Он проснулся вполне себе живой и целый. Боль в отбитых костях немного угасла, зато теперь беспощадно трещала голова. Сквозь щели в занавесках заглядывало солнце, за оградой сигналила машина. Часы показывали начало десятого. Глеб вскочил весь взъерошенный и поймал на лету пистолет, пикирующий на пол. Ладно, хоть выспался…

Когда он с опухшей физиономией спустился с крыльца, визитерам надоело сигналить, они покинули свой американский «Виллис» и уже входили в калитку.

— Смотри-ка, живой, — констатировал капитан Тарасов. — Я тебе говорил, что он живой, а ты: нет, надо съездить и убедиться. Убедилась?

— Надеюсь, вы не собираетесь развернуться и уехать? — проворчал Глеб. — В меня стреляли, еле отбился. Кстати, вы весьма оперативно реагируете, не прошло и семи часов.

— Нормально реагируем, — огрызнулся Тарасов. — Можно подумать, ты у нас один.

— Доброе утро, ссыльный, — поздоровалась Арина. Она неплохо выглядела, сменила гимнастерку на платье.

— Смотря для кого, — буркнул Глеб.

Арина подошла ближе, потянула носом.

— Ну, понятно. Новые фантазии, теперь уже под воздействием горячительных напитков.

— Вы издеваетесь? — разозлился Глеб.

— Нет, это ты над нами издеваешься. — Тарасов дошел до крыльца, осмотрелся. — Знаешь, участковый, не хочется уже сюда ездить. Покоя не стало, как ты здесь поселился. Деревня пуста, весь народ в поле, все делом заняты. Один только ты… Давай по-быстрому — излагай свою версию случившегося.

Милостей от оперов ждать не приходилось, но в любом случае он должен был отчитаться. Докладывал сжато, стараясь не дышать в сторону «неприятеля». Не забывал при этом смотреть по сторонам — опыта за последние часы прибавилось. Арина поглядывала на него недоверчиво, как-то испытующе, а Тарасов досадливо кривился.

— Вот скажи, участковый, за каким рожном ты поперся в Мараканское урочище? Не вынесла душа поэта?

— В познавательных целях, — буркнул Глеб.

— Познал?

— Да. Еле ноги унес.

— Черти за тобой гнались? — прищурилась Арина.

— Можно и так сказать. Я вроде все объяснил. Невнимательно слушали?

— Ты точно фанатик, — проворчала Арина. — Всем известно, что немцы в урочище вели некую засекреченную деятельность. Понятно, что, уходя, совершили подрыв. Понятно, что в урочище аномальная зона, связанная с геологией… или чем-то еще. Вот мы с Тарасовым туда не ходим и прекрасно себя чувствуем. Что бы там ни было, ссыльный, это не твое дело. Еще раз повторить по складам? Это дело ученых, а также Министерства государственной безопасности. Слышал про такое? Если МГБ не интересуется, значит, время не пришло либо овчинка не стоит выделки. Там люди умнее нас, соображаешь? А ты накрутил себе: Лапшин, Крутарь…

— Накрутил, — признался Глеб. — Крутарь интересовался урочищем — его убили. Лапшин интересовался — тоже убили. Угрюмов имел особый интерес, даже вызвал из Смоленска спецов по горному делу — убили. Со мной такая же история…

— Но ты вроде жив? — усмехнулся Тарасов.

— Жив. Но человечек по мою душу приходил…

— Которого ты, конечно же, не разглядел, — хмыкнул капитан. — И что-то нас заставляет сомневаться в твоих словах…

Эти люди были непробиваемые!

— Ладно, трави свои байки, — разрешил Тарасов. — И не только рассказывай, но и показывай.

Минут пятнадцать они блуждали по открытому пространству. Глеб показывал, как все происходило, опера скептически хмыкали. Гильзы, отстрелянные Сосниным, валялись на земле. Арина подняла еще одну на дорожке, стала внимательно рассматривать. Тарасов из-под бочки выковырял еще две аналогичные.

— Немецкий «Вальтер», — задумчиво проговорил он, почесывая щетину. — Ну-ну.

Затем нашли еще две гильзы, стали осматривать следы. Они уходили мимо сортира, за ограду.

— Невнятно, — прокомментировала Арина. — Подошва стертая, отпечаток практически не читается. Размер — примерно сорок третий, то есть мужской. Но могли обуться и «на вырост».

Тарасов перелез через плетень, отправился вниз, к дороге. Что-то поднял на пути, раздраженно покосился наверх — неужели не врал участковый? Дошел до дороги, постоял, опасливо обозрел зеленую массу на другой стороне проселка, закурил, неспешно двинулся обратно.

