Утром снова народ не шел, и было время покрутить в голове события последних суток. Вызывать оперов из райцентра — полная дурь. Ну, обнаружил место преступления, скажут, молодец, товарищ ссыльный, работай дальше. Нечего вызывать по такому поводу оперативников, и так перегруженных делами. А то, что кто-то там померещился и пытался поленницей придавить — вы, товарищ ссыльный, ничего не употребляли в конце рабочего дня?

Надо честно признаться — он ничего не выяснил. Будет время — пройдется по деревне, поспрашивает у сельчан на предмет Лапшина. А пока Глеб пил горячий чай с сухими листьями смородины и обдумывал вчерашнее происшествие. Кто-то реально собрался его покалечить. За что? За то, что выяснял обстоятельства гибели Лапшина? Так это обычное милицейское действие — стандартное и неизбежное…

В дверь неожиданно постучали.

— Войдите! — отозвался Глеб. Никто не вошел, но в дверь теперь начали царапать, потом снова постучали.

— Да войдите же, открыто!

Начав раздражаться, он поднялся, скрипя зубами от злости, и распахнул дверь. За нею с растерянным лицом стояла Евдокия и мяла узелок в руках. Похоже, все начиналось по второму кругу…

— Здравствуйте, Глеб Максимович, я вам, это самое… снова пирожков напекла. Теперь с капустой… Вам же понравились вчерашние пирожки с картошкой?

Это было уже какое-то неприкрытое давление! Чертовы бабы, прекрасно понимают, через что лежит путь к сердцу мужика!

— Да, Евдокия, спасибо, — вздохнул Глеб. — Пирожки были просто исключительные. Вот если бы еще не эта сухомятка…

— Вот квасок, — сказала Евдокия, поднимая с пола сетку с завернутой в газету банкой. — Самый настоящий, домашний, сама готовила. Возьмите, Глеб Максимович, от всей души, как говорится…

— Ладно, Евдокия, давай, спасибо, — снова вздохнул он. — Только, извини, время уделить тебе не могу, очень много дел. Ты же не на прием?

— О нет, Глеб Максимович, даже не беспокойтесь, — засуетилась женщина. — Все в порядке, мне ничего от вас не надо, лишь бы вы сыты были… Удачного вам дня, приятного аппетита…

— И тебе только добра, — кивнул Глеб. — Давай свое хозяйство… Хотя подожди, — вдруг вспомнил он. — А ты чего в дверь-то скреблась?

— Так ручки на двери у вас нет, — объяснила Евдокия. — А дверь у вас наружу открывается, вот и не могла зацепиться…

— В смысле? — не понял Глеб, опуская глаза вниз. Точно, ручки не было. Кто-то отверткой выкрутил шурупы. А ведь была еще час назад! Что за диверсии и теракты?

— А я когда с улицы свернула, видела, как мальчишка выбегал, — сказала Евдокия. — Спрыгнул с крыльца и сразу за угол повернул. Довольный еще такой был. Я и подумала: странно это как-то…

— Какой еще мальчишка?! — выкрикнул Соснин.

— Ну, такой… — Евдокия втянула голову в плечи. — В шапке… Сынишка, кажется, Аграфены…

Ах, вот оно что! Не в той ли шапке, по которой он третьего дня настучал? Ярость вскипела, кровь прилила к лицу. Он, значит, его матери помогает, а этот малолетний гангстер…

— Евдокия, будь добра, занеси все в кабинет, а мне бежать надо, — буркнул Глеб и опрометью помчался по коридору под удивленным взглядом женщины. Выбежал из пристройки, повернул за угол, во внутренний двор, где коротал деньки его заслуженный «ГАЗ‐64». Слава богу, хоть шины не проколол, паршивец! Он промчался мимо машины и встал как вкопанный у заросшего бурьяном пустыря. Этот шкет не должен был далеко убежать — ему был важен произведенный эффект. Так и есть! Из-за груды догнивающих досок высунулась озорная припухлая физиономия, скорчила рожицу. Ну и дурак ты, парень! Глеб помчался вправо, чтобы обогнуть бурьян, а пацаненок припустил влево вдоль забора. Хрен тебе, не обманешь старого разведчика! Глеб резко притормозил и побежал обратно, сгибаясь в три погибели. Он обманул этого поросенка! Тот как раз перепрыгнул через канаву, выбрался из бурьяна, глумливо ухмыляясь, и остановился, выпучив глаза. Лет 11–12, лохматый, с носом-кнопкой, с шустрыми глазенками. На голове какая-то несуразная шапка, вообще, одет не пойми во что. Он понял, что проиграл, и шнырял глазами по сторонам.

