Ночью в деревне вспыхнул сильный пожар! Огонь был такой силы, что озарилось небо. Глеб подскочил в два часа ночи от долбежки в дверь. Что опять? В дверь колотила соседка Матрена, пробегающая мимо.
— Глеб Максимович, вставайте! Угрюмовы горят!
Вот и не верь после этого пережиткам и предрассудкам!
Погода стояла сухая, дул порывистый ветерок — самая благодать для открытого огня. Чертыхаясь, Глеб впрыгнул в сапоги, натянул китель и бросился прочь из дома. Объяснений к маршруту не требовалось — пожар был виден из любой точки деревни. Кричали разбуженные люди, бежали к дому Угрюмовых. Он припустил в ближайший переулок, топал по просохшей грязи. Ночь выдалась безоблачная, и все было видно как днем. Большой бревенчатый дом с пристройкой и мансардой горел как факел. Подступиться к нему было невозможно — полыхало как в аду. Здесь уже была толпа, метались и голосили полуголые бабы. Из горящего дома доносились отчаянные крики — горела вся семья, выбраться никто не мог. Зрелище страшное, невероятное. Черный дым окутал место пожара. Дерево трещало от жаркого пламени, лопались стекла. Кто-то кричал, что пожарных уже вызвали, но что толку? Своей пожарной части в деревне не было, а пока доедут из района — тушить уже будет нечего. С соседнего участка передавали ведра с водой — капля в море. Но не смотреть же просто так на это безумие? Люди подбегали, выливали воду на огонь, уносились прочь как ошпаренные (хотя почему «как»?). Тоскливо голосила какая-то баба: там же детки малые!
Глеб тоже схватил ведро с водой, подбежал, выплеснул и отшатнулся — такое ощущение, что сам сгорел. Метался взбудораженный председатель сельсовета Карпов, отдавал указания, противоречащие одно другому. В отблеске пламени мелькнуло искаженное лицо Василисы — она помогала какой-то малолетке тащить переполненное ведро.
Все это было как мертвому припарка. Пламя бушевало, жадно пожирало дерево. Грозно крича, к дому подбежал Григорий Петрович Пригорницкий в наброшенном на голову мокром бушлате, с силой ударил плечом по двери. Она выдержала, а вот Григорий Петрович — нет. Он взвыл от лютой боли, и его быстро оттащили. В доме что-то с грохотом обрушилось — видимо, перекрытие, пламя взметнулось до небес, посыпались искры. Оконная рама буквально выстрелила, и с воплем отпрыгнул Мишка Громов, который лез со своим ведром…
Крики уже не доносились. Вся зона вокруг пожарища превратилась в бушующую преисподнюю. Подойти с ведром было уже невозможно. Чуть не вся деревня стояла в стороне, потрясенно наблюдая, как огонь дожирает деревянные конструкции…
Пожарная команда приехала только через час. Тушили из груды тлеющих углей, кое-где еще вырывалось пламя. Залить его водой специалистам труда не составило. Удушливый угарный запах пополз по деревне. Люди зажимали носы, но подбирались ближе. Пожарные осматривали обугленные останки здания, приподнимали какие-то фрагменты. Бабы не скрывали слез. Погибла, судя по всему, целая семья — все четверо. Многие плакали. Вытирала глаза платочком Аграфена Неверова. Рядом с ней мялся ее сын Сенька, растерянно моргал. На пожаре, судя по всему, погибла та девочка из его класса, про которую он рассказывал.
— Мне жаль, лейтенант, — подошел к Глебу начальник пожарного расчета — коренастый, с окладистой бородой. — Раньше приехать не могли. Вторая машина сломалась, реагировать было некому. Мы возвращались с вызова из совхоза «Прогресс» — там горела мастерская — и сразу развернули сюда, хорошо, что вода осталась в баках. Дорога была ужасная, сплошные колдобины, еле ползли. Но даже прибудь мы вовремя, ничего бы не изменилось. Все указывает на то, что это поджог.
— Уверены? — насторожился Глеб.
