Только через полтора часа он добрался до своего маленького кабинета. Устал как собака, хотя вроде ничего не делал. Швырнул фуражку на крючок и развалился за столом. Очередь у порога почему-то не выстраивалась. Неужели наступает эпоха благоденствия? Голова возвращалась на место, уходила чугунная тяжесть из конечностей. Ночка и начало дня выдались непростые, имело смысл все обдумать. С Лапшиным было что-то нечисто, но что именно, пока непонятно. Вдруг проснулся зверский голод, и Глеб, вскочив, поставил кастрюлю на стол, отыскал в шкафу деревянную ложку. Снова сел на место, припал к кастрюле и жадно молотил ложкой, закусывал последним пирожком. Супец был отличный, наваристый — Авдотья явно вложила в него всю свою душу. Проскальзывали даже кусочки мяса. Он с жадностью уничтожил половину кастрюли, передохнул, дальше ел медленно, можно сказать, с достоинством и все же никак не мог насытиться.

Вошла, постучав, секретарша Клавдия Ивановна, озадаченно уставилась на вкушающего участкового. Он махнул рукой — мол, не стесняйтесь. Видимо, пришло время грандиозной уборки.

— Кушайте, Глеб Максимович, кушайте, — ласково промурлыкала секретарша. — Я вам не помешаю…

Он медленно доедал суп, наблюдая, как Клавдия Ивановна проводит хозяйственные работы. Трудилась секретарша с огоньком, как на субботнике, при этом не упускала возможности покрасоваться своими формами.

Остатки щей Глеб доедал уже с трудом, но остановиться не мог. Да и нельзя оставлять на завтра то, что может испортиться уже сегодня.

Клавдия Ивановна вытряхнула все бумаги, сложила на полу в три стопки. Полки тщательно вымыла — пришла с ведром и тряпкой. Бумаги стала запихивать в сетку, чтобы вынести потом в мусорный ящик, но Глеб ее остановил:

— Не надо, Клавдия Ивановна, сам потом вынесу.

— Знаю я это ваше решительное мужское «потом», — игриво отозвалась секретарша. — Через год придешь — все будет точно так же. Ладно, Глеб Максимович, я все уберу, занимайтесь своими делами. Только кастрюльку потом сами помойте, хорошо? Уж не знаю, какие щи варит Авдотья и какую гадость в них добавляет, но вы бы видели, какую вкусную запеканку с клубникой я готовлю! Хотите, завтра вам испеку?

— Нет, спасибо, — испугался Глеб. — Я с вами скоро совсем растолстею. Кто тогда будет за преступниками бегать?

— А что, вы только скажите, мы вместе с вами побегаем! — засмеялась секретарша. Было немного неловко, но Глеб стал уже привыкать.

«Субботник» наконец закончился, и Клавдия удалилась, покачивая чреслами, с высоко поднятым бюстом.

Глеб закурил за столом — переевший, разморенный, и стал размышлять, причем, как ни странно, в правильном направлении. Речка Каменка протекала по южной окраине — практически мимо всей деревни. Направление течения — с востока на запад. Силосная башня, напротив которой застрял труп, в юго-западной части Шамар. На востоке, где-то около ста метров от деревни, — пороги. Небольшие, но бурные, много острых камней, выступающих из воды. Теоретически тело могло через них пробиться, но во что бы оно превратилось? А предатель, когда его выловили из воды, был абсолютно цел. Узкий промежуток между порогами и деревней полностью зарос тальником, к тому же там был обрыв, к воде не подойти — то есть глухо. Значит, Лапшина убили в пределах деревни. А вот это уже любопытно. Горло перерезали действительно умело — с первого раза. А для этого требуются решительность и какой-никакой опыт в этих делах…

Мысль была интересная, но дальше не пошла, потому что началось паломничество граждан. Почему-то все решили наведаться к участковому после обеда.

Возмущалась Серафима Митрохина, проживающая на улице Первомайской, на западной окраине. Ее ограда подходит вплотную к дороге, а та в том месте виляет не только по горизонтали, но и по вертикали, при этом имеет глубокую колею. Пьяный Мишка Громов, водитель Карпова, ехал куда-то по своим делам и не оставил от забора ни одной целой штакетины! Даже не остановился, засранец, дальше попер! Один он был в машине, без Егора Васильевича. Серафима своими глазами видела, как Мишка устроил этот «цирковой номер». Когда это было? Ну, вчера, когда же еще? Она выбежала за ограду, а паршивца и след простыл. Вечером обращаться было поздно, а утром вся эта катавасия. То покойник, то покойница… Анастасию Кротову, конечно, жалко, но ведь забор — это тоже важно!

