До окружного правления я дошел минут за десять.

В Козловской окончательно стемнело. Мороз крепчал, под сапогами поскрипывал снег. В окнах домов один за другим гас свет, только возле правления горели сразу три фонаря. У коновязи стояли две оседланные лошади.

Услышав слова дежурного, всю дорогу гадал, что же ещё понадобилось Эпову. И надеялся, что ничего серьезного, способного нарушить наши с Сашей ближайшие планы.

Петр Петрович сидел в кабинете. Перед ним лежали раскрытые журналы, несколько конвертов и карта округа.

Увидев меня, Эпов улыбнулся, поднялся и пожал руку.

— Здорово вечерял, Громов. Присаживайся и лицо попроще сделай.

— Слава Богу, Петр Петрович.

— Андрей, тут слухи дошли о часах, которые тебе лично Унтербергер вручил. Да и вообще хочется узнать, как там дела во Владивостоке.

Я выдохнул и в очередной раз рассказал про плац, Унтербергера и вручение медалей. Потом разговор перешел на сам Владивосток.

— Крепостные работы сильно заметны?

— Еще как. Военных и рабочих много, город ими кишмя кишит. По улицам постоянно подводы идут: лес, камень, железо, припасы.

— Сам где был?

Я перечислил места, которые мог назвать без опаски: Светланскую, управление, лавки, пристань, несколько улиц возле Миллионки.

О складе Руднева, Ставрове, губернаторском поезде, засаде на Суйфунском изломе и коричневом портфеле, из-за которого погибло несколько человек, промолчал.

Я достал часы и Эпов одобрительно кивнул.

— Те самые, получается?

Петр Петрович протянул руку, открыл крышку, посмотрел на циферблат, послушал ход и вернул.

— Добре, далеко пойдешь, Андрей. В восемнадцать лет не каждому губернатор лично часы дарит.

Он потянулся за очередной бумагой, и мое внимание задержалось на листе возле лампы.

Сверху вниз тянулись столбцы китайских иероглифов.

Я только скользнул по ним взглядом, но отдельные строки успел разобрать. Что-то о небольшом поселении возле протоки, кажись на семь дворов. Дальше шло распоряжение старому местному начальнику передать печать и полномочия другому человеку.

Возле названия должности я задержался.

Гасянда.

Слово было незнакомым. По смыслу выходило что-то вроде старшины или главы поселения. Старого отстраняли, видать, а вместо него назначали нового. По какой причине, прочесть не успел.

Эпов накрыл китайский лист папкой.

— Значит, кроме награждения, ничего особенно интересного во Владивостоке не случилось?

Я едва не усмехнулся.

— Кроме того, что несколько торговых лавок посетил, вроде ничего.

Он закрыл журнал.

— Ладно. Тогда вроде все, что хотел. И последнее. Наши служащие и казаки вам с Александрой свадебный подарок приготовили, в складчину.

— Благодарствую.

— Благодарить будешь, когда увидишь. Третьего числа, перед отъездом из Козловской, не забудьте забрать ящик из правления.

— А что там?

— Вот третьего и узнаешь.

Петр Петрович поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Ступай спать, Громов. Завтра тебе перед батюшкой грехи отмаливать. Судя по твоей неуемной натуре, за один вечер управиться будет непросто.

— Благодарствую, Петр Петрович.

— Да не за что. Ступай с Богом!

В гостевом доме дежурный дремал в сенях, а в нашей комнате уже погасили свет. Я осторожно устроился на койке, стараясь никого не разбудить.

Из темноты донесся сонный голос крестного:

— Чего хотели?

— Ничего особенного, Степан Анисимович. Эпов сказал после венчания в правление зайти, подарок забрать.

— Ну слава Богу. А то я уж думал, тебе опять где-то «подфартило», — пробормотал он и почти сразу затих.

Утром я пришел к Агафоновым пораньше. Оксана Петровна встретила в сенях.

— Подожди здесь. Александра сейчас выйдет.

Через несколько минут появилась Саша. Оделась просто: темная парочка, синяя бекеша, волосы убраны под платок.

Возле церкви нас уже ждали Степан Анисимович и Денис Иванович Огородник.

Отец Филарет исповедовал нас по отдельности. О чем я говорил с батюшкой, между нами и осталось. Скажу одно: Эпов зря переживал, до утра мы не просидели.

