падали на пол. Печь еще держала тепло, а из горницы не доносилось шума: ни голосов, ни привычного грохота посуды. За последний год я почти разучился просыпаться в тишине. Акулина Никитична поднималась ни свет ни заря; в дороге будили друзья-товарищи; на постоялых дворах тоже редко удавалось выспаться.

Сейчас же в нашем доме стояла непривычная тишина, тишина от которой я попросту отвык. Саша лежала рядом, повернувшись ко мне спиной. Волосы волной рассыпались по подушке. На сундуке лежала свадебная парочка, рядом были сложены фата и цветы из воска. Я слегка приподнялся. Рана в боку отозвалась вполне терпимой болью, все же заставившей поморщиться.

— Давно не спишь? — Саша пошевелилась и открыла глаза.

— Вот, только проснулся.

Она приподнялась и посмотрела на заиндевевшее окно, сквозь которое пробивалось солнце.

— Похоже, полдня уже прошло.

— Да нет, рано еще, недавно рассвело.

Саша села, опершись о спинку кровати, перекинула волосы через плечо, а потом прижалась ко мне, уткнувшись носом в шею.

— Надо вставать, — тихо сказала она, — а то сейчас гости нагрянут. Как-никак второй день, они-то уж точно ждать уже не будут.

Пока подтапливали печь, умывались и приводили себя в порядок, утро окончательно вступило в права. Саша переоделась в темную парочку, заплела волосы и убрала их назад как мужняя жена, словно вчерашней фаты и шумного свадебного поезда никогда и не было. Я надел рубаху, поверх накинул чекмень, а медали снял и убрал в сундук. Сегодня хотелось немного отдохнуть от свадебной кутерьмы.

Позавтракать все же успели, хотя после вчерашнего застолья казалось, что и не проголодались вовсе. Но для пшенной каши на молоке, с топленым маслом да морошковым вареньем место нашлось. И еда эта оказалась едва ли не самым вкусным блюдом за всю свадьбу. Хотя, наверное, все, что жена приготовит мужу в первое утро после венчания, будет казаться особенным.

Не успел я отставить тарелку, как за калиткой раздался голос Семена:

— Андрей! Выходи, ежели проснулся! А ежели нет, все одно выходи!

Саша посмотрела на меня, вздохнув.

— Вот и второй день начался.

Во дворе стояли Рыжий, Мельников, Меренский и Моренченко. С ними пришли Нюрка и Любаша Меренская. Олег тоже крутился возле калитки.

— Ну что, молодые, — объявил Семен, когда мы вышли. — Отдохнули? Тогда пошли.

— Неужто опять свадьба?

— А то. Только на второй день молодым заранее знать не положено, что за свадьба у нас такая.

Мы добрались до крестного. Под навесом тетка Поля с Акулиной Никитичной снова накрывали столы; им помогали соседки.

Главное представление подготовили возле крыльца.

Моренченко, шедший рядом с нами, вдруг отстал. Пока мы здоровались со старшими, его успели перехватить Прохор с Олегом, нахлобучить ему на голову старую папаху и повязать поверх чекменя широкий кушак.

Я оглядел его.

— Саня, никак ты женихаться собирался?

— Да вот уж только утром меня о том и известили.

Тут из сеней вышла Любаша.

На голове у нее был нарочно низко надвинут большой платок, лицо почти до глаз прикрывала короткая белая накидка, а в руках она держала букет из еловых веток, перевязанный лентой.

Меренский довольно хлопнул ладонями.

— А вот и невеста подоспела.

Моренченко уставился на Любашу, потом перевел взгляд на ее мужа.

— Саня, ты ничего не перепутал?

— Все по обычаю. Сегодня моя жена твоя невеста, а вечером обратно заберу.

— Может, сразу развертаем?

— Поздно, сговорились ведь уже.

Любаша чинно подошла к Моренченко и протянула ему букет.

— Берите, жених. Только прежде подумай, сумеешь ли такую хозяйку прокормить.

Этим втородневная «свадьба» и ограничилась. Разыграли выкуп, заставили Моренченко доказать хозяйственную пригодность: принести дров, донести от колодца ведро, не расплескав воды, и найти спрятанный Нюркой каравай. Потом «молодых» посадили рядом на отдельную лавку, а нас с Сашей, наоборот, отправили к женатым.