— Ну что, приятель, — усмехнулся Глеб. — Какие планы? Грудью на колючку? — и в плане устрашения потянулся к кобуре. Детей, конечно, убивать нельзя, но что-то с ними надо же делать!

— Э, мужик, ты охренел? — выкатил глаза пацаненок. — Ты что это тут удумал? Пошутил я, что тут непонятного?

— Так и я пошутил, — усмехнулся Глеб, убирая руку с кобуры. Пацаненок рванул в свой «последний и решительный»! Помчался зигзагами, надеясь проскочить у милиционера под рукой. Но тот уже все спрогнозировал, схватил его за шкирку, когда тот проскакивал мимо, встряхнул, снова дал по шапке и натянул ее Семену по самый подбородок. Эх, не по Сеньке шапка. Тот брыкался, что-то мычал. Глеб выждал минуту в исключительно воспитательных целях, потом еще раз хорошенько тряхнул парня и нахлобучил шапку ему на затылок. В глазах мальчишки металась священная обида.

— Мужик, отпусти, на хрен, — верещал он, бегая по кругу. Приходилось вертеться вместе с ним. Оба в итоге устали, и Семен, прекратив гонку, как-то сник. Но Глеб его не отпускал.

— Ну и зачем ты мне ручку дверную скрутил? — строго спросил он.

— А чтобы знал! — дерзко выкрикнул отрок.

— Ну, знаю. Дальше что?

— Да пошел ты! Отпусти, чего пристал?! Ненавижу вас, ментов!

— Тогда добро пожаловать в колонию для малолетних, — засмеялся Глеб. — А там, знаешь ли, дружок, одно из двух: либо исправишься, либо станешь отпетым уголовником и сдохнешь лет через пять в канаве от ножа своих же дружков. Скорее всего, будет второе.

— Неправда! — взвизгнул пацан. — Хрен обманешь! Мне еще двенадцати нет!

— Так это исправимо, дружок. Поедешь в специнтернат для мелких преступников, поживешь там при закрытых дверях, а как исполнится четырнадцать — так все, двери колонии для тебя открыты. Устроить?

— Да пошел ты! — продолжал верещать мальчишка. — Запугать меня хочешь?

— Да больно ты мне интересен, чтобы пугать тебя. В общем, так, шкет. Куда ручку от двери дел?

— А я откуда знаю? Выбросил куда-то!

— Как выбросил, так и найдешь. Мне плевать, откуда ты ее возьмешь. Чтобы завтра к утру ручка на двери была как новенькая! Не появится — пеняй на себя. Я знаю, где ты живешь. На что ты вообще рассчитывал, дуралей? Что не узнаю, кто это сделал? Дурак ты, парень. Я за твою мамку, понимаешь, воюю, против целого директора колхоза иду, чтобы он свое свинство с вашего участка убрал, а ты…

— Да плевать мне на тебя, на мамку и на этого придурка Пригорницкого с его свинством! — взвился Семен. — У меня своя жизнь, понял? Чего лезешь ко мне?