После исповеди перешли в дом причта. На столе уже лежала обыскная книга. Филарет надел очки, раскрыл ее на приготовленной странице и еще раз проверил бумаги.

— Андрей Васильевич Громов. Православный. Холост. Александра Семеновна...

Батюшка поднял взгляд.

— Препятствий к браку не имеете?

— Не имею.

Саша ответила следом:

— Не имею, батюшка.

— Родства между вами нет?

— Нет.

— Обещаний брачных другим лицам не давали?

Я покосился на Сашу.

— Не давал.

Она едва заметно улыбнулась.

Филарет посмотрел поверх очков.

— Смешного тут мало, Андрей.

— Понял, батюшка.

Когда вопросы закончились, первым к столу сел Степан Анисимович. Медленно вывел свое имя и расписался поручителем за меня.

Денис Иванович устроился следом. Придвинул чернильницу, взял перо и спокойно поставил подпись за Александру.

Отец Филарет присыпал свежие подписи песком, еще раз все проверил и закрыл книгу.

— Теперь церковных препятствий нет. Второго числа, на Сретение, оба будете на службе. Третьего, после обедни, венчаю. Не опаздывать.

— Не опоздаем, батюшка, — сказал я.

— Это я больше твоим дружкам говорю. Наслышан о вашей ватаге.

На улице Степан Анисимович сразу засобирался обратно.

— Нам с Денисом Ивановичем пора. До Лончаково еще ехать, а там дел невпроворот.

— Может, хоть пообедаете?

— В дороге перекусим.

Они уехали еще до полудня, а мы с Сашей остались в Козловской.

Оксана Петровна потащила ее по лавкам. Я сначала пошел с ними, но быстро понял, во что вляпался.

Ботиночки выбирали долго. Саша примерила одну пару, вторую, третью. У первой оказался жесткий задник, у второй слишком высокий каблук, у третьей Оксана Петровна обнаружила неровный шов, которого я бы и в жизни не заметил.

— Эти берите, — сказал я, указывая на четвертые.

Обе женщины посмотрели на меня.

— Андрей, — спокойно произнесла Саша, — иди лучше себе что-нибудь купи.

Намек был достаточно прозрачным.

В соседней лавке я нашел небольшую керосиновую лампу для нашего куреня. Старая имелась, но одной на две комнаты явно не хватало.

Потом попалось зеркало в простой деревянной раме. Такого дома тоже не было.

За этими заботами и прошел первый день февраля.

На Сретение церковь заполнилась с самого утра. Саша пришла вместе с Агафоновыми.

После службы отец Филарет задержал нас на несколько минут.

— Завтра после обедни. Кольца с утра дружке передайте, не забудьте.

Возле дома Агафоновых Сашу перехватили женщины.

— Андрей, ты чего встал?

— Сашу проводить пришел.

— Проводил.

— Я только...

— До завтра.

Саша выглянула из-за плеча Оксаны Петровны.

— Иди уже. Завтра насмотришься.

Дверь перед моим носом захлопнулась.

Я вернулся в гостевой дом и неожиданно обнаружил, что делать мне совершенно нечего. Беркут был накормлен и вычищен. Чекмень висел возле печки, белая рубаха лежала на кровати. Наградная шашка была начищена, медали на месте.

Часы шли исправно.

Я сел за стол, достал коробочку с кольцами, посмотрел на них, улыбнулся и убрал обратно в ранец.

В дверь постучали. На пороге стоял молодой казак.

— Андрей Громов?

— Здорово был, братец.

— Тебе весточка из Лончаково.

Он передал сложенный листок.

Степан Анисимович сообщал, что все готово. Основной поезд выйдет после полуночи и перед рассветом будет в Козловской.

Тревожило теперь только одно: дядьки до сих пор не было. Успеет ли вообще?

Я лег рано, а проснулся среди ночи от звона бубенцов во дворе. Сперва решил, что лончаковские прибыли раньше обещанного, и подошел к окну.

К крыльцу подкатывал крытый возок.

Возница спрыгнул первым. Следом выбрался человек в темном дорожном полушубке. Я натянул сапоги, накинул полушубок поверх исподнего и выскочил во двор как был.

— Дядька!

Аркадий Игнатьевич отряхнул снег с плеч.

— Ну, кажись, поспел.

— Уже думал, не приедете.

— Обещал же.

Мы обнялись.

