Жить становилось легче и веселее. Теперь всегда, когда становилось муторно на душе, он воскрешал в памяти светлые девичьи глаза. Делалось легче, свежим ветерком обдувало. А Егор Васильевич, если его что-то не устраивает, может катиться к чертовой матери!

Ничего существенного пока не происходило. На двери появилась ручка — чудеса! До окончания рабочего дня Глеб принял пару жалобщиков, потом спустился в подвал сельсовета, где, как ни странно, имелся собственный архив. Впрочем, архивом это скопление старых бумаг назвать было трудно, но все хозяйство никуда не выбрасывали, как могли, упорядочивали и берегли от пожара. В подвале, уставленном шкафами, горел тусклый свет, хозяйничала «архивная работница» Тамара Константиновна, попутно занимающаяся делопроизводством и финансами.

— Здравствуйте, Глеб! — Она подняла голову, обрамленную седыми волосами, и прищурилась: — Не могу поверить, что вам что-то понадобилось в нашем подземелье. Вам повезло, я забежала сюда перед уходом буквально на полчасика…

Глеб вежливо и лаконично изложил просьбу. Тамара Константиновна удивленно посмотрела на него:

— Господи, да зачем вам фото этого зверя? Говорят, что он снова умер, на этот раз уже окончательно, и это, что ни говори, отличная новость…

— Служебная надобность, Тамара Константиновна, — объяснил Глеб.

— Да я понимаю, но даже не знаю, чем вам помочь. Господа полицаи, будь они прокляты, просто обожали фотографироваться — особенно на фоне виселиц с телами партизан и подпольщиков. Помню, сжигали эти фотографии вместе с немецкими документами… Хотя потом заезжали люди из МГБ, убедительно просили ничего не выбрасывать, дескать, это может пригодиться, когда придет время международного суда над фашистскими преступниками. Да, возможно, я вам помогу, Глеб, но это зависит от того, насколько прочно ваше терпение.

— Покурю, — улыбнулся Глеб. — А вы пока подготовьте материалы по моей заявке. Желательно крупные планы. И не нужно снимков на фоне виселиц…

В результате он выбрал относительно четкое и неплохо сохранившееся фото. Снимок датировался 1943 годом, изображал двух полицаев. Они стояли рядом в форме, в полный рост, с нарукавными повязками. У одного немецкий карабин висел за плечом, другой свой «маузер» держал в руках. Лица были отчетливы. Слева — щекастый малый с чубом, торчащим из-под козырька — довольный, улыбающийся (вот же совпадение, тот самый Григорий Савельев). Лапшин в отличие от кореша не улыбался, смотрел угрюмо, слегка склонив голову. У него было неприятное лицо, запоминающийся взгляд.

Снимок вполне устроил Глеба. Он рассыпался в благодарностях и отбыл восвояси. Затея была сомнительная, но проверить версию стоило.

Ночь прошла без эксцессов. Наутро он пару часов посидел в своем опорном пункте, принял несколько граждан. Затем оставил на двери записку «На выезде» и заспешил на задний двор. «Газик» на своем веку повидал немало, смотрелся не очень красиво («Виллис» оперов смотрелся лучше), но свои задачи выполнял. Характер у машины был вздорный и сварливый, но в целом отходчивый. Двигатель завелся с третьей попытки, работал с приступами кашля.

Через десять минут Глеб выехал за пределы деревни, прогремел по накату мостика через речку и взял курс на юго-восток. Лапшин, объявившись в районе, должен был где-то жить. Вряд ли это был лес или какое-нибудь старое зимовье. И не райцентр — попробуй до него добраться, не имея колес. Да и опасно было Лапшину появляться в райцентре.

Поблизости имелись только две деревни — Гурьевка и Быстровка. Тоже не ближний свет, но часа за полтора можно пешком добраться до урочища. Вполне возможно, что в этих деревнях его не знали. В годы войны там имелись собственные соглашатели и полицаи.