— Ну, допустим, — признал он, вернувшись. — Но объясни, Соснин, зачем тебя убивать?

— Мне кажется, все логично, — пожал плечами Глеб. — Устраняют всех, кто так или иначе интересуется урочищем.

— Но ты же ничего не знаешь, — подметила Арина.

— Мог узнать. Кое-кто, похоже, понял, что просто так я это дело не оставлю и доведу его до конца — не мытьем, так катаньем. Лапшин мог что-то знать, вернее, наверняка знал: не просто так интересовался, представлял, что ищет. С Крутарем — подобная история. Он мог за что-то зацепиться. Крутарь был еще опаснее — представитель власти. Убрали в профилактических целях, пока по всему миру не разнес. Аналогично с Угрюмовым: воевал тут два года, уж имел представление, чем немцы занимаются. Но представление, скорее всего, неполное. Чем закончилось, знаете, но Угрюмов все же успел позвонить в Смоленск и кого-то вызвать. Повторяю, убивают тех, кто что-то знает или намерен все узнать.

— Хранители урочища? — криво усмехнулся Тарасов.

— Как хочешь, так и назови, — отмахнулся Глеб. — Вот скажи, капитан. Да, ты меня недолюбливаешь. Это бывает — посмотришь на человека, и, хоть ты тресни, он тебе не нравится и никогда не понравится. Но ты же знаешь, кем я был. И это был не клуб писателей-фантастов. Признайся хотя бы себе — я очень похож на сумасшедшего?

Капитан ничего не ответил, только зыркнул угрюмо.

Арина села на крыльцо, стала бегло заполнять ручкой бланки протоколов. Глеб расписался в тех местах, где она ткнула пальцем.

— И кто это, по-твоему, делает? — мрачно спросил Тарасов.

— Имя назвать? — удивился Глеб. — Представь себе, капитан, не знаю — я всего лишь участковый. Я также не знаю, один это человек, двое, трое, четверо…

— По-другому спрошу, — скрипнул зубами Тарасов. — Это кто-то со стороны или местный, деревенский?

— Точно не могу сказать, но постороннего бы заметили, народ здесь наблюдательный. Лапшина ведь сразу узнали. Заметь бабы постороннего — мне бы уже донесли. Но это так, мое видение. Не могу всего знать.

Опера вышли за калитку, стали грузиться в «Виллис». Глеб ловил задумчивые взгляды Арины. Сегодня она почти не хамила.

— То есть оставляете меня во всем этом? — развел руками Глеб.

— А что, охрану к тебе приставить? — огрызнулся Тарасов, запуская двигатель. — Извиняй, участковый, сам о себе позаботься. Работай, — кивнул он. — Нароешь что-то важное — докладывай. Важное, — подчеркнул Тарасов, — а не так, по пустякам. Не расстраивайся, ссыльный, — ухмыльнулся он. — Раз жив до сих пор, может, и обойдется.

— Но все же оглядывайся, — напутствовала на прощание Арина.

Он так и делал с этого часа — ходил и оглядывался. На работу опоздал солидно. Но кто упрекнет? Участковый, как и начальство, не опаздывает, а задерживается. Привел себя в порядок, оделся по форме и двинулся по деревне с каменным выражением лица. Уступали дорогу колхозницы, по какой-то причине не занятые на работах, смотрели с уважением, с каким-то затаенным страхом. Слухи разлетались, как перья из подушки, обрастали небылицами, невероятными подробностями. Вся деревня уже знала, что ночью участковый Соснин принял неравный бой с какими-то отмороженными бандитами и вышел из него победителем. Спасибо вам, дорогая Матрена Силантьевна. Видимо, теперь, как честный человек, он должен был на ней жениться.

В сельсовете тоже знали о ночном ЧП — старик Михеич всем уже растрещал. Клавдия Ивановна подавилась постной пищей, когда он вошел в приемную. Откашлялась, заулыбалась со всем очарованием, на которое была способна.

— Глеб Максимович, скажите, что это неправда…

— Это неправда, Клавдия Ивановна.

— Как, неправда? — Женщина открыла рот от удивления.

— Так вы же сами попросили так сказать. Никого не слушайте, Клавдия Ивановна, наши сплетники чего только не наговорят. Егор Васильевич на месте?

Егор Васильевич сидел за столом и смотрел на участкового как солдат на вошь.