Смеялись много, но балаган не устраивали. На втором дне прежней торжественности уже не было. Люди ели, выпивали, вспоминали вчерашнее веселье, перекидывались шутками. Меренский снова достал гармонь, молодежь немного поплясала. Семен опять ухлестывал за Нюркой; та сначала отмахивалась, потом все-таки вышла вместе со всеми.

Третий день вышел и вовсе спокойнее.

Большая часть гостей разъехалась или вернулась к хозяйству. К полудню начали разбирать столы, возвращать соседям лавки и посуду, остатки снеди распределяли по домам.

Вечером Степан Анисимович напомнил:

— Завтра, Андрей, с утра к своей команде присоединяйся. Три дня погуляли и будет.

Утром я снова стоял на станичном выгоне вместе с учебной командой приготовительного разряда.

Пятнадцать человек, как и прежде. Степан Анисимович выслушал доклад, обошел строй и остановился возле меня.

— Ну что, Громов, семейная жизнь выучки из тебя еще не выбила?

— За три дня не успела.

— Сейчас мы это и проверим.

Занимались на этот раз верхом.

Сначала обычная седловка, потом движение группой, перестроения, смена направления и работа в парах. После последних событий и участия в реальном бою, когда каких-то 10 минут от первого до последнего выстрела растягивалось, кажется, в бесконечность, эта муштра сперва казалась почти безобидной. Но крестный быстро вернул меня на грешную землю.

— Громов, справа товарища потерял!

Я оглянулся, и правда Меренский отстал почти на корпус.

— Вижу.

— Теперь-то конечно и слепой увидит. Ты сам должен был держать его в поле зрения. Повторить заход!

За учебой день пролетел быстро.

После занятия я застал у Кравцовых Ильку. Побратим сидел возле окна и помогал Олегу чинить ремешок на сумке. Увидев меня, подвинулся, освобождая место на лавке.

Я сел рядом.

— Илька, я тебя спросить хотел. Гасянда — это кто такой?

Побратим перестал возиться с ремнем и поднял голову.

— Старший в гасяне, власть вроде как.

— Вроде нашего атамана?

— Ну, можно сказать и так.

— В гасяне несколько дворов. Люди могут быть из одной хала, а могут из разных. Хала — это род, кто от каких предков пошел. Гасянда же старший не рода, а всего гасяна. Он собирает людей, говорит от их имени с чужими, разбирает споры между семьями. Если кто из гасяна провинился или всему селению что-нибудь велели, сперва спрашивают с него.

— А Пасса? Он у вас гасянда?

— Нет. Пасса — шаман. Его слушают потому, что он духов знает и обычаи нашей хала помнит. Но распоряжаться всем гасяном не может.

— Так получается, у вас и гасянды нет?

— Сейчас нет. После того как мы приняли русское подданство и крестились, стараемся жить по правилам, близким к вашим станичным. За то и царское покровительство имеем.

Я пересказал Ильке то, что успел разглядеть в козловской бумаге: название гасяна, семь дворов и имя нового старшего.

— Там печать была? — спросил он.

— Красная, вроде бы. Я лист всего несколько секунд видел.

— Тогда, может, пьо.

— Что такое пьо?

Илька немного подумал, подбирая русские слова.

— Бумага, которой гасянду признает начальство. В ней пишут, из какого он гасяна, за какие дворы отвечает. Иногда еще хала записывают. Без такой бумаги старики могут сказать: люди тебя выбрали, а начальство еще не подтвердило.

— Какое начальство? Русское?

— Нет. Маньчжурское. Раньше за пьо ездили в Саньсин. Некоторые и теперь ездят.

Я решил, что не расслышал.

— Из гасяна на нашем берегу едут в Саньсин? За Уссури?

— Угу, едут.

— Но Саньсин же на китайской стороне.

— Теперь на китайской, — согласился Илька. — А до прихода русских по-другому было.

Он отложил ремешок и повернулся ко мне.

— Раньше оба берега были под Дайцинским государством. Маньчжурское начальство знало наши гасяны: где стоят, сколько в каждом дворов, какие хала там живут и кто гасянда. Каждым гольдом они, конечно, не распоряжались. Но признавали одного человека, который держал ответ за весь гасян. Его и называли гасяндой.