— Ты, жених, давай не застудись тут. Берем вещи и в дом.

Поклажи у него оказалось немного: дорожная сума да небольшой чемодан.

Уже в комнате дядя раскрыл его и достал плоский предмет, завернутый в ткань.

Под ней оказалась икона Покрова Пресвятой Богородицы.

Я осторожно взял ее в руки.

— От Павла Федоровича Унтербергера, — сказал Аркадий Игнатьевич. — Просил передать вам с Александрой к свадьбе. Сам понимаешь, при всех подарить не может.

К иконе была приложена небольшая карточка. Несколько строк, написанных лично губернатором: пожелание семье Громовых мира, здоровья, достатка и благополучия.

Дядька полез во внутренний карман.

— И еще одно. Тоже не хочу при всех. Да и не подарок — это вовсе.

На стол лег небольшой картонный конверт, затертый по углам.

Я раскрыл его.

Внутри лежала потертая фотографическая карточка. Двое молодых мужчин.

Одного я узнал сразу.

Отец. Совсем молодой, без проседи в усах. Стоял, положив руку на плечо брату Аркадию. Тот здесь тоже почти мальчишка по нынешним меркам.

Я долго разглядывал карточку.

— Где снято?

Дядька покачал головой.

— Неважно сейчас. Давно это было. Я ее с собой много лет таскал. Думаю, теперь ей у тебя самое место.

— Благодарствую, дядя.

Я убрал карточку и икону в ранец.

Только мы прилегли вздремнуть хотя бы на пару часов, как во дворе снова зазвенели бубенцы.

На этот раз из саней выбрался Илька.

— Анда, все-таки приехал?

— Даже если бы ходить не мог, все равно приехал бы.

Он и вправду выглядел куда лучше, чем в нашу прошлую встречу.

Из саней следом вылез молодой гольд и принялся отвязывать поклажу. Вытащили два свертка.

В первом оказались две великолепные соболиные шкурки. Мех густой, темный, с серебряным отливом.

— Это от Пассы, — объяснил Илька. — Сказал: дом новый, подарок хороший должен быть.

Во втором лежали прекрасно выделанные оленьи шкуры, сшитые в большую мягкую постель.

— А это от меня.

— Илька, куда столько?

Побратим пожал плечами.

— Пасса велел, чтобы зимой в вашем доме холодно не было. Соболя от него, постель от меня. Привез заранее, чтобы потом с поклажей не возиться.

Ильку устроили в соседней комнате. Сам я уже так и не ложился.

Незадолго до рассвета Козловская проснулась от бубенцов.

Свадебный поезд шел по улице. Первыми во двор повернули крытые сани с Кравцовыми, за ними вторые, третьи, четвертые. От дыхания лошадей шел пар, дуги и гривы были украшены цветными лентами.

Народу приехало столько, что во дворе гостевого дома сразу стало тесно.

Первой из саней выбралась баба Серафима.

— Где Агафоновы?

Ей показали направление.

Следом спрыгнула Нюрка и тут же предупредила Бирюкова:

— Семен! Даже не думай вещи наши трогать. Сами без тебя разберемся.

Обе направились к Саше.

Следом появился Юдинцев. Пелагея Александровна повела Татьянку в дом, а Олег принялся выгружать какие-то свертки.

Акулину Никитичну вынимали чуть ли не всем миром.

— Я и сама ногами хожу, чего так-то! Ишь, ухватились, словно покойницу понесли!

— Матушка, под ногами лед, — терпеливо объяснял Степан Анисимович.

Мы с Семеном зашли в мою комнату. Следом появились Мельников, Меренский и Моренченко.

Рыжий был наряжен так, будто сам собрался венчаться: новый полушубок, начищенные сапоги, папаха из выдры, через плечо лежал приготовленный рушник.

— Ну что, жених, готов?

— Почти.

— Кольца давай сюды.

Я достал коробочку. Семен открыл, проверил оба кольца и спрятал во внутренний карман.

— Деньги.

— На кой тебе мои деньги?

— На выкуп.

— Так ты свои трать, — улыбнулся я.

Рыжий повернулся к остальным.

— Слыхали? Жених уже жадничает. Это что ж с нашим Андрюхой станется, когда он женится?

Я передал Семену кошель.

— Только все не просади.

— Не учи старшего дружку службе.

В комнату заглянул Степан Анисимович.

— Закончили свой балаган? Тогда жениха сюда.

