Небо, еще недавно светло-сиреневое, насыщалось темными тонами, превращалось в фиолетовое. Глеб прохаживался возле деревенского клуба, погруженный в свои думы. Из клуба доносились редкие и какие-то задумчивые удары молотком — бригада столяров, выписанная из района для восстановления полового покрытия, работала ударно, даже по вечерам.

Ситуация вокруг урочища яснее не становилась, наоборот, все больше и больше запутывалась. Геологические разломы, инфразвук… Если немцы там работали почти два года, то как у них обстояли дела с нервами? Дело привычки? Почему Угрюмов вызвал именно геологов? Что он им хотел показать? Или вовсе не геологи имелись в виду, а геологи, геодезисты и прочие картографы — всего лишь прикрытие?

Он вздрогнул — незаметно подошла Василиса, как-то хитро смотрела ему в глаза.

— Добрый вечер, Глеб. Ты такой задумчивый… Я не помешала?

Мгновенно из головы вылетели все посторонние мысли. Улыбка на суровом милицейском лице расползлась от уха до уха. Осталась только она — манящая, привлекательная, такая хорошенькая в сумерках (да и не только в сумерках). Пришла все-таки! Конечно, обещала, что придет, но всегда ведь остается место сомнениям…

— Василиса… — Он сделал шаг, чуть не обнял ее на радостях, но вовремя опомнился и отдернул руки. Она заметила этот порыв и немного оробела.

— Боялся, что ты не придешь, — признался Глеб. — Мысли всякие в голову лезли — одна другой серьезнее…

— Но я пришла, — вздохнула Василиса. — Отцу сказала, что сбегаю на час-другой к подружке Надежде в Обводный переулок, а сама — сюда…

— Так отец не знает, куда ты пошла?

— Нет, — покачала головой Василиса, — решила не рисковать. Ты пойми правильно, Глеб, он хорошо к тебе относится — но это днем, в рабочее время. Считает тебя ответственным и грамотным работником, по недоразумению попавшим в дурацкую ситуацию. Но, прости, не знаю, как бы он отнесся к тому, что… — Василиса запнулась, потом продолжила: — Ну, ты понимаешь. Он может быть вспыльчивым, в минуты гнева может даже не ладить с головой, но он хороший человек.

— Я знаю. И все понимаю. Но мы же просто решили погулять, и часа-другого нам, конечно же, хватит. Куда пойдем?

— Ой, знаешь, в этой деревне так много мест, куда можно пойти… — И они одновременно засмеялись.

— На задворках клуба есть подобие сквера, — вспомнил Глеб. — Дорожки, кусты, а в центре — девушка с веслом и горнист с отколотым горном. Немцы в оккупацию сломали почему-то только горн. Пойдем в сквер. Надо всего лишь перебраться через вон ту канаву.

— Страшновато там, — поежилась Василиса.

— У меня пистолет есть.

— О, это все меняет, — прыснула Василиса и взяла его под руку. — Ладно, веди меня, Сусанин. Ту сторону клуба, как и другую сторону луны, я никогда не видела…

Они гуляли в полумраке по сухим дорожкам, когда-то засыпанным щебнем. Неухоженный кустарник оброс молодыми глянцевыми листочками. Из-за ветвей с подозрением поглядывала девушка с веслом — бледная, как и вся масса строителей социализма, которую она представляла. Вечер был теплый, почти безветренный, с потемневшего неба взирали выпуклые звезды. Про созвездия и галактики сегодня не говорили. Вся деревня находилась в шоке от того, что случилось с Угрюмовыми, и Василиса не была исключением.

— Нет слов… — бормотала она. — Мы не дружили с ними, я Павла Евдокимовича лишь два раза видела… Отец к нему иногда заходил — я передавала пышки, которые сама пекла… Детишек очень жалко, такие хорошенькие были… Витька постоянно с деревянной саблей бегал, фашистов в капусту рубил… Маришка над ним еще смеялась: дескать, нашинкуй нам немного фашистов на салат…

Она отпустила его руку, потом опять взяла — так было удобнее и безопаснее. Глеб спросил ее про урочище и сразу пожалел об этом: зачем смешивать личное с работой? Василиса устремила на него удивленный взгляд.