— Да, вы совершенно правы, Серафима Кузьминична, — уныло бормотал Глеб. — Забор — это штука такая, без него никуда. Вы уверены, что Михаил Громов во время инцидента был пьян?

— Да кто же в трезвом уме и здравой памяти такое сотворит и даже не остановится?!

— Хорошо, Серафима Кузьминична, я обязательно во всем разберусь, и виновные понесут наказание, — устало пообещал Глеб. — Вы не могли бы позвать следующего?

Следующей была старушка — маленькая, сморщенная, с распухшей челюстью. Пришла пожаловаться на «противоправные» действия фельдшера Карамзина, который вырвал ей зуб и при этом недостаточно обезболил место хирургического вмешательства. Щека распухла, говорить практически невозможно, а фельдшер категорически не хочет лечить ее дальше, обещает, что само пройдет.

— Вы уверены, что это дело милиции? — усомнился Глеб.

— А кого же еще, милок? — зашамкала старушка. — Про тебя говорят, что ты любому поможешь, накажешь злодеев… Больше не на кого уповать. На Господа уповала, так он тоже не помог…

«Божий вердикт: само пройдет», — подумал Глеб. В принципе, приятно: советская милиция — вторая после Бога.

— Что вы хотите, уважаемая? — вздохнул он. — Из меня дантист так себе. Вот посажу фельдшера под замок — кто ж вам зуб тогда вылечит?

— Ой, не надо фельдшера под замок! — испугалась старушка. — Ты ему, милок, мозги вправь, чтоб он принял меня и щеку мою вылечил. Посмотри, как она опухла, надо мной аж соседи смеются, мол, что это из тебя прет, Пахомовна?

Третья была моложе и, помимо решения своей проблемы, не возражала бы понравиться участковому. Но его этот «женский день» уже просто умотал! Данная особа проживала по соседству с Григорием Петровичем Пригорницким — их участки разделяла лишь хлипкая ограда. Так мало того, что она постоянно находит у себя на участке его спиленные ветки (одна и вовсе раздавила крыжовник), так он еще и склад металлолома устроил на краю участка, складирует к ее забору какие-то трубы, ржавый стальной профиль. Все это хозяйство уже давно повалило забор и оказалось на ее территории! То есть получается, что Григорий Петрович самовольно занял чужую землю! На просьбы и пожелания только отнекивается, кормит завтраками — мол, некогда ему, потом. А у нее земля там пропадает, картошку сажать надо! Нет, она, конечно, понимает, что Григорий Петрович лицо ответственное, надобно к нему относиться с уважением и почитанием, но сколько можно терпеть этот бесхозяйственный беспредел?! Вот у него и в колхозе то же самое — благополучно разваливает то, что до него не развалили! А она вдова, между прочим, у нее малолетний больной сын!

Особа была смелая, ничего не боялась, видно, натерпелась в жизни. Не побоялась пойти против власти. Ее лицо было такое же одухотворенное, как у Матери-свободы в знаменитой картине про Парижскую коммуну (осталось только грудь обнажить).

— Послушайте, Агриппина Никодимовна… — начал Глеб.

— Аграфена Никаноровна, — поправила посетительница. — Неверова моя фамилия.

— Хорошо, пусть так. Я правильно понимаю, что должен поставить на вид товарищу Пригорницкому и дать ему крайний срок, чтобы он убрал свои металлоизделия? А в случае невыполнения этих действий привлечь его к административной, а если понадобится, и к уголовной ответственности?

— Да, совершенно верно. — Просительница задумалась и, кажется, немного оробела. Но куда уж теперь отступать?

Надо же, какой дружный накат на мужское население деревни, в том числе на ответственных и влиятельных лиц. Подавляя смешинки, Глеб отправился на обход вверенной ему территории.