В большой горнице гостевого дома уже собрались все наши. Акулина Никитична сидела возле стола. Перед ней лежала завернутая в чистый рушник икона, привезенная из Лончаково. Пелагея Александровна держала хлеб.

Я, признаться, на все это глядя, немного растерялся.

— Чего встал? — тихо сказал крестный. — Подходи.

Я опустился на расстеленный рушник.

Дядька взял икону.

— Андрей, жену береги. В обиду не давай и сам ей обиды не чини. Дом свой держи в порядке и достатке. Своих не бросай, а остальному жизнь сама научит. Да казачат славных воспитайте, чтобы род Громовых продолжался.

Он перекрестил меня образом.

Пелагея Александровна подала хлеб.

— Счастья вам, Андрей.

— Довел-таки Господь, — перекрестилась Акулина Никитична.

— С Богом, племяш, — дядька положил ладонь мне на плечо.

У Агафоновых нас уже ждали. Поперек ворот натянули широкую красную ленту. Перед ней стояла Нюрка, рядом толпились козловские девчата и ребятишки.

Семен остановился первым.

— Анна Григорьевна, пропустите честных людей.

— Честных пропустим. А вы-то зачем пришли?

— Так невесту забирать и пришли.

— Невесты у нас дорогие нынче.

— Одну только берем.

— А эта особенно дорогая.

Рыжий достал горсть монет.

Нюрка ухмыльнулась.

— Ты чего мне мелочь вываливаешь?

— Это не мелочь, это только начало переговоров.

— Какое начало, такие и переговоры.

— Да побойся Бога, Анна. Ты невесту выдаешь или Козловский округ продать решила?

— А ты чего свой кошель бережешь? Или деньги жениха считаешь?

Ребятишки засмеялись. Семен добавил серебра, потом выдал детям пригоршню орехов и еще несколько пряников. Только после этого ленту опустили.

На крыльце нас ждало следующее испытание. На лавке лежали три вышитых платка.

— Жених пусть угадает, который Александра шила, — объявила Нюрка.

— А если не угадает? — спросил я.

— Тогда ступай выбирать себе невесту на другом базу.

Я наклонился.

Первый был вышит аккуратно, но стежки шли под небольшим наклоном. На втором узор оказался крупнее. Третий я узнал сразу. У Саши был свой способ закреплять красную нить на обратной стороне. Я видел ее за работой, ошибиться было трудно.

— Этот.

Нюрка перевернула платок.

— Ишь ты каков!

— Пропускаете?

— Не спеши.

Семен простонал:

— Сколько у вас тут застав выходит?

— Пока у тебя рыжеволосый все денежки не кончатся.

В сенях потребовали отдельный выкуп за косу невесты.

Вот тут Рыжий уперся.

— За волосы платить не буду.

— Тогда без косы забирайте, — спокойно ответила Нюрка.

— Как это без косы?

— Обрежем да себе оставим.

Семен посмотрел на меня.

— Андрюха, тебе шибко с косой надо? Деньги-то немалые.

— Желательно.

— Эх, братец... Привередливый какой.

На стол легли еще монеты, ленты и духмяный табачок для стариков.

Наконец из горницы донесся голос бабы Серафимы:

— Хватит уже жениха до нитки обирать! Александра, выходь.

Саша появилась в дверях.

Ткань для платья, фату и восковые цветы я видел раньше. И все равно несколько мгновений просто стоял и смотрел, чуть разинув рот.

Светлая свадебная парочка была сшита скромно, но очень ладно. Кофта сидела точно по фигуре, длинная юбка мягко падала почти до новых ботиночек. На голове фата. В венке среди белых восковых цветов слева выделялся один красный.

Саша подняла глаза.

— Неужто не признал?

— Получается, медь искал, а нашел золото.

Рядом с ней стояли баба Серафима и Роман Васильевич Юдинцев. Оксана Петровна принесла хлеб. Саша встала на рушник, и баба Серафима перекрестила ее.

— Живите мирно. Дом свой береги, Александра. Мужа почитай, но и себя в обиду не давай. Ты теперь не одна на этом свете.

Юдинцев добавил:

— А ежели Андрей опять домой с дыркой в шкуре приедет, прежде чем сама латать, ко мне его веди.

— Роман Васильевич...

— Ну а что? С его тягой ко всяким приключениям надо держать нос по ветру.