— Никогда особо не интересовалась, Глеб. Странное место, говорят. Что там — понятия не имею. У отца однажды спросила — так он чуть не наорал на меня. Ни ногой туда, говорит, если не хочешь отведать сурового отцовского ремня. А я, можно подумать, рвусь туда… Нет, Глеб, я не верю ни в какую мистику, но знаешь, если страшно, то люди обычно боятся. А если чего-то не понимают — это не значит, что стремятся всеми способами понять. Наши умы, конечно, пытливые, мы любим узнавать что-то новое, но не в этом случае. Лучше чем-нибудь полезным заняться для себя, для общества… Если хочешь, Глеб, можешь сходить, никто тебе не запрещает, но вряд ли ты там найдешь что-то хорошее. Ты же не предлагаешь нам вдвоем туда прогуляться? — вдруг забеспокоилась Василиса.

— Да боже упаси! — воскликнул Глеб. — Знаешь, Василиса, я даже на работе не люблю щекотать нервы. Согласен, только сумасшедший пойдет туда по своей воле…

— Вот и правильно, — обрадовалась девушка. — Мы не сумасшедшие. Нам и в деревне дел хватает. К тому же тут и без всякого урочища страшно…

— Что ты имеешь в виду?

— Глеб, неужели ты не видишь? — Казалось, она сама нагоняет на себя страх. — Кротов зарубил свою Анастасию, Лапшина кто-то убил, Угрюмовы вообще все на пожаре погибли… Одно за другим происходят трагические события! Страшно представить, что будет дальше…

— Может, ничего? — предположил Глеб. — Бог троицу любит, дальше все будет спокойно.

— Хорошо бы, если так… — Василиса шумно выдохнула и взяла его покрепче за локоть.

Тему, слава богу, все же сменили. Сколько можно нервы мотать себе и окружающим! Глеб поведал о себе то, что мог поведать. А то, что не мог, но оно вылезало, тщательно утрамбовывал в дальний закуток памяти. Василиса рассказывала о Смоленске, о том, что грустит по городу, хочет туда вернуться, но пока не может — иначе отцу тут совсем плохо станет. Он ведь не просто сельсоветом руководит, он фактически единственная власть в деревне, только он может что-то изменить или улучшить…

— Не поеду пока никуда, — вздыхала Василиса. — Отца не брошу. А о том, чтобы пристроить меня на сельскохозяйственный факультет с последующим превращением меня в местного агронома, пусть мечтает дальше…

Она рассказывала, как училась на технолога, цитируя при этом Пушкина: «Но боже мой, какая скука!» В общежитии были забавные моменты. Она со смехом вспоминала, как живущая в общежитии кошка гналась по длинному коридору за перепуганной мышкой, и от них в разные стороны с визгом разлетались девчонки. Как однажды потеряли ключ от комнаты, и Василиса отважно стала карабкаться по пожарной лестнице, чтобы забраться в окно. Но перепутала этажи и увидела в окне такое… что едва не разжались руки, держащие перекладины! Было стыдно, неловко, и совсем не так она собиралась познавать окружающий мир!

Глеб смеялся. На вопрос, что же она увидела в окне, Василиса сделала квадратные глаза и сказала, что этого она не расскажет даже под страхом пытки.

Время неудержимо катилось. Василиса глянула на часы и ахнула: не миновать порки! Они выбрались из уютного садика, пошли по деревне. Глеб выразил намерение проводить девушку до дома.

— Хорошо, — неуверенно согласилась Василиса. — Но только до калитки. И как подойдем, сразу приседай, чтобы отец не увидел. У тебя, конечно, пистолет, но, боюсь, его это не впечатлит.

Сдавленно смеясь, они вошли в переулок. В деревне стояла тишина, только где-то на соседней улице лениво брехала собака. Облака закрыли луну и половину звезд. Вход в жилище Карповых находился в переулке. Мягкая травка стелилась под ногами. До калитки было метров пятьдесят. Уже почти дошли, как Глеб вдруг что-то почувствовал: спину царапнуло, кожа под лопаткой с левой стороны как-то натянулась. Страх пронзил даже не за себя, за девушку! Он обернулся. В начале переулка у столба электропередачи кто-то стоял — размытый, почти сливающийся с антуражем, но все же различимый. Человек был неподвижен, он явно наблюдал за гуляющей парочкой…

— Эй, что-то не в порядке? — забеспокоилась Василиса и тоже обернулась. Но силуэт уже пропал, растворился в воздухе, как будто его и не было.