В Гурьевку Глеб въехал уже через семь минут. Дорога была сухая, сносная — во всяком случае, для полноприводного «козлика». Населенный пункт был значительно меньше Шамар, но отсутствие мужской половины было точно такое же — местные вдовы тоскливо провожали глазами его машину. Участковый имелся — но не из тех, кого окружают всеобщей любовью: грузный, какой-то раздраженный, с запахом перегара. Он глянул на фото и пожал плечами — незнакомые персонажи. Его вообще перевели сюда из Калинина полтора года назад. Если есть желание, товарищ может поспрашивать у сельчан.

Желание было. Глеб ходил по дворам, показывал фотографию. Люди морщились — униформа вспомогательной полиции вермахта вызывала болезненную чувствительность. Пожилые колхозницы испуганно крестились. Соснин предлагал смотреть только на лицо: не видели ли этого человека в последнее время? Положительного ответа не прозвучало.

Расстроенный, он поехал в Быстровку. Поселение оказалось крупнее Гурьевки, имелся даже Дом культуры и старая церковь, правда без купола. Но это было не важно: подобные сооружения власти определяли под склады и прочие полезные объекты.

Участкового на месте не оказалось. Глеб зашел в магазин, показал фотографию продавщице. У дамы были крепкие нервы, она пожала плечами и с интересом воззрилась на посетителя.

Глеб со вздохом поблагодарил и начал обход с одного конца деревни в другой. На него лаяли собаки, шипели коты, сельчане относились по-разному — от резкого неприятия до искреннего желания помочь. Но помочь, увы, было нечем…

И только в конце деревни повезло. На стук в калитку никто не отзывался. Помявшись, Глеб вошел во двор и направился к крыльцу. Из-за угла вышел ободранный старый козел с воспаленными глазами — кожа да кости — и исподлобья уставился на пришельца. Открылась дверь, и на крыльцо вышла хозяйка — еще не старая, в дырявой фуфайке, со смешливым, хотя и неухоженным лицом.

— О, милиция! — сказала она и неуверенно спустилась с крыльца. — Проходите, молодой человек, завсегда рады.

— Собачка не укусит? — пошутил Глеб, покосившись на козла.

— Не должна, — в том же духе отозвалась хозяйка, — но на рога поднять может.

«Собачка» начала как-то угрожающе приближаться, и в ее воспаленных глазах не было ничего хорошего.

— Так, Григорий! — прикрикнула хозяйка. — А ну уйди отсюда, пока в печи не пожарила!

Козел остановился, угрюмо поводил рогами, развернулся и ушел за угол.

— Как вы их! — восхитился Глеб. — В строгом теле держите.

— Да с ними только так, — фыркнула женщина. — Мужик-то помер еще перед войной, кричать стало не на кого, так хоть на этих дармоедов покричу. Хотели что-то, товарищ милиционер?

Соснин показал удостоверение, затем фотографию. Зрение у сельчанки было хорошее, разглядывала снимок без очков. Вдруг лицо ее вытянулось от удивления.

— А его… это он в одежде полицая? — дрогнувшим голосом проговорила она.

— Кто? — спросил Глеб, остро чувствуя, что куда-то попал. Женщина ткнула пальцем в Лапшина.

— Ну, наверное, оттого, что он служил в полиции? — предположил Соснин и добавил: — Давайте обо всем по порядку. Как вас по имени-батюшке?

— Мария Сергеевна… — ответила женщина и сглотнула.

— Отлично, Мария Сергеевна! — Глеб тоже заволновался. — Вижу, этот человек вам знаком. Поговорим?..

Она ничего не скрывала. Да и скрывать было нечего. Этот человек, одетый вполне прилично (разумеется, не в форму полицая), постучался к ней в калитку дней шесть назад. Был вежлив, спокоен, даже пытался улыбаться. Мария Сергеевна не заметила в его глазах какой-то особой лютости. Попросился пожить у нее несколько дней — мол, слышал, что раньше она сдавала людям жилплощадь. Предложил хорошие деньги, причем вперед. Сказал, что сам он родом из этих мест. Приехал по старой памяти — просто вспомнить молодость. Эти объяснения были Марии Сергеевне неинтересны. Впечатления преступника мужчина не производил. О Лапшине из Шамар она ничего не слышала. И в документе, который он показал, значилась другая фамилия. Женщина задумалась: Петров, Поликарпов… Да, Панкратов! Или все же Поликарпов?.. В документ она тоже особо не всматривалась — ну кому сегодня не нужны деньги? Проводила товарища на задний двор, показала ему пристройку к летней кухне, вполне оборудованную для квартирантов. Мужчина сказал, что его все устраивает. При себе у него была лишь спортивная полосатая сумка.