— Да пошел ты сам знаешь, куда! — Глебу надоело это странное общение, он отшвырнул пацана от себя, тот отлетел и, как неваляшка, остался на ногах. Возмущенно хлопал ртом и пытался материться, как взрослый. Макаренко из Глеба Соснина был не лучший, но все же хотелось верить, что семена сомнений в верности выбранного курса он посеял…

После обеда Глеб принял двух посетительниц. У одной, по доброй колхозной традиции, утащили курицу — вернее, она так решила. Вчера пересчитывала кур — выходила одна цифра, а сегодня — другая. Глеб посоветовал старухе освежить в голове основы арифметики и утром снова все пересчитать. Второй случай был тяжелее. Женщина сорока пяти лет с усталым лицом жаловалась на происки домового. Дескать, приходит каждую ночь, садится на нее, лапает за неприличные места и шепчет в ухо разные скабрезности. Она уже извелась вся — является чуть не каждую ночь и ведь хрен прогонишь! Не человек, какое-то невнятное пятно, можно пальцем проткнуть, но давит, как настоящее материальное тело, и голос у него такой мерзкий… Нельзя ли что-то сделать? Засаду, например, устроить?

Глеб немного озадачился. С подобными вражескими происками он как-то не сталкивался. Но про домовых и прочих потусторонних тварей от людей слышал. Он клятвенно пообещал гражданке проработать вопрос, проконсультироваться с товарищами из района, потом выработать совместное решение. А пока придется потерпеть. Эта тварь ведь не переходит от слов к делу? Странно, но гражданка впечатления сумасшедшей или чересчур озабоченной не производила…

Во второй половине дня он ходил по деревне, разговаривал с сельчанами. Многие были на работе, общаться пришлось с пенсионерами. Узнав цель визита, многие бледнели, самые несознательные крестились. Степку Лапшина помнили все, многим до сих пор в страшных снах являлся. Зверюга, палач. Когда успел перекраситься? До войны никто на него не жаловался — тихий был, работу свою исправно выполнял. И вдруг поменялось что-то в человеке — власть почувствовал, вся гнусь наружу вылезла. С прошлым все было понятно, интересовало другое: видел ли кто-то Лапшина в последнее время? Или слышал от кого-нибудь? О том, что труп Степана нашли на реке, знала вся деревня. Бабки крестились: еще раз помер супостат проклятый! Но никто его живым в обозримом прошлом не видел, иначе обязательно пошел бы слушок.

Пришлось возвращаться на рабочее место без результата.

Но о том, что участковый интересуется Лапшиным, знала уже вся деревня. Баба лет сорока по имени Людмила буквально втолкнула в «приемную» упирающегося Мишку Громова. О том, что Мишка живет не один, а нашел себе вдовушку с «прицепом», Глеб был в курсе, но увидел эту вдовушку впервые. Да, ничего из себя. В деревне было из чего выбрать. Только зачем Михаилу понадобился «прицеп»?

— Присаживайтесь, товарищи, — предложил Глеб. — Вижу, вам есть что сказать. Михаил, ты забор Митрохиной починил?

— Еще и забор! — всплеснула руками Людмила. — Он ничего мне об этом не рассказывал!

— Да что там рассказывать, — проворчал Громов, пряча глаза. — Дорога кривая, руль из руки выскочил, ну и задел чутка забор этой дуры…

«Ничего себе, чутка, — мысленно усмехнулся Глеб. — Все штакетины пересчитал».

— Да все я починил, — буркнул Мишка. — Заехал и за полчаса сделал. Подумаешь, невиданное дело…

— Ладно, об этом мы еще поговорим, — сказала Людмила. — Давай, колись, Мишаня, что ты там от общественности скрываешь? Мне рассказал — так давай теперь и всем. Тут слухи ходят, будто вы, Глеб Максимович, Лапшиным интересуетесь. Так, представляете, этот оболтус его видел…

Становилось интересно. Глеб пытливо всматривался в лица посетителей. Михаил еще больше смущался, мял в руках кепку.

— Может, все-таки сам Михаил расскажет?

— Да от него дождешься, — фыркнула Людмила.

Похоже, она была главной в семье. Но во времена, когда страна превращается в «бабье царство», обращаться со своим мужчиной надо крайне осторожно.