— Максимыч, ты же знаешь, что я неплохо к тебе отношусь, — перешел он к делу без всяких ненужных слов приветствия. — Но это уже перехлест. Деревню трясет через день, если не чаще. Кротовы, Лапшин, Угрюмовы… Давай теперь и тебя в сводки происшествий записывать! Нам в деревне больше делать нечего? У нас, между прочим, посевная на грани срыва…

— Егор Васильевич, у нас всегда что-то на грани срыва, — с улыбкой отозвался Глеб. — То посевная, то уборочная, то план горит и по швам трещит. Мор, падеж, недород. Это-то тут при чем?

— А ты чего тут умничаешь? — разозлился председатель сельсовета. — Ты за базаром-то следи! Ладно, извини! — Он успокоился так же быстро, как вспылил. — С самого утра все нервы вмотали. То ты со своей стрельбой, то райцентр со своими налогами… Они вообще соображать перестали — только и делают, что требуют — вынь да положи им.

— Так чем налоги гражданам платить, Егор Васильевич? Денег вроде не получают.

— А ты наблюдательный, Максимыч, — съязвил Карпов. — Не получают. И никогда не получали. В колхозе вместо денег палочки получают в журнале для отметки трудодней. Отработал от рассвета до заката — палочка. Потом когда-нибудь получишь продуктами — из расчета двести граммов крупы за день, м-да… Натурой у нас берут налоги, Максимыч, чего ты такой темный? Начисляют, сколько брать яиц, мяса, сметаны, картошки — с каждого двора. Не сдашь — преступник. А что ты хотел? Время сложное. Но на этот раз они там у себя в районе что-то перестарались в расчетах, от таких поборов мои люди скоро по канавам подыхать будут… Ладно, что там у тебя случилось? — вспомнив, спросил он.

— Да все в порядке, Егор Васильевич. Видно, банда залетная мимо проходила. Или намеренно шли участкового убивать: для них ведь радость мента жизни лишить — не важно, какого. Не волнуйтесь, из района сотрудники уже приезжали, все запротоколировали. Вам тоже хочу отчитаться: ситуация штатная, и давайте эту тему больше не мусолить.

— Ага, не мусолить, — проворчал Карпов. — А как не реагировать? Стрельба на моей территории, чуть участкового не замочили… Да что за время такое: живешь и не знаешь, откуда прилетит…

О том, что у него, усиленно притягивающего неприятности, что-то намечается с дочерью председателя, Глеб деликатно умолчал. У товарища Карпова и так хватало поводов лезть в петлю.

Давно уже подмечено: о чем подумаешь, то и происходит. Выйдя из кабинета председателя, он миновал коридор и вошел в крохотный тамбур в тот момент, когда в нем хлопнула дверь, и нос к носу столкнулся с Василисой, идущей к отцу!

— Господи, Глеб… — Она ахнула, задрожала. Они стояли слишком близко, чтобы просто так стоять! Потянуло, как мощным магнитом! Душа ушла в пятки… Он схватил ее за плечи, стал целовать. Она тяжело дышала, не сопротивлялась, напротив, обняла его за шею, прижалась к нему. Видно, не прошел даром тот страстный поцелуй у калитки. Закружилась голова, словно прыгнул на кружащуюся карусель!

Василиса доверчиво тянулась к нему, подставляла губы — мягкие, дрожащие, такие притягивающие… И вдруг опомнилась, отстранилась, зашептала, обдавая его горячим воздухом:

— Глеб, подожди, я так не могу, ты меня с ума сводишь… Кто-то может войти или выйти, а мы тут такие стоим… потом стыда не оберемся… Глеб, я так за тебя волновалась! Что случилось? Бабы говорят, что в тебя ночью стреляли. Я вся затряслась, чуть не бросилась к тебе. Потом сказали, что все в порядке, ты цел и невредим, и я немного успокоилась. Глеб, что происходит?

Он тоже опомнился, отстранился. Тут же припомнился ночной инцидент со злоумышленником… Ему удалось уйти, а теперь, небось, бродит где-то неподалеку, поджидает момент. Наверняка это он наблюдал, когда Глеб провожал Василису, но тогда атаковать не осмелился — Глеб был наготове…

— Все хорошо, Василиса, милая моя… Ну, постреляли ночью, с кем не бывает… Я же с преступностью призван бороться, а она просто так, от одного доброго слова не сдается, приходится иногда применять оружие…

— Глеб, ну что за ерунду ты несешь!..

— Да, прости, наверное, ерунду… Все кончилось благополучно, ты же видишь…

— Глеб… — Она опять задрожала, потянулась к нему. — Будь осторожен, не лезь никуда, я с ума сойду, если с тобой что-то случится…

— Со мной ничего не случится… — Он снова обнял ее за плечи — все-таки влечение сильнее всяких доводов и рассудков.