— Послушайте, — волновалась женщина. — Неужели он правда служил в полиции? А мне сказал, что войну завершил на 1-м Белорусском фронте, в Берлине…

— Соврал, — объяснил Глеб. — Но к вам никаких претензий, Мария Сергеевна, вы же не знали, кто он. К тому же этот человек уже двое суток как мертв.

— Мертв?! — Мария Сергеевна сделала большие глаза. — О господи помилуй… Да так ему и надо, скотине! Надо же, ведь таким положительным представлялся. А я все думаю, куда он подевался? Несколько дней уже не появляется, хотя вещи оставил, в комнате лежат.

— Покажите комнату, где он жил, Мария Сергеевна, — попросил Глеб.

Летняя кухня с парой «меблированных» комнат находилась в глубине участка, за грядками. Умывальник на улице, утепленное отхожее место, небольшая жилая зона. Лапшин особо не мусорил, поддерживал чистоту. На крючке висела тонкая куртка из брезентовой ткани. В тумбочке — какая-то мелочь из нательного белья. В сумке тоже ничего интересного: портсигар, опасное лезвие для бритья, мыло, пара теплых носков — все то, что можно без проблем найти в не блещущих ассортиментом советских магазинах. Исключение — двести рублей с мелочью в потайном отделении. Видимо, отложил на черный день, но не пригодились…

— Вы это заберете? — спросила Мария Сергеевна.

— Нет, — покачал головой Глеб, — не уполномочен. Сообщу в соответствующую инстанцию, пусть решают. Сложите отдельно, куда-нибудь уберите. Квартирант вам что-нибудь рассказывал о себе?

— Нет, — покачала головой хозяйка. — Я его почти не видела. Так, покашливал иногда, свет горел, дверь в сортир скрипела… А, вспомнила, пару раз к нему какой-то мужчина приходил…

— Мария Сергеевна, — вздрогнул Глеб, — это же очень важно, почему только сейчас сообщаете?

— Ну не знаю, — смутилась хозяйка, — вы просто не спрашивали.

Незнакомый субъект приходил к Лапшину дважды — и всякий раз вечером, перед темнотой. Спокойный, вежливый, прилично одетый. На эмоции скупой, глаза у него были холодноваты. Лапшин встречал его у калитки, проходили в его жилище, общались при закрытых дверях. Дольше сорока минут незнакомец не задерживался, уходя, негромко говорил «до свидания». Кто такой — неизвестно. Ни имени, ни каких-либо других данных.

— Приметы опишите, Мария Сергеевна, — попросил Глеб.

Среднего роста, лицо скорее широкое, чем узкое. Возраст — примерно под сорок. Был без шапки — стрижен коротко, волосы немного волнистые. Каких-либо особых примет Мария Сергеевна не разглядела. Глеб невесело усмехнулся про себя: чем не особая примета — отсутствие особых примет? Причем эти двое точно не ругались — общались спокойно, не повышая голоса. Пеший был этот гость или на колесах, Мария Сергеевна не знала — звука мотора она не слышала.

Похоже, у Лапшина был сообщник. Сообщник в чем? Загадок меньше не становилось. Глеб нашел место, где отсиживался Лапшин, выяснил, что тот был не один — но расследование от этого никуда не сдвинулось. Он распрощался с хозяйкой, покосился на Григория, вновь проявляющего признаки интереса, и вышел за калитку. День неудержимо клонился к вечеру…

Все утро Соснин ходил как в воду опущенный, что-то прикидывал в голове. Василиса на глаза не попадалась — еще один повод для нервозности. Орал за стенкой ее отец, переходил на легендарный и всепобеждающий русский мат. Из его воплей следовало, что и в сельсовете Василисы, скорее всего, нет.