— Ну, видел я Лапшина, — с неохотой признался Громов. — Вечером второго дня, ну, то есть позавчера… Еще светло было, я после работы на Колькину заимку ездил, там отец Людмилы сидит… Ну, он часто туда уходит, может неделю из леса не выходить. Там ручьи глубокие, почти речки, в них форель даже ловится… Ладно, это не важно. В общем, продукты ему отвез, как просила Людка, возвращаюсь… А там, на севере от Шамар, нет ни деревень, ни дорог нормальных. Дерево упало поперек дороги, ну и подался в объезд. Заплутал, в общем. Хоть и местный, а без бутылки не разберешься во всех этих узелках… Поплутал малость, сориентировался, выехал на проселок. А там лесополоса узкая, встал под дерево по нужде почти на опушке. Смотрю, фигура по открытому участку идет. Быстро так идет, озирается… В общем, в сторону Шамар шел… Я сразу и не понял, кто такой, ей-богу, Максимыч. Я же Степку Лапшина в последний раз до войны еще видел. Я в Красную армию потом подался, ну а он, стало быть, в полицаи подался. Пять лет, почитай, прошло. Мне рассказывали, кем он стал после прихода фрицев. А когда наши наступать начали, вроде сгинул. Так что прости, Максимыч, в тот вечер вообще его не признал. И только вчера на речке, когда бабы заголосили: Лапшин это, Лапшин! — до меня и дошло, его тогда видел. И одежда на нем в лесу была та же самая. Но знаешь, я видел-то его из-за дерева, может, меньше минуты, прошел мимо, ну и все…

«И что нам это дает?» — подумал Глеб, а вслух сказал:

— Ладно, Михаил, будем считать, что сознался, облегчил душу. Степка Лапшин шел откуда-то из леса в направлении Шамар. Вещи при нем были?

— Вещмешок худой за плечами болтался… Рожа у него еще была… ну, словно совсем недавно чего-то испугался. Не проси, Максимыч, ее описывать, я тебе что, писатель? Серая такая, напряженная, словно перекошенная слегка… Ну, словно с медведем или волком повстречался — и выжил после этой встречи…

— Понятно, Михаил, спасибо. Знать бы еще, откуда он шел…

— А что тут знать? — пожал плечами Мишка. — Из Маракана он шел.

— Из Маракана?!

— Ну да, — подтвердил Громов. — Местечко такое, урочище, или как там его… Наши обычно туда не ходят, мутноватое местечко, недоброе… Я сам-то туда не ходок, просто случайно в тот вечер рядом оказался, ну, помнишь же, дерево поперек дороги, заблудился…

— Уверен, что он шел из Маракана?

— А откуда еще? — настаивал Михаил. — Там за жиденькими кустиками, сквозь которые он просочился, вход в урочище, скалы видно. Он, кстати, один, полезешь в другом месте — шею сломаешь. Там больше нет ничего, Максимыч. Лично мне по хрен, откуда он шел, но факт есть факт, как говорится. Ну, может, не в самом урочище был — у входа покурил и обратно потопал. Или встретился там с кем-то. Но рожа у него была такая, словно в самом урочище побывал…

Глеб не стал вдаваться в подробности, с какими именно рожами выходят из Мараканского урочища. Увязнешь в этом болоте — сам с ума сойдешь. Он поблагодарил молодую пару, задумчиво смотрел, как они уходят. Ну и что это было? Какого ляда мертвецу Лапшину понадобилось в Маракане?..

У председателя сельсовета выдалась минуточка, он сидел за столом и заматывал изоляционной лентой телефонную трубку. Видимо, часто приходилось в нее орать, а затем швырять на рычаг. Вид у Егора Васильевича был какой-то подуставший, седые усы безжизненно висели.

— А, это ты, Глеб, — проворчал он. — Проходи, присаживайся. Просто так зашел или дело привело?

— Да, собственно, и то, и другое, Егор Васильевич, — улыбнулся Глеб. — Случайно выяснилось, что покойный ныне Лапшин посещал Мараканское урочище. Расскажите о нем — в смысле, об урочище.

Егор Васильевич поперхнулся, закашлялся, выронил трубку. Потом со злостью снова схватил ее, оторвал изоленту, взгромоздил трубку на рычаг и проворчал:

— Ты серьезно, Глеб Максимович? Все дела уже переделали, давайте теперь сказку послушаем? Ты чего вдруг этим гиблым местом стал интересоваться?

— Так Лапшин же туда ходил, — напомнил Глеб. — Причем как раз перед тем, как его убили. Его, кстати, Мишка Громов случайно увидел, когда он оттуда выходил.