Саша улыбнулась.

После благословения Юдинцев передал мне ее руку.

До церкви двигались уже всем поездом.

После обедни народ расходиться не спешил. Те, кто пришел только на службу, потеснились к стенам, освобождая нам место возле аналоя. Козловских собралось много, а тут еще наш свадебный поезд. В храме стало тесно.

Отец Филарет подозвал нас к себе.

Семен подошел первым и вынул из внутреннего кармана коробочку. Филарет достал кольца и положил их на аналой.

Нам подали зажженные свечи.

Саша стояла рядом, чуть опустив голову. Рука со свечой у нее не дрожала, а я отметил, что свою сжимаю чересчур крепко.

За последний год мне доводилось ждать французского залпа, смотреть в ствол револьвера, улепетывать от хунхузов, сидеть под следствием в камере, да много чего еще. Там все было опаснее, но понятнее.

А здесь требовалось просто стоять рядом с Сашей и отвечать на вопросы отца Филарета.

Батюшка благословил нас и начал обручение. Когда взял первое кольцо, в храме стало тихо.

— Обручается чадо Божие казак Андрей чаду Божиею казачке Александре, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Филарет перекрестил меня кольцом и надел его на палец, потом повернулся к Саше.

— Обручается чадо Божие казачка Александра чаду Божию казаку Андрею, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

На ее пальце блеснуло кольцо. Затем кольца переменили. Один раз. Второй. Третий.

После обручения отец Филарет повел нас к приготовленному перед аналоем рушнику. Там остановился и посмотрел сначала на меня.

— Андрей, имеешь ли благое и непринужденное желание взять себе в жену Александру, которую здесь перед собою видишь?

Я посмотрел на Сашу.

— Имею, батюшка.

Филарет спросил, не обещался ли я прежде другой невесте.

— Не обещался.

Потом обратился к Саше.

— Имею, батюшка, — ответила она.

— Другому жениху не обещалась ли?

— Не обещалась.

Где-то позади тихо всхлипнула одна из женщин. Кажется, Акулина Никитична.

Началось само венчание.

Дядя встал у меня за спиной, Роман Васильевич занял место за Сашей. Я еще утром видел приготовленные венцы, но только теперь понял, какие они большие.

Потом нам подали общую чашу. Филарет дал ее сперва мне. Я сделал положенный глоток и передал Саше. Она отпила следом.

После этого батюшка соединил наши руки и повел вокруг аналоя.

«Исаие, ликуй», — запел хор.

Я шел рядом с Сашей три круга, а над нами все еще держали венцы.

Золотистый свет свечей на иконах. Хор. Запах ладана. Сашина рука в моей ладони.

Перед глазами одна за другой вставали картинки, из которых складывалась длинная дорога к этому дню.

Как нашел ее тогда на выселке. Как потом сам лежал побитый и поломанный, а она каждый день носила козье молоко. Как бросал через забор свою папаху и ждал ее решения. Как стоял на рукобитии и обещал Серафиме с Юдинцевым, что не дам Сашу в обиду.

Третий круг закончился. Мы снова остановились перед аналоем.

Отец Филарет принял венцы и прочитал последние молитвы.

Потом благословил нас и посмотрел сперва на меня, затем на Сашу. В бороде пряталась легкая улыбка.

— Ну, с Богом, Андрей Васильевич. С Богом Александра Семеновна Громова. Живите в мире, друг друга берегите и не забывайте, что сегодня обещали перед Господом Богом.

Дальше он еще что-то говорил, но я уже почти не слышал.

В голове осталось одно: Александра Семеновна Громова.

До сих пор она была моей невестой.

А теперь Громова.

Теперь у меня действительно была своя семья.

На крыльцо мы вышли вместе.

Нас встретили криками «Любо!», смехом и улюлюканьем. Кто-то бросил первую горсть зерна, следом полетел хмель.

Моренченко гаркнул громче всех, отчего несколько привязанных у ограды лошадей шарахнулись и натянули поводья.

Семен выскочил вперед и поднял обе руки.

— Осторожней, станичники! Молодой жене глаза не засыпьте!

— Сам отойди, дружка! — крикнули из толпы. — А то тебя-то не жалко!

Пока возле церкви собирали свадебный поезд, от окружного правления подошел писарь в сопровождении двух казаков. Они принесли деревянный ящик. Я вспомнил вчерашний разговор с Эповым.