— Глеб, я сегодня вечером приду к тебе… — волнуясь, зашептала Василиса. — Навру что-нибудь отцу, надену что-нибудь такое, чтобы меня твои соседки не узнали…

Чуть сердце не выскочило. Как же он этого хотел!

— Милая, прости, я не все тебе рассказал. Происходят действительно опасные вещи, тебе нельзя какое-то время находиться рядом со мной. Надо подождать — может, несколько дней, неделю, — просто не общаться, не видеть друг друга… А потом, клянусь, у нас с тобой все будет хорошо, мы не будем прятаться по углам, я приду к твоему отцу, поставлю его перед фактом, и плевать, понравится ему это или нет… А пока давай возьмем паузу, это ради твоей же безопасности…

— Глеб, о чем ты? Я не понимаю…

Но он не знал, как объяснить ей ситуацию.

Вдруг заскрипела дверь в недрах сельсовета. Глаза Василисы расширились, словно происходило что-то ужасное. Ну, не то чтобы ужасное… Но неприятное. Он глянул в щелку и прошептал:

— Это твой отец, быстро уходи!

Егор Васильевич, ворча под нос, грузно брел по коридору. Василиса пулей вылетела из сельсовета — есть же у русских в крови страх перед родительским гневом! Глеб тоже выскользнул, повернул в другую сторону — к своему кабинету.

Давно он не испытывал такой растрепанности чувств. В литературе их бы назвали любовным томлением. Он медленно приходил в себя, избавлялся от прилипчивых видений и ощущений. Удивленно посматривали сидящие в коридоре люди — участковый Соснин был явно не в себе.

До обеда он успел принять двоих жалобщиков. Старушке Ромашовой показалось, что кто-то покопался в ее сарае. Вот вошла туда утром — и сразу стало казаться. Нужные в хозяйстве вещи лежали совершенно не так, как раньше. На вопрос, пропало ли что-то, гражданка Ромашова долго думала и призналась, что не помнит, какие именно вещи там лежали. Но участковый должен разобраться с этим безобразием!

Старушку было жалко. Глеб сообщил ей, что административное дело принимается к рассмотрению и как только время позволит, он обязательно зайдет к ней. Старушка неохотно удалилась, терзаемая смутным чувством, что к ней относятся несерьезно.

Второй случай был сложнее. У гражданки Спицыной пропал щенок немецкой овчарки — маленький еще, неразумный. Одноногий кузен привез из соседнего района, заставил взять — не топить же. Гражданка Спицына была в шоке — себя-то не прокормить! Но как-то привязалась за неделю к малышу, забавный оказался. Ночью на цепь сажала в конуру, чтобы привыкал. Сегодня утром просыпается — конура есть, цепь есть, а щенка нет. Замок вскрыт. Украли? Понятно, что не сам себя взломал. Побежала по соседям — те тоже пожимают плечами. Глеб спросил, уверена ли она, что заперла замок? Гражданка возмущалась: она же не сумасшедшая, ей всего 43, находится в здравом уме и ясной памяти! Глеб Максимович просто обязан заняться этим загадочным делом! Она его будет ждать. Если придет к обеду — накормит обедом, придет вечером — накормит ужином… Язык так и вертелся спросить насчет завтрака, но пришлось сохранять реноме солидного человека.

Витала над деревней какая-то злоба, нагнеталась атмосфера, это чувствовалось буквально кожей. Глеб ловил себя на мысли, что слишком часто стал озираться. Кобуру под кителем не застегивал, пистолет стоял на боевом взводе. После обеда он посетил пенаты гражданки Ромашовой, осмотрел пресловутый сарай. Хозяйственная утварь была аккуратно сложена, пропаж не наблюдалось, но гражданка настаивала, что она все это складывала совсем не так. Спорить не было смысла. Мужа гражданка Ромашова потеряла еще в Гражданскую. Сына — в 1941-м. Дочь, которая командовала санбатом под Гомелем — в 1944-м. Все эти потрясения меняли состояние рассудка. Надо бы Карамзина поставить в известность, — решил Глеб. — Психиатр, конечно, из него средний, зато имеет выходы на районную психлечебницу…

Владения гражданки Спицыной встретили его молодым здоровым лаем. Нашлась пропавшая душа! Вислоухий щенок вился по двору, вертелся кругами, тыкался в руки незнакомцу. Глеб трепал его за шкирку, гладил. Ну и где носило этого потеряшку? Хозяйка виновато разводила руками: она точно не сумасшедшая! Замок на ошейнике действительно был вскрыт, что рождало море загадок и предположений. В качестве компенсации за труды и потерянное время товарищу участковому предлагалось «хоть что», но он все же предпочел ретироваться.