— Если между гасянами большой спор или кто провинился, через него разбирались. Еще гасянда собирал с дворов положенный ясак.

— Пушниной?

— Пушниной, все больше соболями. С каждого двора брали долю, потом со всего гасяна отдавали маньчжурам. Потому начальству и требовалось знать три вещи: сколько дворов, кто в них живет, и какой человек за них ответ держит. Пьо это подтверждало.

Я прокрутил услышанное в уме.

— Значит, гасян выбирает и признает старшего по своему обычаю, а в Саньсине его утверждают?

— Верно.

— Но теперь же есть граница. Этот берег Уссури относится к России, выходит, что прежний порядок должен был кончиться.

Илька покачал головой.

— На бумаге границу провели. А наши люди по старой привычке многие дела все равно решают через китайский берег.

— Погоди, Илька. — Я нахмурился, пытаясь увязать одно с другим.

— Ведь, насколько я понимаю, после перехода края под Россию за вами оставили прежние угодья и в обычаи ваши не вмешивались. Так?

— Так-то оно так, — кивнул Илька. — Да только обычай разный бывает. Самое большое наше горе — долги, которые у многих тянутся еще с тех времен, когда вашей власти здесь не было. Если гольд по уши увязнет в долгах перед купцом-манзой и не может отдать пушнину, в счет долга у него забирают все: родовые угодья, соболиные речки. Так повелось давно. Бывало, за долги даже сыновей и дочерей китайцам в кабалу отдавали.

Я признаться опешил от его слов.

— Постой... Но сейчас эти сопки и долины — русская земля. А выходит, будто она принадлежит китайским купцам только потому, что ваши сородичи когда-то отдали им за долги право на промысел?

Илька посмотрел на меня и тихо ответил:

— По-нашему выходит почти так, Андрей. На бумаге земля ваша, а по закону тайги старые обязательства никуда не делись. И старший, который сидит в стойбище с китайским пьо, может держать сторону купца, а не вашего атамана.

Теперь бумага, увиденная на столе Эпова, обрела смысл. Дело было не просто в китайском начальстве, которое вздумало назначить старшину на российском берегу. Здесь сталкивались государственная граница, старый обычай и долги, накопленные еще до ее возникновения. Что-то похожее я уже видел в Африке: Ашинов договорился с местным вождем о Новой Москве, а потом выяснилось, что свои права на эту землю давно заявили французы. А теперь и тут что-то похожее.

Вечером я рассказал об этом дядьке.

Аркадий Игнатьевич сперва слушал молча и лишь несколько раз останавливал меня, уточняя детали.

— Погоди, — перебил он наконец. — Давай без всего остального. Ты уверен, что на бумаге у Эпова речь шла именно о семи дворах на нашем берегу?

— Насколько успел разобрать. Название поселения, семь дворов и новый гасянда. Старому вроде надлежало передать ему полномочия.

— Когда ту бумагу выдали?

— Не знаю.

Дядька поднялся из-за стола.

— Вот это плохо. Одно дело, если Эпову принесли старую грамоту, которую какой-нибудь дед тридцать лет за пазухой таскал. Совсем другое, если человека сейчас утвердили старшим поселения на российской земле.

— Так я про то и говорю. Получается почти как у нас с Ашиновым в Африке.

Аркадий Игнатьевич покачал головой.

— Похоже, но не совсем. В Африке спор шел о том, кому сама земля принадлежит. Здесь с землей все определено: восточный берег Уссури российский. И никакой гольд не может отдать кусок Российской империи китайскому купцу, пусть хоть десять долговых расписок ему напишет.

— Тогда что он ему отдает?

— Вот это и надо выяснять. Скорее всего, не землю в нашем понимании, а право пользоваться промыслом. Для нас это государственная территория с угодьями местных жителей. Для самого гольда — земля его рода, которым он привык распоряжаться по старому обычаю. А если сверху еще сидит гасянда с маньчжурской грамотой и признает долг перед китайским купцом, получается занятная штука.

Дядька встал, прошел к окну и вернулся.