— Андрей, показывай, куда определять?

— Вот сюда. И закрепите, братцы, покрепче. Дорога неблизкая.

Казаки стянули ящик ремнями. Через несколько минут первые сани тронулись, за ними потянулись остальные.

Обратно я ехал рядом с Сашей и то и дело на нее поглядывал.

К Лончаково подошли под вечер. Длинный свадебный поезд растянулся по дороге. Дуги были перевиты лентами, что добавляло праздничного настроения, с первых саней время от времени доносились песни.

Однако у въездного ветеринарного поста нас все равно остановили.

Свадьба свадьбой, а распоряжения атамана никто не отменял.

Петр Минюхин вышел к дороге с фонарем.

Коней осматривали без волокиты. Почти все были из известных лончаковских и козловских дворов, по поездке имелись записи, да и половину хозяев караульные знали в лицо. Минюхин все равно прошел вдоль первых саней, оглядел сбрую и только потом подошел к нам.

— Ну что, Андрей, туда женихом ехал, а обратно, стало быть, уже семейный человек?

Я ответить не успел.

Семен высунулся из-за спины:

— Обратно поднадзорным, Петр!

Саша шлепнула Рыжего рукавицей по плечу.

— Семен, ты когда-нибудь угомонишься?

— Уже молчу, Александра Семеновна.

Жердь подняли, и поезд покатил дальше.

Не успели миновать первые дворы, как стало понятно: тихо въехать в станицу нам никто не позволит.

Люди стояли возле калиток, махали руками, кричали поздравления. Чем ближе к центру, тем больше народа. Возле двора Кравцовых собралась, кажется, половина Лончаково.

Казаки, казачки, старики, ребятишки.

Тут же увидел Лешку Ли с Марией и остальных жителей китайской слободки. Даже Кирька с Оськой нашлись возле самого забора. Оба уже были отмыты, причесаны и одеты в чистое.

Где-то заиграла гармонь.

Народ загудел:

— Молодых везут!

— Громова женили-таки!

— Александра, с праздником!

Когда мы спустились с саней, на нас разом посыпались зерно и хмель.

Саша засмеялась, прикрыла лицо ладонью, потом сама полезла в приготовленный мешочек.

Орехи и мелкие монеты посыпались прямо на снег.

Вот тут среди ребятишек началась настоящая баталия.

Оська рванул первым и едва не нырнул Прохору между ног. Кирька успел поймать его за ворот.

— Ты куда? Задавят же!

— Пусти! Я серебряный видал!

— Медяк там был!

— Серебро, я тебе говорю!

Пока дети воевали за подарки, старшие проводили нас к нашему куреню.

На крыльце остановились Степан Анисимович, Пелагея Александровна и Акулина Никитична.

Крестный открыл дверь.

— Ну, Александра, теперь уже хозяйкой входи.

Саша поднялась на крыльцо и на мгновение задержалась на пороге. Потом шагнула внутрь.

В горнице было натоплено, на окнах висели новые занавески.

Саша сняла рукавицу и прикоснулась ладонью к горячей печи, потом перекрестилась на иконы, медленно огляделась.

Стол, лавки, сундук, дверь в соседнюю комнату, где уже стояла железная кровать, подарок дяди Аркадия.

Все это она видела раньше. Более того, половину сама выбирала, расставляла и заставляла меня двигать туда-сюда, пока не получалось по ее разумению.

Но сегодня Саша смотрела на все иначе.

— Вот мы и дома, — произнесла она тихо.

Я встал рядом и приобнял ее за талию.

— Дома, Сашенька.

Больше слов не требовалось.

Да и долго задерживаться нам не дали. Со двора уже звали молодых к столам. Семен выкрикивал, что без жениха свадьбы не будет, а кто-то отвечал, что без такого громкоголосого дружки как раз станет спокойнее.

Большое помещение, которое крестный отвел под праздник, оказалось набито людьми почти до отказа. Фонари горели вдоль стен, железная печь нагрела воздух. Длинные столы тянулись от одного конца до другого, а места все равно не хватало.

Часть гостей рассадили в курене Кравцовых, еще несколько столов поставили под закрытым навесом, где заранее приготовили жаровню.

Пелагея Александровна носилась туда-сюда, и Олег уже в третий раз пытался ее усадить.

— Мам, да сядьте вы хоть на минуту!