— Да тут и к бабке не ходи, — вздохнул пожарный. — Сильный запах бензина, неужели не чувствуешь? Дом облили со всех сторон, вспыхнуло моментально, по всему охвату. Дерево сухое, пористое — горит за милую душу, поэтому такое сильное пламя. И входную дверь, похоже, заблокировали поленом — валялось на крыльце обгоревшее. Чего бы на крыльце просто так валялось полено, скажи? Через окна выбраться не смогли — пламя бушевало по всему периметру. Только высунься — сразу сгоришь. Плюс паника, ну, сам понимаешь…
Пожарные уехали, но люди не расходились, несколько человек лазили по пепелищу, искали останки людей. Павел Евдокимович Угрюмов пользовался всеобщим уважением, и не только в этой деревне. К сожалению, с новым участковым судьба его так и не свела, хотя, может быть, и к лучшему. Глеб сбегал домой, переоделся в старье и принимал участие в разборе завалов. Безропотно работали все, кто имел хоть какие-то физические возможности: Карпов, Пригорницкий, Мишка Громов, несколько вполне еще дееспособных пенсионеров. Бабы тоже лезли, и прогнать их было невозможно. Карпов покрикивал на свою Василису, чтобы не лезла, и девушка потерянно стояла в стороне с зареванным лицом. Из-под завалов извлекли четыре обгоревших тела без признаков жизни, аккуратно перенесли на траву, положили в ряд. Прибежали бабы с простынями, накрыли трупы. Егор Васильевич сквозь зубы оглашал список погибших: сам Павел Евдокимович, 44 года (он с трудом ходил с плохо работающими суставами, неудивительно, что не смог ничего сделать), его супруга Екатерина Дмитриевна, 39 лет, старшая дочь Маришка, 12 лет, младший Витька — семь годков от роду. Перед оккупацией Павел Евдокимович успел эвакуировать семью. Вернулись в конце 43-го в полном составе, думали, что наконец-то смогут пожить нормальной мирной жизнью…
Глеб потрясенно смотрел на обугленные детские тела. Какая же сволочь могла это сделать?! Ведь сделали намеренно, зная, что все сгорят…
Фельдшер Карамзин осматривал погибших. Руки и подбородок тряслись — похоже, он еще и выпил на сон грядущий. Очки забыл дома, и приходилось ползать на коленях…
— Просто слов никаких, Глебушка… Ладно, в войну люди мерли пачками, но сейчас… Слушай, это безумие какое-то — я ведь фельдшер, а не врач, не специалист, не могу давать заключений… Где эксперты-криминалисты? Почему я должен этим заниматься? Я с этими людьми еще вчера здоровался на улице. Екатерина приводила Витьку, когда он занозу в палец по самый кулак загнал. Павлу Евдокимовичу еще на той неделе выписывал из района седативный препарат. Где нормальные специалисты, Глебушка?
— Олег Михайлович, давайте без митингов и манифестаций, — поморщился Глеб. — Просто осмотрите и что-нибудь скажите. Надеюсь, эксперты все же доедут до нас. Или не доедут, но в морге хотя бы осмотрят тела.
— Да нечего говорить, — проворчал Карамзин. — Погибли от многочисленных ожогов, другого я ничего не вижу. Мать, по-видимому, пыталась закрыть собой детишек — ей на спину упало горящее перекрытие, прожгло почти насквозь… Эх, жизнь проклятая… Хотел бы я в глаза посмотреть той твари, что все это устроила…
Убить хотели явно главу семейства. Но выследить, ликвидировать — это было бы так заметно, к тому же Павел Евдокимович из дома почти не выходил. Видимо, оказалось проще облить дом бензином и поджечь. В глаза этой твари действительно хотелось бы посмотреть…
Санитары и следователь из Погребного прибыли только с рассветом. Следователь опрашивал очевидцев, что-то записывал. Глеб тоже внес свою лепту в никому не нужные показания. Версия поджога следователю весьма не нравилась — он делал скептическое лицо, усердно прятал зевоту…
В восемь утра Соснин сидел в своем кабинете, тупо смотрел на карту района. Оперативники вошли без стука и даже не поздоровались. Злые, раздраженные, явно не выспавшиеся. Тарасов развалился на стуле, смотрел угрюмо, и во взгляде явно читалось: как же задолбало сюда ездить! Арина Волкова прошла к окну, села на подоконник, скрестила руки на груди.
— Что, в этом пожаре я тоже виноват? — не выдержал Глеб.
Уполномоченные молча переглянулись между собой. Почему-то подумалось, что эту парочку связывает нечто большее, чем просто служебные отношения.
— Да, я уже в курсе: до меня такого не было. Но что есть, то есть. Могу уехать, но вряд ли что-то изменится. Только всю работу вам тогда самим придется делать.