— Да ладно, пусть не свистит! — возмутился досиживающий в гараже рабочий день Михаил Громов. — Не был я пьяным, даже выпившим не был! Я вообще почти не пью, а за рулем уж точно. Ну, задел случайно какой-то забор, да мало я заборов в этой деревне задевал? Что ей надо, этой дуре? Чтобы я ей огород картошкой засадил?

— Картошкой не картошкой, — хмыкнул Глеб, — но забор ты ей поправь, да не позднее, чем завтра — я проверю. И лично извинись перед милой женщиной.

— Эй, Максимыч, ты где там милую женщину нашел? — заволновался Михаил. — Ты же сейчас не про Симку Митрохину? Да таких мегер поискать надо, и хрен еще найдешь! Ну, не любит она меня. Всех мужиков любит — тебя особенно, — а меня просто на дух не выносит. Ну, поддел я ее однажды, осерчала эта зараза… Ладно, подправлю забор. — Мишка скривился, словно съел лимон. — Только извиняться не проси, перетопчется…

Рабочий день закончился. Фельдшер Карамзин сидел у себя в медпункте и задумчиво разглядывал на свет колбу с прозрачной жидкостью. В сосуде была явно не вода. Воздух насыщал аромат медицинского спирта.

— Нет-нет, Глебушка, — заволновался деревенский эскулап, — рабочий день закончен, пришло мое время. Мы с тобой за эти сутки уже дважды виделись, в третий раз ну просто не хочу — при всем к тебе уважении, Глебушка… Только не говори, что еще один труп нарисовался…

Глеб прошелся по помещению, потом заглянул в процедурный кабинет. За порядком Олег Михайлович, в принципе, следил, инструменты и препараты хранились в застекленных шкафах, полы и окна он мыл…

Проведя осмотр, Глеб изложил цель своего визита.

— Да ну тебя, — шумно выдохнул Карамзин. — Пахомовна, что ли? Так ты меня в тюрьму посади за то, что у нее десна распухла. Ты ее десну видел? Вот и не советую туда заглядывать. Бабка старенькая, у нее там все на честном слове. Я ей сразу от ворот поворот дал, дескать, я не дантист, Пахомовна, дуй в райцентр, там тебе тамошние светила помогут. А она расплакалась: как же так, в такую даль, спаси, милок, не дай помереть… Ну, сжалился, выдрал ей этот зуб — в полевых, так сказать, условиях. Потом вкатил ей двойную дозу амидопирина… — Фельдшер покосился на постное лицо участкового и, усмехнувшись, пояснил: —Пирамидон, если по-русски. Гуляй, дескать, бабуся, время вылечит. Ну не лучшее лекарство, согласен, а что я ей еще вколю? У меня тут склад на все случаи жизни? Был новокаин — закончился. А что-то другое… так его и не было никогда. Ты в курсе, вообще, как мы работаем?

— Да я все понимаю, Михалыч, — отмахнулся Глеб. — Ты — медик, я — нет, чего буду вмешиваться в твою работу? Но жалоба поступила — пусть и смешная, а реагировать надо. Прими еще раз Пахомовну, облегчи старушке страдания. Может, добрым словом вылечишь, не знаю. Вколи ей еще что-нибудь или вид сделай. И вообще, давай помягче с людьми, товарищ Карамзин, других у нас нет и не будет.

— Договорились, — хмыкнул фельдшер. — Приму я твою Пахомовну, не боись. С населением буду вежлив и обходителен. Ковровая дорожка где-то в чулане завалялась — постелю. Чайковского им буду ставить, если патефон найду… Выпьешь? Рабочий день вроде… того?

— Это для тебя он того, — вздохнул Глеб. — А для меня не того, поработать еще надо. Ты сам не налегай — знаешь ведь, что «зеленый змий» с людьми делает. По трупу на реке ничего дополнительного сказать не хочешь?