— Сейчас.

— Вы уже два часа отнекиваетесь.

— Лучше круглики на дальний стол снеси. Там опять пустое блюдо стоит.

На еду крестный не поскупился.

Холодец, грибы, капуста, соленые огурцы, запеченная рыба. Круглики с мясом, капустой и рыбой. Жареная птица, свинина. Посреди одного из столов лежала целиком запеченная щука, а женщины все продолжали выносить новые блюда, словно за стеной имелась нескончаемая кладовая.

Первым поднялся Овсянников.

Глеб Маркелович дождался, пока разговоры стихнут.

— Долго говорить не стану. Андрей и Александра в Лончаково уже люди свои, и оба успели для станицы сделать больше, чем от молодых обычно ждут. Поэтому пожелание у меня простое: живите счастливо, детишек растите, нас радуйте!

— Любо! — прокатилось по столам.

Степан Анисимович встал следом.

— Глеб Маркелович правильно сказал. Дом у них есть, земля есть, руки на месте. Остальное наживут. Главное, друг друга берегите, а там как Бог даст.

Огородник поднял кружку, но вставать не стал.

— Счастья вам, дети.

Юдинцев посмотрел поверх стола прямо на меня.

— А я желаю одного: чтобы у меня после этой свадьбы работы не шибко прибавилось.

— Это уже только на чудо уповать надо, — вставил Семен.

Смех прошел вдоль стола.

После первых поздравлений пошли подарки.

— Теперь уже официально дарю вам железную кровать. Пользуйтесь! — дядька первым указал большим пальцем в сторону нашего куреня и подмигнул.

Степан Анисимович и Пелагея Александровна подарили то, что Саша от меня до последнего «скрывала»: настоящий столярный верстак и целый набор хорошего инструмента. Все уже стояло в сарае Кравцовых, до той поры, пока собственный сарай не поставлю.

Илька дождался своей очереди и снова расправил привезенные утром соболиные шкурки.

— Это от Пассы. Велел передать молодым.

Стоило развернуть мех во всю длину, как женщины сразу потянулись потрогать. Даже старики одобрительно загудели.

— За такие в Хабаровке купец серебром хорошо даст, — оценил Меренский.

Саша покачала головой.

— Не продадим. Подарок это!

— Правильно, Саша! — довольно прищурился Илька.

Семен, Прохор, Меренский и Моренченко после этого куда-то исчезли, а через несколько минут вернулись, волоча новую сбрую.

Добротный хомут, шлея, вожжи, чересседельник, ремни и новая дуга.

Рыжий встал возле всего этого добра и гордо объявил:

— От дружков. На нового рабочего мерина.

Олег дольше всех где-то пропадал.

Наконец двое парней внесли новый улей: большой, добротно сбитый, с аккуратно подогнанной крышей.

— Пчел зимой все одно не пересаживают, — объяснил брат. — Весной хороший отводок сам туда посажу. Саша сама выберет, какой ей приглянется.

Я провел ладонью по гладкой стенке.

— Неужто сам делал?

— Сам, — улыбнулся он, немного смутившись.

Саша тут же обняла его. Братец аж краской налился.

Наконец добрались и до ящика. Семена с самой Козловской разбирало любопытство.

— Ну наконец-то. Я всю дорогу мучаюсь, думаю, чего туда эдакое атаман Эпов запихнул.

Крышку поддели и сняли. Под мягкой тряпицей блеснул бок самовара.

— Вот тебе и Петр Петрович, — сказал я.

После этого подарки пошли целым потоком.

От нескольких хозяйств вместе подарили гусей и кур. Во двор понесли мешки с мукой и зерном, соль, кадки, ведра, чугунки, сковороды, деревянную посуду, рушники и скатерти. От стариков достались два теплых одеяла и несколько серебряных рублей «на обзаведение».

В какой-то момент я перестал понимать, от кого все это и куда складывать.

Еще утром у нас был новый курень и довольно скромное хозяйство. К вечеру станица словно решила разом обеспечить нас на несколько лет вперед.

Саша, впрочем, тоже сидела не с пустыми руками. Подарки она готовила давно и теперь попросила принести их сюда.

Крестному с Пелагеей Александровной достались вышитая скатерть. Бабе Серафиме Саша вручила теплую шаль. Нюрке достался новый красивый платок. Юдинцеву с Огородником — вышитые ею рушники. Получили свои небольшие свертки дружки и казачки, помогавшие со свадьбой.