— А ты тут, можно подумать, весь в пене и поту заработался, — процедил Тарасов. — Ладно, излагай, что за хрень у вас тут происходит.
— Погибли дети, — тихо произнесла Арина. — А это уже не хрен собачий. Ладно, криминалисты разберутся, будем надеяться, что это случайное возгорание, несчастный случай.
— Разумеется, случайное, товарищ Волкова, — жестко отозвался Глеб. — Дом облили бензином, входную дверь подперли поленом. А так все случайно, конечно.
— Не груби, — нахмурился Тарасов. — Излагай по порядку.
Изложение отняло целых пять минут их «драгоценного» времени. Отчет был полный: обнаружение места гибели Лапшина, преследование «подглядывающего» незнакомца — довольно сильного, чтобы повалить на участкового тяжелую поленницу, дальнейшие поиски этого самого незнакомца, заведшие в тупик. Факт, что незадолго до смерти Лапшин посещал урочище Маракан. Еще один факт — прежний участковый Крутарь также перед гибелью отмечался в Маракане. Факты показательные, вряд ли это совпадение. Еще одно интересное обстоятельство: у Лапшина был сообщник, который дважды посещал его логово в Быстровке у Марьи Сергеевны. И сегодняшний ночной пожар у Угрюмовых с гибелью всего семейства — явный поджог, причем преступник не стесняется в средствах. Павел Евдокимович мог что-то знать про урочище, но с этим нужно разбираться. Лично у Соснина создалось впечатление, возможно, ошибочное, что кто-то в деревне строго охраняет тайну урочища, не подпуская к ней посторонних. При этом постороннему человеку, возможно, ничего и не будет, если он по простоте душевной забредет в Маракан. Как вошел, так и выйдет (если повезет). Но если человек что-то знает, а особенно имеет информацию, где именно искать… Тут уже сложнее. Вполне возможно, что погибший Угрюмов знал, где и что именно искать…
— Вздорно и бездоказательно, — фыркнула Арина. — Если предыдущие факты еще как-то можно за уши притянуть к твоей безумной версии, то случай с Угрюмовым вообще ни при чем. Это твоя фантазия, что его убили из-за урочища. Уж очень тебе этого хочется. Эксперты еще поколдуют, был ли это умышленный поджог. Угрюмов командовал партизанским отрядом. Предателей в районе хватало. Не всех их вывели на чистую воду. Многие наверняка затаили на него злобу.
— А что, звучит, — усмехнулся Тарасов. — Этакие загадочные хранители урочища… Признайся, любишь почитать про старинные мифы и легенды?
— Что уж тут старинного, — ответил Глеб. — Немцы производили в урочище засекреченные работы, никого туда не подпускали — это вам ни о чем не говорит?
— Лично мне — нет, — покачал головой капитан. — А вам, товарищ старший лейтенант, это о чем-то говорит?
— Только о ряде совпадений, — отозвалась Арина. Она как-то предвзято осматривала помещение — видимо, искала узелок с пирожками. — Совпадения действительно есть, но не вижу ничего системного. Мужик в Быстровке… Почему ты решил, что он сообщник Лапшина? Сообщник в чем? Укрыватель, бывший дружок по службе в полиции — это вполне возможно. Разумеется, его хорошо бы выявить. Куда ходили Крутарь и Лапшин, посещали ли они урочище, ты наверняка сказать не можешь. Да и очевидцы твои сомнительные — какой-то водитель, дети. То, что отметились в том районе — не доказательство. А то, что на тебя поленница упала… — Арина язвительно усмехнулась.
— У нас вон шкаф упал на коллегу этажом ниже, — вспомнил Тарасов и засмеялся. — Глаза при этом оставались холодными. — Сколько лет стоял, оккупацию пережил, а тут возьми и упади без всяких веских причин…
— Точно, — засмеялась Арина.
— Надеюсь, вы верите в то, что говорите, — проворчал Глеб. — Хотя это говорит о вашей полной…
— Стоп, лейтенант! — повысил голос Тарасов. — Если ты сейчас о нашей компетенции, то советую не переходить черту — для тебя это может плохо закончиться. И что с ним будем делать, Арина?
Старший лейтенант смотрела как-то с интересом, склонив голову. Тарасову это не нравилось, но он молчал.
— Видимо, подождем, пока еще кого-нибудь убьют, — подсказал Глеб.
— Пусть работает, — предложила Арина. — Фантазия у него, конечно, богатая, но… Она секунду поколебалась и закончила: — Или сами принимайте решение, товарищ капитан.
Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Куда же деться от этих вездесущих деревенских дел? Полуторки с бабами катили в поля, грохотала и скрежетала ремонтно-механическая мастерская. Люди отходили от ночного потрясения, брались за работу. Стучала на машинке Клавдия Ивановна.
Глеб сидел на завалинке у крыльца сельсовета, курил. Посетители не шли, да и бог с ними. Дым с пепелища въелся в кожу, преследовал. В открытое окно было слышно, как общаются Григорий Петрович Пригорницкий и Егор Васильевич Карпов. Сначала тихо, вроде даже помянули несчастного Павла Евдокимовича и его семейство, сетовали, что полоса такая черная. Затем пошло по нарастающей — все-таки жизнь брала свое…
Григорий Петрович жаловался:
— Осенью план по хлебозаготовкам провалили? Провалили. По картошке и капусте провалили? Провалили. А он-то в чем виноват? Посевную вроде провели — чисто для галочки. Мужиков нет, а на одних бабах далеко не уедешь. Удобрений нет — бабы собственный навоз со своих дворов тащат. Семян мало, техники нет — единственный в колхозе трактор и тот хронически в ремонте; кони дохнут — на быках и коровах, мать их за ногу, пахать приходится!
Григорий Петрович уже не мог спокойно говорить, срывался в истерику:
— Все, Васильич, амба, дошли до точки! Райком вчера звонил — лично Сухов. Если не сдам план по льну — снимет, к чертовой матери! А мне куда? У меня бабы уже который месяц на трудоднях, смотрят волком, для посева — ну, ни хрена…
— Да не ори ты, Петрович! — огрызался Карпов. — Чего на меня свои проблемы сгружаешь? Твой лен — тебе и выкручиваться… У меня своего всего выше крыши.
— Не скажи, Васильич! — бушевал Пригорницкий. — Это наши общие проблемы, государственные! Сухов меня саботажником обозвал, врагам, дескать, помогаю! Каким врагам, Васильич? Я в 41-м в ополчение записался, у меня нога прострелена!
— Ладно, не кипятись, — смягчился Карпов. — Позвоню в район, поговорю по-тихому. Пусть дадут тебе отсрочку.
— Правда, Васильич? — Пригорницкий как-то стушевался. — А если не дадут?
— Дадут. Я нормально поговорю, обрисую ситуацию. Не дуболомы же там какие-то. Агроному своему скажи: пусть поторопится, а то, я слышал, в Погребном вторую неделю сидит, девок тамошних щупает.
— Какому агроному?! — снова взорвался Пригорницкий. — Нет у меня никакого агронома! Не приезжал еще! Откуда мне знать, кто там в Погребном девок щупает!
— Как не приезжал? — оторопел Карпов. — Мне в районе сказали, что третьего дня как отправили…
Теперь ругались оба одновременно. Сначала тихо, потом громче.
— Это хрень какая-то, Васильич, — сетовал Пригорницкий. — Знаешь, что мне бабы сгоряча говорят? Что лучше бы война не кончалась! Можешь в это поверить? Потому что на войне хоть понятно было: тут свои — там чужие. Знаешь, кого слушать, кого бояться. А сейчас…
— А что сейчас?! — выходил из себя Егор Васильевич. — Помолчал бы ты, Петрович, пока не договорился до чего опасного! Иди работай! Обещаю, выбью тебе отсрочку по льну! А ты с бабами своими разберись, чтобы к пятнице работы закончили…
Соснин пулей вылетел из сельсовета и присел на крыльцо. С другой стороны к сельсовету подошла архивная работница Тамара Константиновна и присела рядом.
— Не возражаете, Глеб?
— Не возражаю, Тамара Константиновна. У вас глаза заплаканные. Хорошо знали Павла Евдокимовича и его семью?