— М‐да? — Карпов задумался. Какие-то сумрачные тени поползли по уставшему лицу. — Хочешь сказать, из-за этого его и прирезали?

— Навряд ли, — пожал плечами Глеб. — Но так совпало. Может, Лапшин и до этого туда ходил, кто его знает. Колитесь, Егор Васильевич, что знаете про это урочище? Мне это надо исключительно в образовательных целях.

— Ну, не знаю, не знаю… Лично я без понятия, какого хрена Лапшина понесло в Маракан, да, честно говоря, и знать не хочу. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. Сам выясняй, куда там Лапшину приспичило, если заняться больше нечем… У скотного двора вон… — председатель изобразил широкий жест… — свое гиблое место. Оживлять эту провинцию надо, налаживать работу, быт граждан улучшать, план выполнять и прочие социалистические показатели — и все это при отсутствии рабочих рук и денег… Даже завидую, что у тебя есть время на всякую хрень отвлекаться. Мне сказать-то нечего. Лично там не был и другим не советую. От греха, как говорится, подальше. Я, как ты понимаешь, в этих палестинах с 43-го года. А Василиса моя — и того меньше… Ты уже понял, Глеб, что я человек простой. В чертовщину не верю, но на всякий случай держусь подальше от того, чего не понимаю. Знаю только то, что люди рассказывают. Мрачно там, обстановка какая-то… хреновая. Люди пропадали. Вот просто пропадали — и с концами. Воздух там какой-то не такой, растительность не такая… Ну, не знаю, как тебе объяснить. Словно в мрачную сказку попадаешь: про лешего, Бабу-ягу, Кощея, мать его, Бессмертного… Скалы странные, деревья странные, там еще и местность как-то понижается… Входишь туда — и страх на тебя нападает, не знаешь, как от него избавиться… Ну, может, обстановка так влияет, не знаю. Речка в пределах урочища протекает — из ниоткуда возникает и непонятно куда проваливается. Можешь такое представить? В общем, ну ее на фиг! — махнул рукой председатель. — Мы люди просвещенные, в мистику не верим, но лучше держаться подальше. Моя бы воля — огородил бы весь район бетонным забором и наказывал тех, кто хочет перелезть…

— Но немцев тем не менее что-то в урочище интересовало. Говорят, работы какие-то велись. Их эта мистика не смущала?

— Не поспоришь, — крякнул председатель. — Работы проводили. Мистика не смущала. Когда этих фрицев смущала мистика? Может, после них этой дури необъяснимой там и прибавилось. Хотя вряд ли, про этот Маракан еще до революции всякие басни плели.

— А чем там немцы могли заниматься?

— Ты у кого сейчас спрашиваешь? — удивился Карпов. — Добывали что-то, исследовали что-то. Может, оружие какое производили. У них там все секретно было, посторонних не подпускали. Когда наши в наступление пошли, несколько грузовиков оттуда вывезли. Потом взрывы доносились — все в деревне слышали. Но знаешь что я тебе скажу, парень: если бы там что-то путное после них осталось, разве МГБ это не выяснило бы? Давно бы там все перерыли и по камешкам разобрали. Но нет, тишина, никто не приезжает. Так что ты бы не заморачивал себе голову, не тратил бы понапрасну свое личное и казенное время…

Соснин в глубокой задумчивости покинул кабинет Карпова. Может, немцы действительно что-то оставили в урочище и этим интересовался Лапшин?

В приемной председателя на месте секретарши сидела его дочь Василиса — опрятная, в кофте, в юбочке, с закрученной на затылке косой — и внимательно читала развернутую газету «Правда». Событий в стране в это сложное время было много. Во многих областях население переживало настоящий голод — но об этом, разумеется, не писали. На месте бывшей Восточной Пруссии образовалась Калининградская область. Советские войска выводились из Ирана. Готовились к открытию Минский тракторный завод, опытно-конструкторское бюро Антонова.