Семен дождался своей очереди и немедленно вытянул шею.

— А мне?

— Тебе особенно, — ответила Саша.

Нюрка передала ему маленький кисет с вышивкой.

Лицо Рыжего сразу просияло.

— Анна Григорьевна... Неужто сами?

— Размечтался. Его Александра вышивала.

Семен покрутил кисет в руках.

— Все одно гожая вещь.

Когда перестали таскать подарки, заиграла гармонь.

Моренченко первым выскочил из-за стола. Следом пошел Прохор. Даже кое-кто из стариков, до того сидевших спокойно, пустился в пляс.

К полуночи праздник и не думал заканчиваться.

Пелагею Александровну почти силой усадили за стол. Акулина Никитична, напротив, продолжала зорко следить за молодежью и одним взглядом пресекала попытки перейти от приличных свадебных шуток к тем, за которые потом было бы стыдно.

Наконец Степан Анисимович подошел к нам.

— Все, хорош! Молодых отпускаем, а завтра продолжим.

Рыжий повернулся ко мне.

— Андрюха, вы только утром-то не проспите. Второй день свадьбы без молодых начинать неприлично.

Нюрка тут же ткнула его локтем.

— Оставь ты их уже.

— Да я по делу, напомнил просто!

Мы вышли на улицу под общий смех. До нашего куреня было совсем недалеко. За спиной играла гармонь. Кто-то затянул песню, ее тут же подхватили.

Ночь была ясная. Снег в лунном свете серебрился так, что фонарь почти не требовался. Я открыл калитку и посторонился, пропуская Сашу первой. Мы поднялись на крыльцо.

Внутри было тихо и тепло. Я зажег большую лампу, пока Саша снимала шаль. Потом она осторожно вынула из волос восковые цветы, сложила фату и убрала ее на сундук.

Я вспомнил о подарке Унтербергера. Свёрток еще днем занесли сюда вместе с нашими вещами.

Вместе сняли с него ткань. В серебряном окладе мягко блеснул образ Покрова Пресвятой Богородицы.

Мы поставили его в красном углу рядом с Николаем Чудотворцем. Саша поправила рушник и зажгла лампаду.

Маленькое пламя дрогнуло, отразилось в серебре нового и старого оклада. Красный угол сразу стал выглядеть иначе.

Я достал фотографическую карточку, которую накануне передал дядька, и положил на стол.

— Это кто, Андрей?

— Дядька мой с батей.

Саша взяла ее осторожно, двумя пальцами за края, и долго рассматривала.

— Молодые совсем.

— Угу.

Она перевела взгляд с фотографии на меня.

— Ты так на отца похож.

Я вынул из-под рубахи родовой крест, который отец передал мне под развалинами Сагалло.

На несколько мгновений уютная горница словно исчезла.

Жаркий камень форта. Пороховой дым. Разрывы французских снарядов.

Отец у стены, придавленный огромной плитой, которую я так и не смог сдвинуть.

Я сжимал в ладони родовой крест, а он сжимал мою руку.

«Живи, Андрей. Делай то, что должен, своих в обиду не давай...»

Мне тогда семнадцать едва исполнилось.

Без малого год назад Новую Москву разбирали на части французские снаряды, форт разваливался вокруг нас, и я не был уверен, увижу ли следующий рассвет.

Потом французский плен, «Метеор», Аден, путь на «Костроме», хунхузы, тайга, Лончаково.

Столько всего случилось за этот год, что порой самому не верилось.

А теперь вокруг было настолько тихо, что я слышал потрескивание дров и дыхание своей жены.

Жены.

Она коснулась моего плеча.

— Отца вспомнил?

Я кивнул.

Саша не стала говорить, что он бы радовался, что все видит откуда-то сверху или сегодня находится рядом.

Она просто встала возле меня.

И этого оказалось достаточно.

Я отпустил крест. Тот снова лег на грудь.

Отец когда-то велел мне жить, добраться домой и не дать роду Громовых исчезнуть.

Дом у Громовых теперь снова есть.

И был он здесь.

Я повернулся к Саше и улыбнулся.

Она поймала мой взгляд и потянулась погасить лампу.

В горнице остался только теплый свет лампады, отражавшийся в серебре икон.

Саша шагнула навстречу.

Я обнял ее и закрыл глаза...