— Не очень. — Она достала платочек, промокнула глаза. — Но виделись, пересекались, такие хорошие были люди… Летом 43-го немцы и полицаи в деревне лютовали, чувствовали, что скоро их час придет… Особенно после того, как партизаны Павла Евдокимовича штабную колонну на дороге уничтожили. У этих тварей ведь была традиция: убьют несколько их солдат — хватают такое же количество мирных жителей и тоже расстреливают… К нам в дом ворвались, к соседям тоже, всех скрутили, погнали к полицейскому участку и бросили в подвал. Сообщили, что утром будут нас вешать на глазах у всей деревни… Куда деваться? За ночь с жизнью простились, а утром партизаны прокрались в деревню, налетели на участок, полицаев гранатами закидали и нас вывели. Пока к лесу отходили, грузовик с немецкой пехотой прибыл, тяжелый бой на опушке шел. В общем, пятерых колхозниц спас Павел Евдокимович, пятерых своих ребят потерял… Спрашиваю потом: «Ну и стоило оно того, Павел Евдокимович? Бесполезных баб на таких нужных бойцов поменял». «Нужно», — говорит — Тамара Константиновна. Нельзя своих бросать, чего бы это ни стоило». Он за наших людей всегда горой был, такой вот человек…
— Мне тоже очень жаль, Тамара Константиновна, хотя лично с товарищем Угрюмовым знаком не был. Почему-то так сложилось, он ведь редко из дома выходил… Вопрос можно, Тамара Константиновна?
— Да, конечно. — Женщина вздохнула, убрала платок.
— Павел Евдокимович в период оккупации по всему району рейды устраивал, засады учинял, налеты. Оккупанты в Мараканском урочище запретную зону ввели, секретные изыскания проводили. Павел Евдокимович не проявлял к Маракану интерес? Не пытался со своими ребятами узнать, чем там немцы занимаются?
Тамара Константиновна задумалась.
— А вы знаете, что-то подобное было… Ведь возмутительно, согласитесь: немцы в твоем районе возню затеяли, а ты в догадках теряешься. Партизаны рассказывали, он пытался со своими орлами в Маракан ворваться, да что-то там не срослось. Охрана была усиленная, ловушки повсюду, колючая проволока. Немцы там хитро все устроили, огневые точки оборудовали. Не вышло ничего, только людей потеряли. Потом на колонну нападал, которая из урочища шла, но и здесь не повезло, немцы отбились. У них охрана была серьезная…
После того как фашистов прогнали, болеть начал сильно Павел Евдокимович, ноги отказывали, одышкой страдал. Такое всегда бывает: отвоюешь — и все болячки вылезают… Кстати, — вдруг вспомнила она, — неделю назад мне его Екатерина рассказывала, что Павел Евдокимович в Смоленск звонил. Выходил то ли на геологов, то ли на геодезистов — Екатерина не поняла. В общем, с научно-исследовательскими кругами связывался. Просил провести исследование нашего урочища — дескать, после немцев в нем можно найти много интересного. Да и само по себе урочище вызывает большой научный интерес.
— Серьезно? — удивился Глеб.
— Так Катюша сказала. Просил прислать молодых геологов-«энтузиастов» — это он так пошутил. Заявку подал через горком комсомола. Не знаю, рассматривали ли ее или под сукно положили, но что было, то было. Вполне, кстати, могли рассмотреть положительно. Павел Евдокимович был уважаемый в районе человек, к его словам прислушивались. Предлагали даже переехать в Погребное, квартиру обещали, но он отказывался — привык, мол, жить в деревне, на просторе…
«Значит, Павел Евдокимович тоже интересовался Мараканом, — подумал Глеб. — Да еще и в город звонил, вызывал кого-то. Вот и поплатился… Да еще и семью с собой прихватил…»
— Если вы урочищем интересуетесь, Глеб, то вам лучше с Климовым переговорить, с Борисом Алексеевичем. Что-нибудь да скажет. Они с женой, кстати, с семьей Угрюмовых дружили. Вы их наверняка видели. Не скандальные они, не любят жаловаться, даже если что-то серьезное произойдет. Климовы — Любовь Георгиевна и Борис Алексеевич. Живут вдвоем, детей нет. В начале 1944-го вернулись в деревню из эвакуации. Она — бухгалтер в колхозе, он — местный краевед. Ну как краевед… скорее любитель. Но историю района знает хорошо. Заведует библиотекой в клубе. Они еще не старые, особенно Любовь Георгиевна…
— Напомните, Тамара Константиновна, где живут Климовы?