Глеб сидел за столом, погружаясь в какую-то трясину, смотрел на вымытый до блеска Клавдией шкаф своего предшественника. Надо бы начать заполнять его своими бумагами…

И вдруг звякнуло в голове: предшественник, предшественник… А что он, собственно, знал о своем предшественнике? Николай Федорович Крутарь, 48 лет, старший лейтенант милиции… Видимо, такой же везунчик: 48 лет и всего лишь старший лейтенант. Бобыль, не очень общительный, но в целом порядочный человек. Поздней осенью 1943-го комиссован из вооруженных сил по причине острой контузии и отправлен участковым в Шамары. Проживал где-то на Советской улице. Мертвое тело Крутаря с перерезанным горлом обнаружили в первых числах ноября на задворках сельмага. Грешили на какую-то мифическую банду — скорее всего, из райцентра…

Пока в голове застряли только две мысли: первая — снова перерезанное горло? Вторая: получается, что почти три месяца Шамары жили без участкового?

Что еще он знал о своем предшественнике? Ничего. Не было причин интересоваться.

Глеб отловил Тамару Константиновну, которая возвращалась с обеда, и задал пару неудобных вопросов.

— Не общалась я с ним, Глеб, — вздохнула женщина. — Так, иногда здоровались, если он не опускал глаза в пол. Не любителем был Николай Федорович вести беседы. Сказать о нем ничего не могу — ни хорошего, ни плохого. Кажется, воевал. А еще был глуховат на одно ухо после контузии. Ты с Пригорницким поговори — они вроде терпели друг друга.

Вечером Глеб заглянул к Пригорницкому. Тот был просто сгустком нереализованной злобы. Много ли надо человеку после единственного звонка из райкома партии? Хотя и не война, когда, бросив трубку, заряжаешь пистолет, выпиваешь рюмку водки и пускаешь себе пулю в голову.

С водкой в этот вечер все было нормально.

— Преследуешь меня, участковый? — прищурившись, поинтересовался Пригорницкий. — Слушай, ты точно уверен, что тебе враги нужны?

— Никак нет, товарищ председатель колхоза, — ответил Глеб и покосился в окно. Давешняя гора металлолома заметно просела — уже хоть что-то. — Я с миром, Григорий Петрович. Расскажите мне о старшем лейтенанте Крутаре, который до меня работал участковым. Говорят, вы с ним знакомство водили.

— Говорят, кур доят, — проворчал Пригорницкий, но уже без прежней злости. — Чего это ты вдруг своим предшественником стал интересоваться?

— Я должен быть в курсе всех криминальных событий, Григорий Петрович. Убийцу Николая Федоровича, насколько знаю, не нашли?

— Если бы искали — нашли бы, — проворчал председатель. — Думаешь, кто-то искал? Опера приехали, людей поспрашивали, бумажки свои заполнили — и адью. Впрочем, баба от них еще пару раз приезжала, что-то вынюхивала, да бесполезно.

— Старший лейтенант Волкова?

— Да хоть генерал Медведева! Толку все равно ноль. Ладно, спрашивай, что еще хочешь услышать?

Тамара Константиновна была совершенно права — эти двое терпели друг друга. Не больше. Два бирюка всегда найдут общий язык. Несколько раз курили на одной завалинке у правления колхоза, однажды рыбачили рядом — причем «этот черт» вытягивал одну за другой, а у Григория Петровича хоть бы клюнуло! Свои обязанности Николай Федорович худо-бедно выполнял. Воевал под Сталинградом — водил в атаку роту НКВД, когда, кроме них, воевать оказалось некому. Семья погибла при бомбежке, сам в 43-м получил обширную контузию, после чего пару месяцев с головой не дружил. Могло закончиться психлечебницей, но как-то восстановился, хотя и остался глуховатым. За какие «заслуги» был сослан в Шамары, никогда не рассказывал. Да и не важно: при таком характере мог без пересадок до Магадана доехать…

Ничего полезного Григорий Петрович не сообщил. Чем еще занимался в Шамарах его предшественник, кроме расследования дел о краже кур и воровства картошки, Пригорницкий не знал. Николай Федорович умел наводить тень на плетень. Но бывало, что он просто пропадал без всякого объяснения причин. На работе и дома его не было, в магазине и клубе тоже не отмечался. Потом возникал словно из воздуха — такой же угрюмый, неразговорчивый. Люди, ждущие его появления, выражали недовольство. Он лишь отмахивался — занят был.