— На бумаге земля российская и за порядок на ней отвечает русское начальство. Только купцу до этого дел особо нет. Он дает гольдам муку, порох, железо или серебро вперед, под будущую пушнину. Охотник за сезон долг не закрыл — перенесли на следующий. Потом еще на один. Долг растет. Через несколько лет одним соболем уже не расплатиться. Тогда в счет долга идут зимовья, рыбные места, право бить зверя на какой-нибудь речке. Не сама земля, Андрей, а пользование тем, чем эта земля кормит.

Дядька постучал пальцем по столу.

— А если подобную сделку еще признает гасянда, которого люди считают законным старшим, китайский купец получает над ними куда больше власти, чем следует из простой долговой расписки.

— Значит, если новый гасянда приехал из Саньсина с такой бумагой…

— Не спеши. Ты видел несколько строк и сам говоришь, что половину не разобрал. Пока мы даже не знаем, что именно лежало на столе у Эпова.

Аркадий Игнатьевич спросил, запомнил ли я имя нового гасянды. Имя в памяти осталось, хотя ручаться за правильное чтение я не стал. Дядька ничего не записал, только кивнул.

— Раз бумага уже у Петра Петровича, дальше она все равно ход получит. Этот гасян относится к участку Лончаково. Значит, Эпов запросит Овсянникова или пришлет ему дело для проверки. Вот тогда и узнаем, что там на самом деле. До того времени гадать не будем.

Такой ответ меня устраивал куда больше. Разговор с Илькой объяснил старый порядок, но пока из-за нескольких увиденных строк поднимать панику и вправду было рано.

Я уже собирался уходить, когда вспомнил вопрос, который откладывал всю свадьбу.

— Дядька, а Савина так и не взяли?

Аркадий Игнатьевич помрачнел.

— Нет. После нашего отъезда Шлыков еще двое суток город тряс. Нашли двор, через который Савин, возможно, прошел при побеге со склада. Один извозчик признался, что в ту ночь вез к южной окраине мужчину с больной ногой, но лица толком не запомнил. Проверили лекарей, китайские дворы, известные нам притоны. Ничего, за что можно ухватиться.

— Значит, жив, курилка!

— Пока не увижу тело или самого Савина под караулом, будем считать так.

На следующий день дядька отправился в Хабаровку. А ближе к полудню из Козловской пришли новости.

После этого по приказу Овсянникова было велено собраться на площади у правления.

Когда мы с Сашей подошли к площади, там уже стояло почитай все Лончаково. Казаки собрались ближе к крыльцу, за ними теснились старики, женщины и подростки. Даже Акулина Никитична пришла вместе с Пелагеей Александровной, хотя морозило изрядно. Рядом с нами устроились Семен, Прохор и Сашка Моренченко. Илька тоже был здесь.

На верхнюю ступень поднялся Овсянников, шум понемногу стих.

— Станичники! Из окружного правления получена телеграфная выписка из приказа по Военному ведомству за номером тридцать пятым от третьего февраля нынешнего года.

Глеб Маркелович развернул лист.

— Объявляю по станице. «На основании нового Положения об Уссурийском казачьем войске Уссурийский казачий пеший полубатальон преобразован в Уссурийский казачий конный дивизион, в три конные сотни, из коих в мирное время на службе находится одна».

На площади стало тихо. Всем понадобилось время, чтобы уложить услышанное в голове. Уссурийское войско создали совсем недавно, а теперь вчерашний пеший полубатальон становился конным.

Кто-то выкрикнул:

— Любо!

И прокатилось уже громче:

— Любо-о!

Овсянников дождался, когда народ успокоится, и продолжил:

— Полный приказ получим следом. Пока известно главное: в мирное время войско выставляет штаб дивизиона и одну действующую конную сотню, остальные две разворачиваются уже в военное время. Что именно придется на каждый станичный округ по людям, лошадям и снаряжению, сообщат особо.

Теперь заговорили уже повсюду. У кого сын в строевом разряде? Кого могут вызвать? Сколько потребуется коней? Не станут ли забирать лучших из хозяйства?

Овсянников поднял руку.

— Тише! Сейчас никто ни у кого коней не отбирает и завтра всю станицу разом в поход не отправят. Как придет расписание, тогда и объявим. Но готовиться начнем заранее. Казакам строевого разряда проверить справу. Приготовительному разряду верховую выучку усилим. По станичным книгам заново сверим годных лошадей и состояние сбруи. Если у кого мерин в ведомости числится строевым, а последние три года способен только телегу до покоса дотащить, лучше самому сказать о том до проверки.