— Не знали да еще и забыли? — улыбнулась женщина. — Ладно, слушайте, объясню…
Через пару минут она ушла, а по дощатому тротуару к зданию сельсовета приближалась Василиса — в длинной развевающейся юбке, в кожаном жакете. Волосы, скрученные в косу, были перекинуты через плечо. Солнце озаряло миловидную мордашку. Василиса заранее приметила участкового на завалинке и еще за сто метров начала смущаться. Опустила глаза, но все же поглядывала с загадочной улыбкой. Глеб решительно поднялся. Ну все — или сегодня, или уже никогда…
Визит к Климовым он предпринял после шести вечера, чтобы наверняка застать их дома. Пепелище уже не дымилось, но запах в округе стоял невыносимый. Глеб свернул в переулок, не доходя до скорбной груды обгоревшего дерева. Дом Климовых стоял на отшибе — ближе к лесу, чем к остальным избам. На вид такой же, как все, ничего особенного. Все пространство между жилыми зонами поглотил бурьян. За оградой у Климовых все было убрано, на крыше сарая зевал роскошный рыжий кот. Глеб помялся у калитки, прошел на участок, постучал в дверь. Пушистое животное без всякого выражения наблюдало за ним. Открыл мужчина лет пятидесяти пяти — обычной комплекции, седоватый, в очках с круглой металлической оправой. На нем был потертый пиджак с кожаными локтями, штаны с заплатами. Губы были скорбно поджаты.
— Здравствуйте, я… — начал Глеб.
— Здравствуйте, — перебил его мужчина. — Я знаю, кто вы. Проходите, товарищ лейтенант. Сразу скажу, сегодня не самый лучший день для приема гостей… Хотя, думаю, люди в форме просто так в гости не ходят… Входите, пригубите с нами, мы как раз Павла Евдокимовича поминаем…
Он протянул руку, коротко представился — Климов Борис Алексеевич — и высказал сожаление, что приходится знакомиться при таких печальных обстоятельствах. В горнице было тесно от старой мебели, книжных полок, засушенных трав на стенах. Пахло высушенной мятой и еще чем-то аптечным. Любовь Георгиевна сидела за столом, подперев голову рукой. Немного моложе своего мужа, широкая в кости, с волосами, заколотыми булавками, вполне приятная на вид. Перед ней стояла наполовину пустая рюмка (или наполовину полная, как посмотреть). Она устремила взгляд на посетителя, шмыгнула носом. Женщина была бледна, глаза покраснели, и в них переливались слезинки.
— Садитесь… Глеб Михайлович, верно?
— Максимович. — Глеб присел, с любопытством огляделся. Ему хотелось понять, что такое деревенская интеллигенция и как ее следует воспринимать. Супруга Бориса Алексеевича отвела от него взгляд и устремила пустые глаза на содержимое рюмки. Любителями алкоголя они точно не были, но традиции соблюдали.
— Водки выпьете? — негромко предложил Климов.
— Нет, спасибо, я на службе.
— Тогда чаю? Мы с травами делаем. Ходим по лесу и собираем, когда время позволяет. Сегодня с медуницей и мятой — говорят, успокаивает.
— Спасибо, тоже не надо. Я ненадолго. Хотелось бы поговорить об Угрюмовых. Я слышал, вы были близки? Соболезную вашему горю.
Глаза женщины вновь наполнились слезами, она опустила голову. Климов сидел напротив своей жены вполоборота, царапал ногтем свою стопку.
— Да, мы дружили семьями, — пробормотала Любовь Георгиевна. — Не знаю, какими словами это можно описать… До войны были знакомы, затем вместе эвакуировались с Екатериной, Витюшей, Маришкой… Витюшка совсем еще крохотный был, Маришке семь лет исполнилось — все понимала, вела себя как самостоятельная девочка… Павел Евдокимович нас всех вывозил, а сам хотел остаться. Немцы уже в район входили, стреляли из пушек во все, что двигалось…
— Я тогда не очень-то подвижный был, — как-то виновато произнес Борис Алексеевич, — осколок от шального разрыва в голени застрял. А немцы не стали дожидаться, пока я вылечусь. — Он слегка усмехнулся. — Павел Евдокимович нас всех в телегу загрузил, стегал кобылу, гнал в лес. Сообщили, что за нами из Погребного грузовики вышли… Один потом дошел, другой под снаряд попал… Витька так орал, просто захлебывался ором, Павел Евдокимович его на руки взял…
— Катька с Маришкой в одиночку сидели… — пролепетала Любовь Георгиевна. — Катька вообще ни на что не реагировала… В Шамарах под бомбежкой ее мать с отцом накрыло. Побежали к ним, чтобы с собой взять, и не добежали — прямо в дом шарахнуло, там вообще ничего не осталось… Катька истерила, рвалась на обломки, так Павел Евдокимович ее в буквальном смысле спеленал и на себе тащил… Вывез через лес, потом нас уцелевший грузовик подобрал. Мы водителя толком даже не поблагодарили. Он кричал, чтобы проваливали, после войны поблагодарим…
— Поблагодарили, — улыбнулся Климов. — И сам он выжил, и семья вернулась, и мы с Любашей. Казалось бы, жить да жить теперь…
Женщина тяжело вздохнула, закрыла лицо руками.