— Да нет, ничего, — улыбнулся Глеб, — тебе показалось.

— Ну ладно, — прошептала девушка.

В конце переулка было чисто, незнакомец пропал. Кому, интересно, понадобилось за ними следить? Они стояли совсем близко, в темноте поблескивали глаза Василисы, от нее исходил какой-то особый запах, от которого кружилась голова.

В доме за непроницаемыми занавесками горел приглушенный свет. Поскрипывали половицы, было слышно, как кряхтит председатель сельсовета.

— Ну, все, пока, — прошептала Василиса.

— Пока, — отозвался Глеб. — Было очень хорошо с тобой…

— И мне…

Она помялась, приподнялась на цыпочки, поцеловала его в одну щеку, в другую. Взялась за шпингалет на калитке, как-то застыла, потом опять повернулась к нему, привстала на цыпочки и поцеловала в губы — довольно долго, чувственно. Потом отстранилась, и даже в темноте было видно, как заалели щеки. Она смущенно хихикнула, скользнула за калитку и заперла ее с обратной стороны. Глеб смотрел, как тонкий силуэт скользит по дорожке, взлетает на крыльцо, точно что-то невесомое. Она открыла дверь своим ключом, зашла в дом.

Глеб не мог пошевелиться. Этот поцелуй словно припечатал его к земле, он до сих пор ощущался на губах. Вот оно, смертельное оружие, сбивающее с ног, надолго выводящее из строя! Врагам пора бы взять на заметку…

Он пришел в себя, резко повернулся, отметив, что ноги предательски дрожат, и метнулся к противоположной ограде. Рука машинально нащупала рукоятку «ТТ» в кобуре. В переулке никого не было. Он всматривался, сканировал глазами каждый уголок пространства. Потом вынул пистолет и медленно двинулся по направлению к улице.

Выходил из переулка плавно, держа оружие наготове. Улица была пуста, во всяком случае, так казалось. Он облегченно выдохнул. Хотели бы убить — что мешало это сделать раньше? Не хотели расстраивать девушку? Он не стал далеко убирать пистолет, заскользил по дощатому тротуару вдоль скособоченных изгородей…

Семью Угрюмовых хоронили через день на сельском кладбище — недалеко от мест захоронения Анастасии Кротовой и ее матери. Пришла практически вся деревня. Люди стояли молча, с непокрытыми головами. Гробы не открывали — зрелище было бы ужасным. Два гроба были нормального размера, один поменьше, а четвертый — самый маленький. У гробов в истерике никто не бился — другой родни у погибших не было. Из райкома прибыла целая делегация — все в серых плащах, с постными лицами. Старший из состава делегации произнес речь хорошо поставленным голосом, чувствовалось, что не впервые. Вещал, что страна будет всегда помнить своих героев, указал на личные качества Павла Евдокимовича — на его смелость, беспримерную отвагу, вспомнил, как немцы и их прихвостни приходили в ужас от одного лишь упоминания товарища Угрюмова. Сообщил, что если был умышленный поджог (экспертиза пока помалкивала), то виновные будут найдены и сурово наказаны. Если нет — будут приняты все меры, чтобы донести до граждан основы противопожарной безопасности…

Глеб стоял в стороне, курил. Гробы опускали в землю, играл приглашенный из района оркестр. Опера Тарасов и Волкова своим присутствием церемонию не почтили — надоело сюда мотаться. Глеб не дождался окончания, отступил за деревья и вышел с кладбища огородами…

К вечеру в деревне было тихо. Рабочий день закончился, люди сидели по своим избам. Начинались сумерки. В мае темнеет особенно долго.

Глеб вышел из дома в штормовке, в кирзовых сапогах, деловым шагом прошел пятьдесят метров, свернул в переулок. Немного постоял за кустами, не пойдет ли кто за ним, не дождался и зашагал на север. Машину решил не брать — на колесах может оказаться даже дольше. Пересек дорогу, снова погрузился в переулок. Потом вышел на околицу, перелез через плетень, обогнул пастбище, усеянное еще не собранным коровьим навозом, погрузился в овраг. Снова ждал, прижавшись к валуну, не изъявит ли кто желание прогуляться за ним. Не дождался — либо в этот вечер он никого не интересовал, либо все стали слишком умными.