Два дня спустя из Козловской приехал еще один нарочный.

Я как раз вернулся с занятий учебной команды и собирался идти домой обедать, когда у конюшни появился Парамон.

— Громов, Глеб Маркелович требует.

Зайдя в кабинет, я понял, что разговор идет уже давно.

На столе перед Овсянниковым лежали несколько исписанных листов и вскрытый конверт с печатью окружного правления. Возле окна сидел Илька. Степан Анисимович стоял у печи. Денис Павлович Албазов склонился над разложенной картой нашего участка.

Парамон устроился за дальним столом и переписывал какую-то ведомость. Рядом высилась целая стопка станичных книг.

Овсянников поднял на меня глаза.

— Громов, ты с изыскателями маршрутный журнал вел?

— Было дело.

— Планы местности набрасывал?

— Приходилось.

— Насколько прилично у тебя выходило?

Я пожал плечами.

— Землемера из меня не выйдет, а речку, зимник, дворы и расстояния примерно положить сумею.

— Покуда большего и не требуется.

Он ткнул пальцем в карту.

— Завтра поедешь с нами.

— Куда, Глеб Маркелович?

— В один гасян возле пограничной протоки. Петр Петрович требует проверить дело на месте и к рапорту приложить схему: где стоит гасян, каким зимником туда ходят, где проходит спорная промысловая речка и куда она выходит относительно Уссури.

Я сразу понял, о каком деле идет речь.

Овсянников между тем кивнул на Парамона.

— Его я сейчас из правления не выпущу. После нового приказа нам все книги по строевым, лошадям и сбруе заново перетряхивать. А ты с такой работой уже знаком, так что не обессудь.

Парамон, не отрывая пера от бумаги, буркнул:

— Благодарствую, Глеб Маркелович.

Я подошел к карте.

— Что именно отмечать?

— Денис Павлович на месте скажет.

— Понял.

Овсянников повернулся к Албазову.

— Денис Павлович, десяток бери свой.

— Так и думал.

— Только в сам гасян всей ватагой не пойдем. Людей оставим снаружи. Не хочу, чтобы гольды всполошились и подумали, будто мы к ним с войной явились.

— Понятно.

— Бирюкова тоже возьмите, и вообще можно его под твою руку отдать, пластун ведь, но о том опосля подумаем.

— Именно. На той стороне старый зимник к протоке подходит. Петр Петрович пишет, что китайский купец уже присылал туда людей. А нам перед самым носом сюрпризы с другого берега не нужны.

Денис Павлович кивнул.

— Тогда Рыжий пойдет впереди вместе с Тимофеем, они сработаются.

Степан Анисимович наконец спросил:

— А чего там вообще стряслось?

Овсянников взял один лист.

— Пока известно вот что. В наших бумагах за семь дворов того гасяна отвечает старик по имени Тонга. Через него иногда привлекали проводников, главным образом для дороги на Венюково.

Он перевернул страницу.

— Нынешней зимой другой человек, Даги, съездил в Саньсин и вернулся оттуда с пьо. Теперь объявляет, что гасянда он и все дела должны идти через него.

Илька подтвердил:

— Если пьо настоящее, по старому порядку так и есть.

— По-старому, — повторил Овсянников. — А у меня этот берег уже тридцать лет как русским числиться.

— Одно другому у наших людей не мешает, — пожал плечами Илька.

— Вот это мы выясним.

Глеб Маркелович отложил один лист и взял другой.

— Кроме того, новый гасянда будто бы хочет снова собирать со всех дворов ясак пушниной. А две семьи спорят с китайским купцом. Долг старый, сами они его не отрицают. Купец требует нынешний мех и право пользоваться одной соболиной речкой, пока с ним полностью не рассчитаются.

Степан Анисимович нахмурился.

— Речка на каком берегу?

— На нашем.

— Вот теперь понятно, почему Эпов тебя туда гонит.

Овсянников кивнул.

Мне велели получить у Парамона полевую книгу. Семену о поездке сообщил уже Албазов. И утром следующего дня Денис Павлович построил десяток возле правления и распределил порядок движения.

Семена с Тимофеем отправили передовым дозором.

За ними шли Овсянников и Денис Павлович, потом мы с Илькой. Остальные растянулись сзади попарно.