— Просто безумие какое-то, — пробормотал Климов. — Все — в одну ночь… За что, товарищ участковый?
— Будем разбираться, почему такое произошло, — отозвался Глеб.
Он помолчал, давая людям время успокоиться, потом спросил:
— Павла Евдокимовича в последнее время что-то беспокоило? Может, высказывал что-то необычное, примечательное?
Любовь Георгиевна подняла на участкового заплаканные глаза.
— Он болел тяжело, врачи говорили, большие проблемы с артериями. Отсюда постоянные боли в конечностях, в спине, малоподвижный образ жизни. Той осенью он вообще расклеился, с кровати не вставал, даже думали, грешным делом, что зимой Богу душу отдаст… Но встал. С костылями, но встал. Все-таки медицина у нас хорошая. В архив ходил, в библиотеку, какие-то старые карты изучал. Пару раз просил его в райцентр свозить, сидел там в подвале райсовета среди пыльных бумаг… Какие-то бумаги брал с собой в Шамары, несколько раз звонил из сельсовета, пытался прорваться в Смоленск. Потом шутил, что в 43-м Красной армии было проще к Смоленску прорваться, чем через все эти провода…
— Мараканским урочищем интересовался?
— Он им всегда интересовался… — как-то неохотно признался Климов. — Не всеми этими старыми суевериями и чертовщиной, разумеется, Павел Евдокимович всегда был выше этого. Его весьма интересовало, что там немцы делают. А фашисты в урочище такую секретность развели — хоть стой, хоть падай. Спрашивал у меня, не попадались ли мне какие-нибудь бумаги, связанные с их деятельностью в урочище. Но нет, откуда? В библиотеке, конечно, скапливается много макулатуры, но чтобы такое… А Павлу Евдокимовичу очень хотелось понять, зачем немцы в урочище полезли, что такое их вдруг к нему привлекло. Он даже пытался однажды штурмом взять этот странный объект…
— Знаю, мне рассказывали. А вам что-то известно?
— Да откуда, Глеб Максимович? — развел руками Климов. — Я — краевед, занимаюсь историей родного края, а никакой не разведчик. К тому же с 41-го по 43-й мы с Любовью Георгиевной находились в эвакуации. Знаю, что немцы там работали, грузовики туда ездили, бетон мешали, оборудование какое-то устанавливали. Солдаты охрану несли, причем усиленную. А чем конкретно занимались — увы, без малейшего понятия…
— Да и незачем нам об этом знать, — подала голос Любовь Георгиевна. — В наше время опасно много знать… Сами мы в урочище никогда не ходили и в обозримом будущем не собираемся…
— А как относитесь к легендам и местным байкам?
— Отрицательно, — улыбнулся Климов. — Как к пережиткам пещерного века, знаете ли. Мы материалисты, в мистику не верим. Но как части местной культуры и местному, так сказать, народному развлечению отдаем должное. Легенд полно. Это урочище еще при царе Горохе ужас на людей наводило. Но мы в этом как-то, знаете ли, участие не принимаем.
— Мистика — для темноты, — попыталась улыбнуться Любовь Георгиевна, — а мы, слава богу, при электричестве живем. Ну, или при керосине, если электричество отключают…
Борис Алексеевич встал, прошелся по горнице, заложив руки за спину.
— Урочище Маракан — безусловно, странное, в чем-то даже занятное место… Вы сами туда ходили?
— Бог миловал.
— Вот и не ходите. Что-то в этом есть, спорить не буду. Страхи и суеверия на ровном месте не появляются. Климат в урочище другой, воздух тяжелый, люди чувствуют себя дискомфортно. Сердце, говорят, там бьется быстрее, потоотделение усиливается, голова кружится. А еще мысли всякие черные в голову лезут. Страх люди испытывают, причем без особой отчетливой причины. Но это не чертовщина, товарищ участковый.
— А что же?
— Геология.
— Объясните?