Три версты он шел по разреженному лесу, перепрыгивал через ручейки, формирующие мелкую речушку. Затем пришлось сместиться вправо, слишком непроходимой выглядела кустарниковая чаща. Там тоже лес оказался не подарком — с валежником, болотцами, гнилым запахом. Глеб шел быстро, стараясь не шуметь. Присмотрел жердину и стал на всякий случай прощупывать землю. Местность приподнялась, под ногами уже не чавкало. Обозначилась бледная тропка, она виляла между соснами и березами — то поднималась на пригорок, то ныряла в низину. Справа, на открытом пространстве, когда-то находился хутор. Он отмечался даже на старых картах. В прошлом здесь жили люди, потом разъехались. От хутора остались только бугорки заросших фундаментов да почерневший сруб колодца.

Глеб сместился влево, прошел по диагонали большую поляну, уперся в вереницу кустов — дикая малина, боярышник, переплетенный хмелем. Урочище было рядом, за этой вереницей кустов. В темнеющем воздухе угадывались за ветками очертания массивных скал… Он пробирался через кустарник и бормотал про себя, что страх без причины — признак дурачины… Выбравшись на открытую местность, встал за дерево, закурил и стал осматриваться.

Люди говорили, что это единственный вход в Маракан. Возможно, есть где-то еще, но о нем надо знать. Не знаешь — шею сломаешь. Расступался опоясывающий урочище скальный массив. Откуда-то с северо-запада в горловину вписывалась дорога, посыпанная щебенкой. Видимо, по ней в годы оккупации Маракан связывался с внешним миром. Днем отсюда было видно урочище — узкий кривой проход, стиснутый с обеих сторон серыми, в зеленых потеках мха, каменными стенами. Сейчас, в сумерках, проход казался темной пастью. Первая ошибка уже отчетливо проступала: раньше надо было выходить. Глеб затоптал тлеющий окурок и пересек границу.

Что-то было и до того, но слабо, еле уловимо, а теперь он сразу почувствовал: изменился воздух. Не то чтобы он сделался холоднее или тяжелее — просто стал другим. Это чувствовалось всей кожей: влажность, какая-то кисловатая сладость, словно от перезрелых яблок, и едва уловимый запах горелого железа. Он прошел немного по дороге, когда-то расчищенной, но уже заросшей сорняками и мелким кустарником. Здесь могли проходить грузовики — немцы постарались. Дорога виляла между скалами. Это был уже не тот массив, что опоясывал урочище, а свой, внутренний. Слева по-прежнему тянулся лес, но какой-то неправильный. Глеб остановился, разглядывая деревья. Сосны были не такие, как в обычном лесу — не стройные и смолистые, а корявые, с раздвоенными стволами, их ветви тянулись не к солнцу, а в разные стороны, будто их сводила судорога. Березы росли кучно, по пять-шесть стволов из одного корня, с бледной, почти белой корой, которая слезала лохмотьями. А папоротник — тот вообще достигал человеческого роста, его резные листья темнели в сумерках, как раскрытые ладони.

Глеб поежился. Спина немела, кожа становилась гусиной.

В урочище было тихо. Слишком тихо. Ни птичьего крика, ни писка комара, ни шуршания мыши в траве. Только собственное дыхание и редкий стук сердца, который почему-то стал громче.

Он постоял, прислушиваясь к своим ощущениям, неуверенно двинулся дальше. Какой-то липкий зуд расползался по телу. Бубнили в мозгу голоса — кто их туда звал? Справа вырастали скалы — сначала просто каменные стены сбоку от дороги, потом — настоящие утесы, нависающие над проезжей частью. Ноги встали, и пришлось применить усилие, чтобы заставить их двигаться дальше. Пройденное расстояние не откладывалось в голове. Триста метров, четыреста? Предательское желание припустить обратно становилось все ощутимее. Дорога расширилась, образовалась площадка — ровная, утрамбованная, с остатками бетонных плит. Здесь немцы разгружали свое хозяйство. Глеб насчитал шесть врытых в землю крюков для талей. Змеились обрывки тросов, красовались ржавые бочки из-под горючего. Он присел, потрогал пальцами край бетонной плиты — внутри угадывалась арматура. Сделано было качественно, на совесть.