После полудня Семен подал знак остановиться. Впереди между деревьями показался дым.

Гасян стоял возле небольшой протоки. Семь дворов вытянулись вдоль берега. Чуть в стороне виднелись сушильные жерди и два навеса. Возле крайнего дома лежали нарты, из-под снега выглядывали носы перевернутых лодок.

Я достал книжку.

— Отсюда начинай, — сказал Албазов. — Протоку положи, потом дома. Зимник у тебя за спиной.

Пока я набрасывал первые линии, десяток остановился возле опушки.

Албазов распорядился:

— Всем остаться вдоль опушки, не толпиться. Семен, пройдешь с Тимофеем до нижнего конца стойбища, глянете протоку.

— Сделаем.

В гасян пошли только Овсянников, Албазов, Илька и я. Навстречу вышел пожилой гольд. Илька заговорил с ним, тот ответил быстро и несколько раз посмотрел на казаков у леса.

— Это Тонга, — сказал побратим. — Спрашивает, зачем столько людей.

Овсянников даже не обернулся.

— Скажи, что люди останутся там, мы с миром поговорить пришли, не чего им беспокоиться.

Тонга выслушал, кивнул, и нас провели в самый большой де. Даги уже ждал внутри.

Он и вправду оказался заметно моложе Тонги, лет тридцати пяти, может, чуть старше. Сидел возле очага, перед ним лежал завернутый в ткань плоский пакет.

Овсянников снял рукавицы, сел туда, куда указал хозяин, и сразу перешел к делу.

— Передай обоим. Я не приехал выбирать им начальника. Мне надо выяснить, кто и на каком основании считает себя гасяндой и что каждый из них собирается делать от имени этих семи дворов.

Илька перевел.

Первым говорил Тонга. Последние годы именно через него Лончаковское правление вело дела с гольдами: требовало проводников, передавало распоряжения, разбирало споры.

Даги этого не отрицал. Он развернул принесенное из Саньсина пьо и протянул Ильке.

Побратим просмотрел документ и задержался на дате.

— Три недели назад выдали.

Вот это было важнее всего. Речь шла не о старой грамоте, доставшейся Даги от отца, а свежей, полученной всего три недели назад. Выходит, в Саньсине человека с российского берега утвердили гасяндой этого гасяна.

Даги хотел, чтобы теперь Лончаковское правление вело дела через него. Тонга возражал не столько против нового старшего, сколько против старых порядков, которые тот возвращал вместе с пьо: сбора ясака и признанных им долгов двух семей китайскому купцу.

С ясаком все оказалось просто. Последние годы его собирали нерегулярно, а Даги намеревался восстановить сбор пушниной.

С долгами вышло сложнее.

Обе семьи действительно брали у купца муку, железо, порох и серебро под будущий промысел. Долг признавали и нынешний мех отдавать соглашались. Но купец требовал, чтобы до полного расчета весь соболь с одной речки шел только ему.

— Где она? — спросил Овсянников.

Один из хозяев показал вверх по протоке.

— Верст десять отсюда будет, — перевел Илька. — Там зимовье.

Я отметил направление на схеме.

Албазов выяснил, что осенью люди купца уже приезжали, забрали часть меха и осмотрели зимовье. Дорогу им показал Даги, хотя сам утверждал, что промысел никому не отдавал.

Этого Овсянникову хватило.

Перед Лончаковскими правлением пока оставался Тонга — до решения Эпова. Новый сбор ясака Глеб Маркелович запретил. Долги и спор о промысловой речке велел разбирать только в Лончаково, когда китайский купец снова появится в этом гасяне.

До сумерек переписали семь дворов, долги и сведения о ясаке. Один из хозяев показал мне развилку зимника, откуда уходили к спорной речке, и я закончил со схемой.

Когда вернулись, Албазов сообщил:

— Семен с Тимофеем нижнюю протоку проверили. Свежих следов с той стороны нет.

Перед отъездом Овсянников велел Тонге и Даги на следующий день явиться в Лончаково.

Уже возле коней он спросил Ильку:

— Много еще таких гасянов, где гольды в должниках перед китайцами?

— Хватает.

Глеб Маркелович сел в седло.

— М-да. Границу на карте провели давно, а что возле нее живет по старому порядку, толком не знаем.