— Весьма охотно, — кивнул Борис Алексеевич, подошел к книжной полке, вытянул заложенную между книг старую геологическую карту, развернул ее. — Смотрите. Смоленская область стоит на древних породах. Тут были ледники, карстовые пустоты, подземные реки. Урочище Маракан — как раз место тектонического разлома. Пласты земли сдвинуты, отсюда и аномалии. — Он обвел карандашом место на карте, где примерно находилось урочище. — На часы в Маракане лучше не смотреть — всякую ерунду покажут. Стрелка компаса будет плясать. Электрические приборы не факт, что будут работать, если вы их не приведете в соответствие с тамошними условиями. Это магнитные аномалии. Под землей, скорее всего, залежи железной руды или других пород, которые создают магнитное поле. А дискомфорт, страх, которые там испытывают люди… это, извините, инфразвук.
— А подробнее, Борис Алексеевич?
— Низкие колебания, которые человек не слышит, но улавливает мозгом. От нуля до шестнадцати герц. Колебания возникают при движении воды в карстовых пустотах, при подвижках грунта. Инфразвук вызывает панику, тошноту, рвоту, галлюцинации. Хотите знать почему, посидите в библиотеке, книги не зря придумали. Так что никакой мистики, Глеб Максимович, сплошная физика. А что там немцы искали… понятия не имею. Может, ту же руду. Хотя зачем, спрашивается? Больше негде, что ли? Может, редкоземельные металлы. Вполне допускаю, кстати, что у немцев всегда с ресурсами туговато было.
— Угрюмов перед смертью связывался со Смоленском, — сказал Глеб. — Просил прислать специалистов для обследования урочища. Геологи, геодезисты, геофизики… Я, к сожалению, немного в этом понимаю.
Борис Алексеевич и Любовь Георгиевна удивленно переглянулись.
— Геологи? Геодезисты? — переспросил краевед. — Странно, Павел Евдокимович нам об этом ничего не говорил.
— Может быть, боялся? — негромко предположила Любовь Георгиевна. — Он в последнее время… прятаться от всех стал — другого слова не придумаю. Даже нам многое недоговаривал, хотя у нас всегда были доверительные отношения. Мы пару дней назад зашли его проведать — так Катюша сказала, что он спит, лучше не беспокоить. А на следующую ночь — этот проклятый пожар… — Она опять хлюпала носом, вытирала глаза платочком.
Борис Алексеевич обнял ее за плечи и посмотрел на гостя поверх очков.
— Скажите, Глеб Максимович, это на самом деле был… поджог? Слухи по деревне ходят. И якобы дверь в дом кто-то заблокировал…
— Не могу сказать, — покачал головой Глеб. — Официально экспертизу еще не проводили. Но пожарные считают, что так и есть.
— Вы думаете, его убили за то, что он много знал? — Борис Алексеевич с усилием сглотнул. — Но это неправда, товарищ участковый. Павел Евдокимович ничего не знал. Хотел узнать — это да…
«Но заявку на обследование урочища все же успел сделать», — подумал Глеб, а вслух сказал:
— Я об этом не думаю, товарищ Климов, всего лишь проясняю обстоятельства трагического инцидента и того, что с ним может быть связано. Вы никаких чужих в последнее время у дома Угрюмовых не замечали?
— Да думали уже с Любашей об этом, — тяжело вздохнул Климов. — Нет, никого из чужих не видели, товарищ участковый, только все свои…
— Посетители в последнее время у Павла Евдокимовича бывали?
— Да, конечно же, — пробормотала Любовь Георгиевна. — Кто же его бросит? Павел Евдокимович всегда в самой гуще народа был… Григорий Петрович Пригорницкий раз в неделю приезжал. Василий Егорович Карпов часто захаживал. Мишка Громов как-то Клавдию Ивановну привез — секретаршу Егора Васильевича, она узелок с продуктами Угрюмову привезла — в райисполкоме спецпаек по спискам выдали…
— Понятно. Ну, хорошо, не буду больше вам докучать, товарищи. Еще раз примите соболезнования в связи с утратой, мы еще увидимся, — сказал Глеб, пошел к дверям, но у порога вдруг остановился:
— Последний вопрос, Борис Алексеевич. Есть объяснение бесследным пропажам людей в Маракане? Разумеется, строго научное объяснение.
— Извольте, — кивнул Климов. — Например, такое: люди проваливались в карстовые пещеры, наполненные угарным газом. Просто земля уходит из-под ног, не успеваешь опомниться и…
— Спасибо. — Глеб любезно улыбнулся и вышел за дверь. Сразу в нос пахнуло сыростью с далеких огородов…