— Когда стали особо заметны эти отлучки, не припомните? — поинтересовался Глеб. — Не в последние ли дни его жизни?

Пригорницкий чувствовал себя не в своей тарелке, но терпел. Возможно, так и было, он сейчас уж не помнит.

— Не припомните, Крутарь Мараканом не интересовался?

Что-то изменилось в лице председателя. Челюсти сдвинулись, и он процедил:

— С какой целью задаешь вопрос, лейтенант?

— Просто ответьте, Григорий Петрович. Я всего лишь пытаюсь прояснить обстоятельства гибели товарища Крутаря.

— Так и проясняй, при чем тут Маракан? — криво усмехнулся Пригорницкий и добавил: — Что, лейтенант, русские народные сказки покоя не дают?

Если он что-то и знал, то решил не откровенничать. Глеб покинул его дом, пыхтя от злости. Такая куча времени коню под хвост!

На следующий день на деревенском кладбище тихо похоронили Анастасию Кротову. Тело заранее привезли из морга. Посоветовали гроб не открывать, но открыли и выдержали непростое зрелище. Безмолвно стояли женщины в платочках, скорбно вздыхали. Шелестели березки под напором прохладного ветерка. Мелькали лопаты, сыпалась земля в могилу. Пришел председатель Карпов, постоял, тоже горестно повздыхал… На поминки, организованные на скорую руку, заявился и Пригорницкий, сидел с мрачным видом, выпил две рюмки водки и ушел заниматься делами. Из райцентра пришла весть, которую шепотом сообщил Карпов: в тюремной камере в Погребном покончил с собой Ванька Кротов. Порвал на ленты свою рубаху, связал концы, скрутил в жгут и прикрепил петлю к крюку на потолке. Забрался с одной ногой на шконку, прыгнул — и старая ткань, как ни странно, выдержала. Когда вошли надзиратели, он уже не дергался. А еще через час мать Анастасии хватил сердечный приступ. Старушка повалилась с табуретки и уже не поднялась… Прибежавший фельдшер Карамзин констатировал смерть. Люди перешептывались: погулял Ванька…

Деревня ближе к вечеру точно вымерла. Посетители за порогом не толпились. Глеб сидел на ступеньках заднего крыльца, курил. Погода в эти дни стояла какая-то невнятная: могло потеплеть и выходило солнышко. Потом быстро набегали облака, налетали порывами ветра, и столбик термометра резко опускался. И такое в течение часа могло повторяться несколько раз. Характер погоды в этом месяце весьма напоминал характер неуравновешенной женщины.

В данный момент было сравнительно тепло. Из-за груды полугнилой древесины выбралась хитрая физиономия малолетнего хулигана Сеньки. Шапка у пацана была задрана на затылок. Семен оценил обстановку, пустился в заросли бурьяна, вылез где-то справа. Он вел себя подозрительно, и Глеб насторожился. Сенька подошел к «газику», заглянул внутрь, попинал колеса.

— Отойди от машины, — проворчал Соснин.

Паренек шмыгнул носом, но послушался. Снова вился кругами, что-то насвистывал.

— Ладно уж, садись, — подвинулся Глеб. Сенька презрительно фыркнул — мол, западло сидеть рядом с ментами, но в итоге подошел и пристроился на краешек ступеньки. Пару минут молчали.

— Закурить дай, — сказал Семен нарочито басисто.

— Я сейчас по шее тебе дам, — отозвался Глеб. — Курение убивает лошадь, слышал о таком? Людей оно тоже убивает — особенно маленьких. Рано тебе еще.

— Ты прямо как мамахен, — буркнул малолетка. — Она то же самое говорит. Ты в натуре считаешь, что я нигде закурить не найду?