Наступал вечер, солнце катилось к закату. Глеб сидел на завалинке недалеко от крыльца сельсовета, курил и пытался собраться с мыслями. Вышла Василиса, какая-то грустная, сникшая, посмотрела в его сторону, хотела подойти, но вслед за ней вышла Клавдия Ивановна, секретарша Карпова, и она передумала, тяжело вздохнула и ушла. Глеб растерянно посмотрел ей вслед…

Клавдия Ивановна побежала в магазин через дорогу. Вернулась через несколько минут — тащила что-то в сетке, завернутое в упаковочную бумагу. Улыбнулась сидящему на завалинке участковому, вошла в здание.

Из-за угла, посвистывая и сунув руки в карманы штанов, вывернул малолетний Семен. Увидев участкового на завалинке, как-то притормозил, сплюнул через прореху в зубах, подошел бочком и присел на ту же завалинку.

— Как жизнь? — покосился на него Глеб.

— Да вроде ниче так, — отозвался отрок. — А у тебя?

— И у меня ниче.

— Слушай… — Семен помялся. — Тут, сказывают, в тебя того… стреляли?

— Стреляли, — неохотно признался Соснин. Видимо, вот так и приходит «земная слава».

— Ну и как оно? — В глазах мальчишки плескалось любопытство.

— Нормально, — пожал плечами Глеб. — Промазали.

— А ты?

— И я промазал.

— Ну, едрить твою… — задумался пацан. — Слушай, мужик, ты бы осторожнее, что ли, а то ведь… в Крутаря вон не промазали.

— В Крутаря не стреляли, Сеня, его банальным образом зарезали.

— Так я образно, непонятно, что ли?

Глеб невесело засмеялся:

— Спасибо, Семен, за заботу. Постараюсь сделать все, чтобы следующая пуля меня не продырявила.

Снова неловко молчали. По улице мимо сельсовета прошла уставшая Аграфена Неверова. В ней была определенная грация — спину не гнула, голову держала высоко поднятой.

— Доброго вам здоровьица, Глеб Максимович, — заулыбалась она. — Сегодня неплохой вечерок.

Потом сделала строгое лицо и скомандовала:

— Сенька, за мной!

Семен вполголоса ругнулся.

— Ну вот, нате вам, мамахен нарисовалась. Ладно, мужик, пойду я, надо эту труженицу ужином кормить…

Он поднялся и вразвалочку, сунув руки в карманы, пошел за матерью.

Глеб меланхолично смотрел им вслед. А что, может, жениться на женщине с именем Аграфена Никаноровна, усыновить этого обормота, вырастить из него настоящего мужчину…

Странные мысли забирались в голову. Вчера, уходя в урочище, он несколько раз проверял — хвоста не было. Когда возвращался, тоже никого не видел. Но раз явились ночью по его душу, выходит, знали, что он побывал в Маракане и на этом не остановится. Как иначе могли узнать? Только посредством наблюдения. Получается, он их не заметил? А это странно. Бывший капитан Соснин не пальцем деланый, знает толк в таких делах, за плечами опыт борьбы с криминалом, службы в разведке… Значит, подготовка неприятеля лучше, чем у него. Но почему? Что здесь происходит? Чужаков не видно, ему бы сообщили, появись в округе кто-то чужой. Вспомнились слова Бориса Алексеевича Климова: чужих не видели, только все свои. То бишь местные, деревенские, на кого и не подумаешь никогда…

Прихрамывая, с дощатого тротуара сошел фельдшер Олег Михайлович Карамзин, направился к сельсовету. Он сутулился от усталости, очки и щетина блестели в лучах заходящего солнца. Фельдшер был весь в своих думах, вошел в избу, даже не заметив сидящего на завалинке участкового.

Окно кабинета председателя сельсовета было приоткрыто. Егор Васильевич не выносил духоту, обожал нагонять в помещение холод. Глеб слышал, о чем они разговаривали. Олег Михайлович сообщал, что ему это смертельно надоело, крутится как белка в колесе, а сделать ничего не может! Народ больной, многие — хронически. Приходят постоянно, просят помощи. А он не умеет добрым словом лечить! Это знахари умели, да их всех давно постреляли, на Колыме сгноили! В медпункте — шаром покати: ни спирта, ни лекарств, ни бинтов, ни марли, ни перекиси — ничего нет. Йод с зеленкой кончаются, последние крохи по закоулкам собирает. Солью раны прижигать прикажете?

Председатель что-то бурчал, отнекивался, огрызался.

— Спирт, Михалыч, говоришь, кончился? Не тот ли, которым от тебя попахивает?