За площадкой дорога сужалась, показалась бетонная плита, символизировавшая тупик. Справа — вырубленные в камне ступени наверх — практически террасы. За ними провал — бездонный, черный. Через него виднелся перекинутый мостик. Глеб поднялся на пару террас…

И вдруг резкий звук ударил в уши! В расщелине шириной в пару метров бурно текла вода! Чертова акустика! В двух шагах отсюда еще ничего не слышно, и вдруг такая метаморфоза…

Глеб подождал, пока уймется сердцебиение, и переступил последнюю ступень. Мостик явно построили немцы — непревзойденное германское качество, на авось не строили. Две прогнувшиеся железные балки, на них доски — частично прогнившие, но еще способные держать вес. Под мостиком чернела бурная вода. Брызги не долетали, но влажность усилилась в разы. Глеб всмотрелся в расщелину: глубина метра четыре, не меньше. Подземная река, о которой ему рассказывали, здесь выходила на поверхность, чтобы снова провалиться. Он переправился по мостику, стараясь ступать на две доски одновременно. Хрустнуло под ногой, и Глеб замер — ощущения просто жуткие. Только не бежать, не пороть горячку… Он вцепился в перила: тонкие проржавевшие прутья, перекинутые вместе с балками. Мостик качнулся, но выстоял.

За провалом тропа упиралась в какую-то стену. Или нет? Быстро темнело — он слишком медленно все делал! Теперь Глеб практически находился в скалах, они возвышались слева, справа, над головой нависал гигантский утес. Огромная груда камней, переплетенная корнями и мхом, перекрывала вход в пещеру или штольню. Кое-где из-под камней торчали куски арматуры, обрывки кабелей, проволоки, смятый лист железа с надписью по-немецки «GEFAHR» (опасно). Он остановился в задумчивости перед завалом, посмотрел наверх. Из скалы, возвышающейся над головой, словно кусок отгрызли — немцы взорвали вход перед бегством. А возможно, и заминировали. Все, можно возвращаться? Вручную завал ротой солдат не разобрать, и технику сюда не подгонишь… Глеб обошел завал справа, пролез по склону, цепляясь за выступы. Скала была скользкой, поросшей серым лишайником, похожим на бороду. Камни вдруг стали выскакивать из-под ног. Наверное, зря он решил податься в эту сторону…

Мысль была хорошей, но запоздала: Глеб почти добрался до ровной площадки, когда земля ушла из-под ног! Просто провалилась! Сердце ушло в пятки. Он успел ухватиться за корень, торчащий из скалы — толстый, узловатый — и повис на нем, болтая ногами над черной пропастью, а другой рукой схватился за корень. Снизу пахнуло холодом и сыростью. Он попробовал подтянуться, но корень вдруг как-то потянуло, надорвалось в нем что-то. Паника ударила в голову. Глеб схватился левой рукой за ближайший выступ в скале — слава богу, рука не сорвалась. Заприметил еще один, отпустил корень и вцепился в выступ мертвой хваткой. Перебирая ногами, нащупал носком твердую опору. Медленно, переставляя ноги и перебирая руками, вернулся на исходную точку. Снова схватился за корень, торчащий из скалы, как рука утопленника, оттолкнулся правой пяткой и упал на ровную площадку…

Сердце колотилось как заведенное, и его бой отдавался в ушах. Спасибо, Борис Алексеевич, объяснили: проваливаешься в карстовую пещеру с угарным газом, не успеваешь опомниться и… Руки тряслись, зуб на зуб не попадал. Он лежал, свернувшись зародышем, приходил в себя. Потом осторожно встал на корточки, привалившись спиной к скале, и закрыл глаза, чтобы унять головокружение.