— Найдешь, — пожал плечами Глеб. — Но хотя бы моя совесть будет спать спокойно.

Пацан засмеялся как-то отрывисто, злобно. Казаться взрослым и независимым в столь нежном возрасте — весьма непосильная задача. Глеб порылся в кармане, достал карамельку, протянул Сеньке:

— Держи. Вместо папиросы.

Пацан забрал конфету и хмыкнул:

— Да это фигня, мужик! Такую я и сам могу купить. Ты мне шоколадную конфету дай.

— Слушай, не наглей, — рассердился Соснин. — Где я тебе шоколадную возьму? На, держи еще одну, вымогатель-сладкоежка. — Он сунул ребенку вторую карамельку, и она исчезла в недрах облачения с той же скоростью, что и первая.

Снова помолчали. Возникало ощущение, что Сенька собирался что-то сказать, но пацанская гордость не позволяла.

— В школе был? — спросил зачем-то Глеб. — Уроки сделал?

— Ты того? — изобразил удивление паренек и постучал согнутым пальцем по шапке: — Какая школа, мужик?! Каникулы.

— Еще нет.

— У меня — да, — засмеялся Сенька. Потом поколебался, извлек из недр одежды карамельку, развернул и бросил в рот.

Снова молчали. Рассасывать конфету терпения у пацана не было, и он пытался ее разгрызть, рискуя сломать зубы. Вспомнилась детская считалочка: «На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич…»

— Это самое… — наконец произнес Семен, вытирая рукавом соплю. — Ты вчера к Пригорницкому приходил — мы с маманей в окно тебя видели… Так он потом по темноте дерьмо свое металлическое с нашего участка убирал… Изматерился весь. Потом в дом сходил, водяры тяпнул, вернулся, стал сломанный забор на место ставить… Мамка сказала, если увижу тебя… Ну, чтобы передал… — Пацан пыжился и с трудом произнес отсутствующее в его лексиконе слово: — Спасибо…

— Да пожалуйста! — Глеб пытался сохранить серьезное выражение лица. — Рад, что смог помочь. А вот признайся, Семен, хоть ты и ненавидишь ментов — по крайней мере, так заявляешь, — а ведь есть от нас польза?

Пацан задумался, озадаченно почесал нос.

— Ну, такая себе… Маленькая… Больше, конечно, вреда…

Глеб засмеялся, а Сенька смутился, заерзал и буркнул:

— Ладно, мужик, пойду я, у меня еще дел невпроворот…

— Погоди. До меня тут мой предшественник работал… Крутарь Николай Федорович. Убили его. Ты, наверное, в курсе. Можешь что-то о нем сказать? Такая же вредина была?

— А, этот… На хрена он тебе сдался? Бука какой-то был, крысился на всех. Я с ним, че, за жисть, что ли, разговаривал? Мамка точно не в восторге была, говорила, что дядька словно не от мира сего, жутковатый какой-то… А он в натуре словно не в себе бывал, мог часами сидеть, словно деревянный…

— Ладно, наплевать, какой он был — деревянный, не деревянный. Я сейчас спрошу, а ты хорошо подумай, ладно? Этот Крутарь не интересовался Мараканом?

Парнишка засопел, скорчил сосредоточенную мордашку.

— Ну как… Да, была такая хрень… А ты че, тоже урочищем интересуешься? Музей там хочешь открыть?

— Ты уж ответь на поставленный вопрос.

— Да было же, говорю, ходил он туда. Мы с пацанами в лесу играли… ну, это рядом с Шамарами, смотрим, участковый из леса выходит… Ну, не ты, а тот, что до тебя был… Он как-то зло зыркнул на нас и мимо прошел. А куда он там мог ходить? Кроме урочища, в ту степь и нет ничего больше, только лес. А уже ни ягод, ни грибов, осень холодная, чего по лесу без дела слоняться? А у него при себе ни удочки, ни охотничьего ружья не было…

— Когда это было?