Карамзин возмущался — нечего тут переводить стрелки! Усталостью от него попахивает! Отчаянием, безнадежностью и утратой веры в отечественную медицину!

— Васильич, съезди в район, пусть хоть что-нибудь дадут! — просил Карамзин. — Я уже третью докладную строчу! Вчера Бочковой ногу перевязывал, так грязной марлей пришлось, потому что чистой нет! А если заражение начнется? Дядя Вася отвечать будет? Меня же в тюрьму за халатность закатают!

— Я тебе что, снабженец? — начинал заводиться Карпов. — Да меня там за такие просьбы в хвост и гриву продернут! Вазелин дашь?

— Вазелин тоже кончился, Васильич… Клизма есть, устроит?

Оба засмеялись — правда, каким-то надрывным, горьким смехом.

— Ладно, Михалыч, уходи, не мотай мои нервы… — брюзжал Карпов. — Работать мешаешь. Ну, хорошо, позвоню, съезжу, на коленях стоять буду — что еще тебе пообещать? Закину за тебя словечко, только уйди!

— За меня, Михалыч? Да ты не иначе издеваешься… Учти, ты обещал. Обязательно попроси, глядишь, чего и выпросишь. Только бумагу не забудь составить — я тебе список накидаю, — без бумаги тебя никто даже слушать не станет…

Минуты через три Карамзин вывалился на улицу, шумно выдохнул. Завертел головой, увидел милиционера на завалинке, захромал к нему, сел рядом, помотал головой и попросил:

— Закурить дай, Глеб.

— Держи, Михалыч, травись на здоровье.

— Ой, вот только давай без этого… — Фельдшер затянулся, закашлялся. Открыл рот, чтобы заново начать жаловаться, но Глеб опередил его:

— Да слышал я все, окно ведь открыто.

— Подслушиваешь? — хмыкнул Карамзин.

— Подслушиваю, согласился Глеб. — Рад бы ничего не слышать, да не получается. Сочувствую, Михалыч, но кому сейчас легко?

— Тогда анекдот, — оживился фельдшер. — Доктор: «Держите, больной, это лекарство от плохого самочувствия, это от нервов, головной боли, несварения желудка…» Пациент: «Доктор, а кроме водки у вас ничего нет?» Помяни мое слово, Глебушка, к тому и идем. Уж бабки, слава богу, с самогонкой нас не обидят… Вот скажи, ты же из Ленинграда? То есть из большого города. Там такая же катавасия с медициной?

— В Ленинграде блокада была, — напомнил Глеб. — Там еще хуже было. Вы хоть в районе поклянчить можете.

— Ну а сейчас? — настаивал Карамзин. — Блокаду ведь в 43-м сняли.

— Сейчас, конечно, лучше, — признал Глеб. — Да прав ты, Олег Михайлович, в городе другое снабжение, там можно все найти, там черный рынок в крайнем случае есть. А деревню, увы, пока по остаточному принципу снабжают.

— Вот именно, — фыркнул Карамзин. — Как будто мы тут не люди. Эх, жизнь хреновая…

Глеб рассказал фельдшеру про гражданку Ромашову — чтобы потом не бегать специально.

— Спасибо, Глебушка, облегчил жизнь, — съязвил Карамзин. — Мне, знаешь ли, только сумасшедших старух не хватало. И что мне с ней делать — на беседу пригласить? Нет уж, не мой профиль. Она ведь не Ванька Кротов — за топор не хватается? Так пусть живет себе спокойно, что нам ее чудачества? Ты на них просто скидку делай, хорошо? Ей самой, думаешь, лучше станет, если ее в психушку увезут? Да она тебе, Глебушка, за это такое «спасибо» скажет… Не лечат в наших психушках, — вздохнул Олег Михайлович. — Просто изолируют от общества и делают вид, что лечат. Ладно, уговорил, присмотрюсь к гражданке Ромашовой…

Он докурил, со смешливой ухмылкой бросил окурок под окно Карпову, простился и побрел своей дорогой.

Егор Васильевич с кем-то разговаривал по телефону. Говорил тихо, голос стал мягким, даже слащавым. Было слышно, как падает трубка на рычаг и воцаряется какое-то недоуменное молчание.

Напротив сельсовета остановился старый служебный «газик». Михаил Громов выключил мотор и как-то хмуро воззрился на Глеба. Из машины он не выходил, сидел и смотрел. Потом неохотно отвел глаза, стал протирать лобовое стекло.

Справа по тротуару подходили двое — Борис Алексеевич Климов и его дражайшая Любовь Георгиевна. Мужчина заботливо поддерживал свою спутницу под локоток и что-то вкрадчиво вещал ей на ухо. Любовь Георгиевна загадочно улыбалась. Мимо человека в форме не прошли — проследовали мимо «газика» с Михаилом и, увидев Соснина, к нему. Оба грустно улыбались.