Ну и зачем он сюда полез? Что плохого было в деревне? Ведь догадывался, что ничего нового не узнает…

Страх продолжал опутывать — липкий, иррациональный. Уже не страх перед пропастью, перед смертью, заглянувшей ему в глаза, — тот страх он благополучно проехал. Что-то другое, словно урочище, которому не удалось его убить, мстительно шептало: «Ну, подожди, мил человек, мы еще над тобой поработаем…» Это было не то, что принято называть трусостью. Он воевал, ходил в атаки, видел, как вокруг него под пулеметным огнем падают солдаты. Поначалу было страшно, потом привык, о смерти даже не думал. А здесь, в урочище, его охватывала паника, как у ребенка, потерявшегося в темном лесу. Хорошо, пусть это будет инфразвук, кто бы возражал. Пусть геологический разлом — наплевать! Но теперь он точно знал: здесь есть что-то еще, то, что не объяснишь геологическим разломом…

Глеб поднялся, с трудом разжав руку, — странно, но он до сих пор держался за корень. А вот теперь надо отсюда сваливать, пока урочище не передумало…

Обратный путь он едва запомнил. Мостик переползал на коленях, держась за перила. А потом, задыхаясь от страха, бежал по старой автомобильной дороге, запинался о какие-то препятствия. Корявые деревья угрюмо провожали его взглядами. Обратная дорога оказалась почему-то длиннее, хотя должна была быть короче! Выход из урочища словно отъезжал, издевался! Кривилось пространство, меняло конфигурацию. Или у страха глаза велики? Мелькнула паническая мысль: а вдруг не выпустит? Но это уже было полное мракобесие. В глазах двоилось, срывалось дыхание, когда он все же перебежал «бутылочное горлышко», перемахнул открытое пространство и повалился за знакомое дерево. Лежал, приходя в себя, и никак не мог отдышаться. Здесь тоже было не очень-то комфортно. Приподнялся, встал за стволом. Уже стемнело, небо закрыли плотные облака. Урочище на пути к немецкому объекту отсюда не просматривалось — сплошная чернота, только скалы смутно вырисовывались во мгле. «Ну, ничего, — пришла вдруг в голову неудачная мысль, — в следующий раз легче будет. Так он еще и в следующий раз сюда собрался?! Нет уж, простите, ни за какие правительственные награды…»

Глеб стал пробираться через цепкий кустарник, волочил за собой обрывки хмеля. Посмотрел на часы. Стрелки застыли на половине пятого — и это вообще никак не объяснялось. Похоже, их носило по всему циферблату, пока не кончился завод… Все правильно, магнитное поле, или как там объяснял Борис Алексеевич… Сознание наконец пришло в норму, паника уже не трясла. Он пролез через кустарник, вышел на поляну, присел на подвернувшуюся кочку, достал папиросы и с наслаждением затянулся, шумно выпуская дым. Напряжение, сковывавшее тело, понемногу отпускало. Но о полном «выздоровлении» речь пока не шла. Здесь, в стороне от урочища, уже были какие-то звуки: журчал ручей, ухал филин в глубине леса. Ощущения, что за ним подглядывают, уже не было…

Гигантский завал снова вставал перед глазами. Что там под завалом? Все безнадежно, не добраться? Почему тогда гибли люди? Значит, можно добраться? Просто надо посмотреть на это дело с другого ракурса?

Мысли путались, логическая цепочка не выстраивалась. Он вкрутил тлеющий окурок в дерн, поднялся и тяжелой походкой двинулся через поляну…

Теперь, когда все закончилось, навалилась неодолимая усталость. Глеб едва поднимал налившиеся тяжестью ноги, и приходилось их волочить. Дорогу он, в принципе, помнил, но как запомнить все детали маршрута?

Только к часу ночи лес снисходительно выпустил его к деревне. Чернели крыши Шамар, вырисовывались очертания кособокого плетня. На заросшем сорняками наделе, который, видимо, не давал урожая, сохранилось пугало — в разлезшейся на куски немецкой шинели, в пробитой пулями немецкой каске. Выглянула луна, и от этой каски отражался мглистый желтоватый свет. Он брел, увязая в высокой траве, наконец отыскал переулок, которым воспользовался, выходя из деревни, и двинулся к нему.

Деревня, слава богу, спала, никто не видел, как по ней шарахается подозрительная личность. Гавкнула собака, но решила не устраивать «ночной концерт» и забралась обратно в будку, гремя цепью.