— Василиса? — удивился Глеб. Все прочие мысли из головы словно ветром сдуло! — А вы откуда здесь? Десять минут назад за печатной машинкой сидела Клавдия Ивановна…

— Она вышла — на другие десять минут. — Василиса положила газету на печатную машинку, улыбнулась и добавила: — Что-то срочное дома. Попросила посидеть. А мне, знаете ли, не жалко, Глеб Максимович, домашние дела уже переделала, отцу сегодня ничего не требуется…

Глеб помялся — от этой улыбки трудно было оторваться. Василиса, кажется, поняла это и сделала серьезное лицо.

— Вы просто отлично сегодня выглядите, — пробормотал Глеб. — Посижу с вами минуточку, пока нет никого, не возражаете? — Он присел на свободный стул.

Василиса снова заулыбалась, скромно опустила глаза. Девушка нравилась Глебу, и он тешил себя надеждой, что тоже ей нравится. Как-то редко пересекались, иногда виделись на людях, улыбались друг другу. Василиса в 1944-м переехала к отцу из Смоленска. Учеба в институте не задалась, такое бывает. Карпов сетовал: надо было отправлять дочь на агрономический факультет — такая бы помощница была в делах! А пошла по технологической линии, и это оказалось такой скукой… «На заочный пойдет, в сельскохозяйственный, — мечтал Егор Васильевич. — Этот год, так и быть, подле меня побудет, а в следующем лично в приемную комиссию повезу, и пусть только не примут. Ну а что, ей всего двадцать один. Окончит — двадцать семь будет. Пусть не девочка, но уже без дури в голове, и вся жизнь впереди…

— Как дела, Василиса? — чтобы прервать молчание, спросил Глеб и как-то смутился.

Василиса тоже засмущалась, украдкой смотрела на него.

— Да нормально все, Глеб…

— Очень занята по вечерам? — вдруг вырвалось у него.

— Да всякое бывает… — Лукавинка мелькнула в глубине красивых глаз. — Бывает, что по хозяйству вожусь, а бывает, что все дела вдруг кончаются, и тогда книжку читаю, радио с отцом слушаем. А ты по какой причине интересуешься?

— Погулять хочу предложить, Василиса… Просто по главной улице, так сказать, туда-обратно… Можно на природе посидеть, ну, или в клуб сходить. Что там нынче — танцы, кино?

— В основном провалившийся пол, — улыбнулась Василиса. — Пока дыру не заделают, не будет ни танцев, ни кино. А сделают все, наверное, не раньше ноябрьских праздников, так что давай погуляем, Глеб, я согласна. — Вот только не знаю, когда…

— Отлично! — обрадовался Глеб. — Главное, принципиальное согласие. Решим, когда будет удобно. Слушай, — он как-то осмелел. — Не сочти за наглость, просто интересно, почему тебя отец Василисой назвал? Нет, ты не подумай, имя очень хорошее, звучное…

— Сказкой отдает? — засмеялась девушка. — И каким-то неуловимым мужским духом, верно? Это не отец, это они вдвоем с мамой меня так назвали. Она еще жива была. Папа очень хотел сына. Даже имя ему придумал — Василий. В честь его отца, моего деда. А тут я родилась… Вот, собственно, и стала Васькой. Не менять же родительские планы.

— Отличная история, — оценил Глеб. Хотел еще что-то сказать, но отворилась дверь в кабинет председателя сельсовета, и высунулась голова Карпова:

— Клавдия Ивановна, вы здесь?

— Я за нее, папа, — сообщила Василиса.

— Ничего себе! — удивился Егор Васильевич, шагнув в приемную. Тень сомнения и подозрений мгновенно легла на лицо. — А что это вы тут делаете? Глеб Максимович, мне кажется, куда-то спешил по своим служебным делам?

— Да мы просто разговаривали с Глебом Максимовичем, — вздохнула Василиса. — А Клавдия Ивановна попросила меня пару минут за нее посидеть…

— И Глеб Максимович, разумеется, не смог пройти мимо, — съязвил председатель.

— Точно, — хлопнул себя по коленям Глеб и поднялся. — Я же должен выполнять свои прямые должностные обязанности. Прошу прощения, Василиса Егоровна, что отнял ваше драгоценное время. До новых встреч, как говорится…