— Добрый вечер, Глеб Максимович.

— Добрый вечер… — Глеб приподнялся, чтобы пожать руку, учтиво кивнул спутнице.

— Рады встрече, — вежливо сказал Климов. — Мы слышали о вчерашнем ЧП с вашим участием — надеемся, все обошлось?

— Да ничего страшного, Борис Алексеевич, дело житейское.

— Ну и слава богу, как говорится… Надеемся, вам пригодилась предоставленная нами информация?

— Безусловно, Борис Алексеевич. Вы сейчас куда, в сельсовет?

— Да, к Егору Васильевичу. Он здесь, не знаете?

— Да пока здесь.

— Вот и отлично! — обрадовался Климов. — Хотим, знаете ли, вывалить на него свои проблемы, пусть решает. Он же власть. Так уж жизнь устроена, молодой человек: еще вчера хоронили семью товарища Угрюмова, а сегодня уже какие-то заботы перекрывают кислород… В клубе идет ремонт — страшной гнилью тянет из-под земли. Книги в библиотеке пропитываются сыростью, превращаются во что-то ужасно водянистое. А это в корне неприемлемо. Мы не архив, конечно, где круглогодично поддерживается температура и низкая влажность, но тоже хотелось бы должного отношения. Стены от сырости разбухают, потолок волдырями и пятнами покрывается. Книги скоро невозможно будет читать — мы же не сможем каждую страницу высушивать… Простите, что так подробно объясняю, — виновато улыбнулся деревенский интеллигент. — Мы пойдем…

Председателю сельсовета он выговаривал то же самое, только на этот раз более подробно. Карпов слушал с тоской, в основном помалкивал. На Климова он не орал, но отвечал односложно, неопределенно. Советовал самостоятельно сушить воздух, чтобы уберечь хоть что-то. А на этих «горе-строителей» надежды нет. У них, оказывается, есть еще один важный объект в соседнем районе, и работу курирует смоленский горком. Так что все, скорее всего, безнадежно. Но ведь книги — это не самое важное в жизни?

Грустные супруги вскоре ушли, помахав Глебу на прощание.

Из сельсовета вывалился Егор Васильевич с папочкой в руке, двинулся к машине.

— Далеко, Егор Васильевич? — окликнул его Глеб.

— Точно, — хлопнул себя по лбу Карпов и остановился. — Забыл, что должен перед тобой отчитываться, Максимович. Я в район.

— На ночь глядя?

— А что делать? — рассердился председатель. — Вызывают. Они не спят, все пекутся о нашем благе.

— По Карамзину не забудьте спросить, — бросил ему в спину Глеб. — Олег Михайлович мне уже нажаловался. Надо лечить людей, Егор Васильевич.

— Точно. — Председатель устремил в небо указующий перст. — Хотя…

Завершать свою мысль он не стал, сел в машину. Михаил запустил мотор. «Газик» вздрогнул, и все — видно, решил поломаться.

— Ну, что еще? — начал вновь закипать Карпов.

Михаил скорчил мину: будь спок, Егор Васильевич, — и мастерским поворотом ключа запустил двигатель. «Газик» покашлял и отправился в путь…

А Глеб безуспешно пытался разобраться со своей интуицией. Работы к вечеру не прибавилось, можно было посидеть. Из сельсовета вышла Тамара Константиновна, работница архива, устало улыбнулась. Лицо ее осунулось, под глазами залегли мешки. Непомерная усталость — это, пожалуй, главное, что объединяло всех советских граждан в первые послевоенные годы. Ну и сплочение всего народа вокруг коммунистической партии, разумеется.

— Бездельничаете, Глеб? — спросила она.

— Нет, Тамара Константиновна, — возразил Соснин — В некотором роде я страшно занят. — И это было, как ни странно, правдой.

— Простите покорно, — извинилась женщина, — не заметила. Продолжайте работать, Глеб. Всего хорошего, спокойной ночи и до завтра!

Он тоже раскланялся и задумчиво уставился в спину уходящей работнице.

Следом за ней торопливо вышла Клавдия Ивановна, помахала ладошкой и устремилась в другую сторону. Здание сельсовета, похоже, опустело.

Грузно подошел Пригорницкий со свежими мазутными пятнами на «фирменной» фуфайке. Отдуваясь, забрался на крыльцо, потянул дверь.

— Нет там никого, — поставил его в известность Глеб. — Егора Васильевича в район вызвали. На ночь глядя, — зачем-то добавил он.