Когда Глеб добрался до своей калитки, сил практически не осталось. Руки срывались, вытаскивая крюк из скобы. Он прокрался в дом, заперся. Увы, какие-то затаенные страхи не проходили, паранойя точила. Обследовав в темноте свое скромное жилище, постоял у задней двери, выходящей на запущенный огород, потом сполоснулся из бака в закутке с дырой в полу — хорошо, что перед уходом нагрел воду, и она еще не остыла. Облачился в чистые брюки, набросил на плечи рубаху. Пистолет положил рядом — пусть будет. Электричество не включал, слабо коптила керосиновая лампа. Расслабление накатило одуряющее, он сидел и не мог пошевелиться. Мысли путались, и их надо было привести в порядок. Глеб поднялся, выудил из шкафа ополовиненную емкость с самогоном. Подобной емкости хватало на месяц — выпивать он особо не любил, но сегодня было по-другому: налил в алюминиевую кружку больше половины и вылакал в один присест. За что? Да хотя бы за опыт, приобретенный этой ночью. Зашумело в голове, кровь по венам потекла резвее. Глеб достал из стола кусок завернутого в бумагу ржаного хлеба и стал жадно жевать. Еще раз наполнил кружку и эту порцию прикончил. Жить становилось легче, жить становилось веселее…

Полученный опыт был, конечно, интересный. Все произошедшее уже не рисовалось в багровых и черных тонах. Он выжил — и это самое главное. Теперь уже знает, куда не надо лезть. Странная мысль вселилась в голову: ведь не может быть всегда так страшно? Раз придешь в урочище, другой, третий, и привыкнешь в конце концов. Немцы же привыкли? Вряд ли они горстями пили успокоительные таблетки. Хотя, возможно, что-то и принимали — немецкая медицина на месте не стояла, выжившие узники концлагерей это подтвердят. Господи, неужели он всерьез рассматривает мысль о второй «экспедиции»?!

Мысли не выстраивались даже после изрядной дозы самогона. Глеб посмотрел на будильник, ужаснулся — два часа ночи! В семь вставать, и на любимую работу. Он поставил время на наручных часах, покрутил колесико, заводя механизм. Часы шли — тихо шелестели шестеренки. Странно это, очень странно. Глеб прибрал со стола пистолет, сунул его в глубокий карман домашних брюк и пополз спать…

Проснулся через час — потянуло по малой нужде — слишком много жидкости в себя влил, придя домой. Чертыхаясь, натянул рубаху и побрел к двери. Вспомнил, что сортир на задворках, и потащился обратно — к черному ходу. Отодвинул шпингалет, вышел на задний двор.

Ночь была не такая уж темная. Мутный свет луны разливался по деревне. Огород по уши зарос бурьяном. Ведь предлагали трудолюбивые крестьянки прополоть и вскопать, причем совершенно безвозмездно, «за красивые глаза» участкового… «Скворечник» сортира едва просматривался за бурьяном.

В голове было мутно от сна и выпитого самогона, и с координацией движений намечались проблемы. Повело на сторону — слишком резвый разгон взял на старте. В этот момент из-за бурьяна со стороны «скворечника» вынырнуло размытое пятно и прогремел выстрел! Пуля пролетела там, где он должен был находиться. И кто сказал, что алкоголь вреден для здоровья? Сноп искр взорвался в голове. Ни хрена себе, паранойя! Кто-то шел, чтобы прокрасться к нему в дом и убить?..

Глеб завозился в траве, покатился дальше. Пистолет в кармане, он же его не вытаскивал! Извернулся, нащупал рукоятку, быстро привел механизм в боевое положение и, вскочив, выстрелил, не видя мишени. Болезненно долбануло по ушам. Он видел, как метнулась тень за бочку, потом вспышка выстрела ударила в глаза, но Глеб уже уносился в траву рыбкой… Вовремя же его потянуло по нужде — словно сама интуиция разбудила! Он полз по траве, потом перекатился через старую задубевшую грядку. По нему стреляли безостановочно — видно, оставлял в пространстве некий «инверсионный» след. Пули вывернули доску, бились в землю. Глеб поднял руку с пистолетом и почти вслепую снова выстрелил. Кажется, попал в бочку — зазвенел металл. Но, увы, в самого стрелявшего не попал: слышался топот, тяжелое дыхание. Это был мужчина. Вот бы лицо его увидеть… Глеб пробежал, пригнувшись, несколько метров, выпрямил спину. Неясный силуэт смещался к сортиру — видно, планы поменялись, фактор внезапности уже не прокатывал. Выстрелили одновременно. Глеб опять куда-то летел, выл от резкой боли в ушибленном плече. Злоумышленник ударился всем корпусом о сортир — и ему в этот момент было несладко. Где-то по соседству испуганно закричала женщина. Достопочтенная Матрена Силантьевна? Незнакомец обогнул туалет и вывалился за плетень. Еще две пули в адрес участкового охладили боевой порыв…