— А я помню? Снег еще не лег, но холодно уже было. Может, конец октября… А потом еще через пару дней… Мы с пацанами еще дальше в лес залезли, вдоль речушки идем, ищем тонкое место, где можно сеть поставить и рыбу лопатой грести, чтобы на всю зиму хватило. Ну и далеко, видать, забрались. Смотрим, опять этот черт мимо идет — уверенно так шагает, довольный даже. Мы чего-то струхнули, присели, чтобы он нас не видел. А когда прошел, Митяй Патлатый и говорит: точно, мол, из урочища идет, оно же вон — за теми деревьями начинается…

«То есть это было перед гибелью Крутаря, — мысленно отметил Глеб. Сходил в урочище — и помер. И Лапшин: сходил в урочище — и тоже помер…»

— Спасибо, Семен, в натуре помог, — искренне поблагодарил он.

— Да ладно, всегда поможем, — смутился пацан. — Обращайся, если что.

— Сам-то в Маракан ходил? — неожиданно спросил Глеб. — Или слышал что о нем? Не поверю, что такой пытливый исследователь окружающей местности не проявит интерес к этому природному феномену.

— Мужик, чего ты докопался с этим Мараканом? Медом там тебе намазано? Хреновые вещи про него говорят. Еще и фрицы там чего-то «мышковали», муть всякую наводили… Ну да, нам же все интересно пощупать и поглазеть, — неохотно признался Семен. — В школе постоянно талдычат, что нет никакой нечистой силы, это люди такие глупые и суеверные, что верят во все подряд… Ну, мы с Патлатым и Хорьком и решили сбегать туда тем летом, глянуть, что да как… — Пацан вдруг поежился и покачал головой: — Не, на хрен, больше туда ни ногой…

— Так нет же нечистой силы, — поддел его Глеб.

— А я откуда знаю, какая там сила — чистая, нечистая… — проворчал Сенька. — Там в натуре стремно, мужик… Хорошо, что нас много было, гуськом шли, не разбредались… Страшно как-то, зубы стучат, лес такой… Мы с Хорьком еще поспорили, кто дольше продержится, ныть не начнет… Ну да, прилично так прошли, фрицы там проезд расчищали для своих машин… Потом закончился этот проезд, мы в скалы полезли, в какую-то яму чуть не провалились… В общем, драпанули оттуда, и хрен поймешь, кто кому проиграл… За урочище выскочили, там вроде отпустило… Патлатый потом хихикал: опыт какой-никакой приобрели… Не, мужик, что-то мне неохота все это вспоминать… Не, я все понимаю, позор пережиткам, предрассудкам, суевериям, пусть старые бабки верят в свою чертовщину. Но… — Сенька вдруг замолчал, уставился вдаль, а потом сказал:

— Ты с Угрюмовым поговори, если этой херней шибко интересуешься. Как его… Павел Евдокимович, кажется. Он многое может знать. Тоже этим делом вроде интересовался. Мне его Маринка рассказывала, мы с ней в одном классе учимся… Ну все, мужик, бывай, некогда мне тут с тобой… — Семен подскочил, независимой походкой, сунув руки в карманы, двинулся прочь и исчез за углом.

Глеб задумался. Угрюмов Павел Евдокимович проживал в этой же деревне, но в последнее время из дома почти не выходил, болел сильно. В прошлом — героический человек, командир партизанского отряда, действовавшего в районе. Полтора года, вплоть до изгнания «бесов», наводил страх на фашистов, уничтожал склады, устраивал засады на дорогах, нападал на штабы, сжигал вражеские автоколонны, перевозящие горючее и боеприпасы. Случалось, что терял людей, попадал в ловушки, но быстро восстанавливал силы и продолжал трепать тылы немецко-фашистских войск. Это он и его бойцы подорвали штаб в Погребном, где проходило офицерское совещание фрицев, уничтожили гауляйтера, следующего в Смоленск, взорвали аэродром, с которого взлетали истребители и штурмовики.

Павел Евдокимович выжил, остался в родной деревне. Он был полностью осведомлен о том, что происходило в районе — так неужели этот человек ничего не знал об урочище?

Странно, что именно Семен натолкнул на эту мысль, а сам Глеб не додумался. Надо бы встретиться, поговорить. А потом, чем черт не шутит… пора бы, наверное, и самому прогуляться в это загадочное местечко…