Председатель колхоза разочарованно засопел, оставил дверь в покое и спросил:

— А ты что тут делаешь, лейтенант?

— Охраняю.

— Мать его… — ругнулся Пригорницкий, добрался до завалинки и сел. Он тоже смертельно устал, его землистое лицо выражало какую-то библейскую обреченность.

— Проблемы, Григорий Петрович?

— Да что ты, — буркнул Пригорницкий. — Какие у колхоза могут быть проблемы? Все мирно, процветаем, урожай не знаем куда девать… Конечно же, проблемы! — вдруг взорвался он. — И с каждым днем все больше, больше, уже перестаешь им отчет отдавать… Это тебе, участковый, хорошо, сидишь тут, ничего не делаешь, зарплата капает… Ну, выбил Карпов нам эту отсрочку по льну, а с остальным что делать? Зерновые сеем вручную, убираем серпами, урожаи мизерные — потому что удобрений нет! А техника… Ты технику нашу видел? И я не видел. Сохи, бороны со сгнившими деревянными зубьями, косы-литовки — слава богу, если десяток наберется… Капусту, картофель, свеклу… ну, считай, посадили, только этого даже на себя не хватит, а еще государству отстегнуть надо! По животноводству… вообще капкан! Кормов нет, животина худая, смотреть тошно, мрут как мухи! Вчера вот две коровы сдохли и три овцы… Так нет, этого мало — аппетиты-то растут! Люди в районах просто не понимают, что на местах происходит! Разнарядка пришла: задание нам спустили — теперь мы еще и лесозаготовками заниматься должны! План еще раз пересчитают и завтра озвучат. Ну конечно, у нас же все сплошь лесорубы, техника рычит, пилы пилят… Как я им буду лес добывать? Они башкой своей думают? Бабы и так разрываются, мужиков — никого… Э, да что я с тобой разговариваю… — Пригорницкий махнул рукой, поднялся и, пошатываясь, заковылял прочь — видимо, выискивать ресурсы для новой колхозной «подработки».

Всем этим людям Глеб от души сочувствовал. Работали как проклятые, на грани. Любой недочет, оплошность, где-то недотянули — и последствия получали страшные, зачастую несправедливые, но очень показательные для всех остальных…

Пригорницкий даже не спросил, что произошло прошлой ночью. Хотя должен был что-то слышать — вся деревня в курсе. И Карамзин не спросил. Почему? Хотя понятно: загруженные своими проблемами, измотанные, какое им дело до проблем односельчан? Подумаешь, участкового чуть не подстрелили. Нового пришлют, незаменимых в нашей стране нет…

«Чем занимались немцы в Маракане? — задумался Глеб. — Что оставили в заваленной камнями пещере?» Гадать бессмысленно, видимо, эта штука стоит того, чтобы убивать всех, кто ею интересуется. Наверху — только расчищенный проезд для автотранспорта, место для погрузки и разгрузки. А еще железный мостик через бурную речку, углубленную в скалы. Все остальное — там, под завалами. Подземные пещеры, карстовые лабиринты. Именно там особо важный объект, вблизи которого немцы, судя по всему, построили лабораторию. Она тоже, скорее всего, под землей. Не успели вывезти? Не смогли? Увы, гадать не время и не место. Часть проекта «Аненербе»? Что-то другое, привязанное именно к условиям смоленской глубинки? Немцы в 1946 году уже не актуальны, они разбиты и остались в прошлом. Нет ни абвера, ни гестапо, ни других «уважаемых» организаций. Для кого все это стеречь и лелеять? Да для западных разведок, для кого же еще! Кому, кроме МГБ, может быть интересно, чем занимались немцы на секретном объекте? У МГБ до этой тайны руки не дотянулись — видимо, потому, что тайна хорошо сокрыта. Абвер оставлял на территориях, покидаемых вермахтом, своих «спящих» агентов — порой это были целые сети. В то время немцы еще надеялись вернуться, надеялись на пресловутое «вундерваффе». Теперь же вопрос с этой публикой закрыт. «Спящие» агенты, оставшиеся в СССР, перевербованы западными спецслужбами (может, не все), у них теперь новые хозяева, новые цели.

Он имеет дело со «спящей» ячейкой абвера? Или уже «разбуженной», вздрогнул Глеб. Один человек вряд ли выполнит поставленную задачу — стеречь содержимое урочища до передачи посланцам с Запада — одному это не под силу. Один может только наблюдать, но не противодействовать. Когда состоится эта передача? Завтра? Через год? В следующей пятилетке?

Кто же вы, граждане дорогие? Кто здесь не тот, за кого себя выдает?..