Глеб присел на корточки, осмотрелся. Потом перепрыгнул через тропку и спрятался за простреленной бочкой. Сомнительное, однако, укрытие… Незнакомец убегал, так и не выполнив своего намерения…

Глеб добежал до сортира, преодолел поваленную ограду. Штанина зацепилась за штакетину, и он со всего маху повалился на землю. Переждав болевые ощущения, потратил драгоценные секунды на поиск выпавшего пистолета…

Деревенская черта в этом месте обрывалась. За плетнем колосилась трава по пояс, далее — проселочная дорога, огибающая деревню, густая лесополоса, речка Каменка…

Злоумышленник бежал к дороге — не очень быстро, в траве хватало ловушек. Понять, кто это, было невозможно — просто размытое пятно, двигавшееся зигзагами…

Глеб задыхался, пот заливал глаза, ныли отбитые кости. Он добежал до плетня и ударился грудью о сухую жердь. Злоумышленник тем временем обернулся, выстрелил, но снова не попал — пуля прошла где-то выше.

Глеб продолжал целиться, но цель постоянно меняла положение, и он не успевал водить стволом. Дважды выстрелил — промазал. Цель резко ушла в сторону, и пятно окончательно размылось… Злоумышленник миновал бурьян, перебежал дорогу и исчез в лесополосе…

Он дернулся за ним, махом преодолел плетень, но вдруг передумал и присел на корточки. Кураж в голове, вызванный брожением спирта, — это, конечно, хорошо, но пора и трезвую голову включать. Он будет неплохой мишенью — зачем? Выжил в урочище, пережил покушение на свою жизнь — будет и дальше искушать судьбу? Что-то подсказывало, что злоумышленник не вернется, и Глеб побрел обратно к дому.

— Глеб Максимович, это вы? — робко спросила из-за ограды соседка.

— Я, Матрена Силантьевна…

— Что случилось, Глеб Максимович? Вы целы? Может, милицию вызвать?

— Не стоит, я и есть милиция… Да вы не волнуйтесь, просто в нашей стране такая высокая преступность… Думаю, это был грабитель, он просто зашел не в тот дом… Спите спокойно, Матрена Силантьевна, ваш сон надежно охраняется…

— Но, может быть, я все-таки что-то могу для вас сделать, Глеб Максимович? — не унималась соседка. А почему бы и нет?..

— Сделайте одолжение, Матрена Силантьевна… Если не трудно, добегите до сельсовета — вы это сделаете за пять минут. Там сторож Михеич, не попадитесь ему под горячую дробь… Пусть откроет кабинет товарища Карпова, позвоните в райцентр, в дежурную часть милиции — номера там есть, написаны ручкой… Скажите, что звоните из Шамар по поручению участкового… Скажите, что в него стреляли, пусть пришлют оперуполномоченных… Михеич наверняка будет артачиться, ссылаться на свои инструкции — скажите, что утром приду и лично расстреляю… Я мог бы, конечно, и сам все это сделать, но что-то еле на ногах стою…

— Господи, какие страсти, Глеб Максимович! — сокрушалась соседка. — Вы не волнуйтесь, я все сделаю как надо, пулей туда-сюда обернусь. А вы отдыхайте, не выходите никуда…

Спасибо этим добрым самаритянкам, что бы он делал без них? Мелькнула смешная мысль: если бы знала, что он целовался с Василисой, — побежала бы?

Он не должен был спать, но уже не мог себя контролировать. Запер все двери, пошатался по дому какой-то бесплотной тенью и рухнул в койку без задних ног, пристроив на груди пистолет…

Снились кошмарные сны, сквозь сон прорывалась явь: стучала в дверь «добрая самаритянка», кричала, что все сделала — тревожный сигнал дошел до дежурной части. Глеб что-то отвечал, благодарил сквозь сон и снова уносился в бушующий океан…