— Да думал уже. — Фельдшер скорчил недоверчивую гримасу. — Чудно это как-то, необъяснимо. Лично Лапшина не знал, да, собственно, и рад этому. По самому трупу тоже ничего не могу сказать — да и что я там успел осмотреть? Он точно не сопротивлялся, даже разгневаться не успел — многое, знаешь ли, можно прочесть в глазах мертвеца… Другое непонятно — а что он тут делал-то? Про него давно уже забыли. Ну, выжил, бывает, так вали подальше подобру-поздорову, осядь где-нибудь на другом конце страны, смени документы. Не так уж много времени прошло с войны, люди все помнят, особенно зверя такого. Но нет, объявился в родной деревне, припал к корням, так сказать… Может, у него тут какая зазноба осталась? Да нет, люди бы знали. Тайничок в лесу оборудовал с награбленным у советских граждан золотишком, а теперь решил забрать?.. А что, подкинь уголовному розыску эту версию, считай, дарю. Кстати, вполне стройная, логическая гипотеза. И еще. Говорят, Лапшин был умен, а умный не бросился бы в бега, много, знаешь ли, нюансов. Разве что часть забрать на первое время, а потом, когда опасность спадет, можно вернуться и забрать оставшееся…

— Ну, так забрал бы да валил, — пожал плечами Глеб. — Чего по деревне шарить, где тебя каждая собака помнит, а бабы чуть что, сразу на вилы поднимут? — А про себя подумал: «И умный вряд ли подставился бы под нож, разве что тот, другой — умнее…»

— Грунька, что ли, наябедничала? — побагровев, спросил Пригорницкий. Он только что вернулся с работы и был явно не в духе, смотрел волком. — Вот же дура, совсем баба из ума выжила! Подожди, участковый, я не понял, — вдруг нахмурился председатель колхоза. — Это что же получается, вы вдвоем с Аграфеной супротив советской власти пошли?

Глеб чуть не поперхнулся. Интересный вывод. Впрочем, в этой стране и не за такие выводы отправляли туда, где Макар телят не пас.

— Не преувеличивайте, Григорий Петрович. Мы всего лишь против замусоривания территории, а также нарушения элементарных правил социалистического общежития. Поступил сигнал, и участковый должен изучить его и сделать выводы. Прошу прощения, это на работе вы большой начальник — сотней баб управляете. А в быту вы такой же гражданин, с теми же правами и обязанностями.

— Ну ты даешь, участковый, — удрученно покачал головой Пригорницкий — Непуганый, что ли? Любишь перегибать?

— Пуганый, Григорий Петрович, настолько пуганый, что мне уже все равно. Просто выполняю свои обязанности. Да что вам, правда эту женщину не жалко? Посмотрите, что вы наделали.

Из окна было видно, как над соседским участком зависла как скала угрожающая груда ржавого железа. Забор прогнулся, осыпался, неподъемные ржавые трубы высыпались на соседский участок. Там у Аграфены росла смородина, был небольшой участок вспаханной земли. Сама она уже вернулась, видела, как к соседу прибыл с визитом участковый, и теперь занавеска на ее окне периодически подрагивала.

Председатель колхоза как-то смутился, замешкался. Видно, не всю еще совесть растратил на своей неподъемной работе. Понять его, в принципе, можно было. Колхоз «Светлый путь» (уместнее подошло бы название «20 лет без урожая») откровенно загибался. Семян не было, рабочих рук не было, с бензином и транспортом — отдельная грустная история. С грамотными специалистами — вообще засада.

Но партийную и хозяйственную ответственность никто не отнимал, и товарищ Пригорницкий это прекрасно понимал. В любое время его могли лишить партийного билета и отправить в колонию за саботаж правительственных решений.

— Вот скажи, когда всем этим заниматься? — проворчал Пригорницкий. — Заговорщики вы хреновы… Ладно, встану ночью, пойду убирать, подавитесь вы вместе с Аграфеной! Без ножа меня режете! А куда я дену этот хлам? Выбросить жалко, приспособить пока некуда…

— Вот и славно, Григорий Петрович, — улыбнулся Глеб. — Приятно, когда побеждает здравый смысл. Выбрасывать, конечно, не надо, мы люди бережливые. А вот аккуратно сложить, укрыть брезентом, поставить на место поваленную ограду… Неужели вам не жалко эту заморенную женщину? Пашет как проклятая, мужа нет, больной ребенок…

— Больной? — вздрогнул Пригорницкий. — Это ты о ком сейчас, участковый?

— Ну как же… — растерялся Глеб.

— Это Аграфена тебе так напела? — Председатель колхоза громко рассмеялся и покачал головой: — Эх, доверчивая же ты личность, Глеб Максимович. Да на ее Сеньке пробу ставить негде. Малолетний хулиган, драчун, задира — вся школа от него стонет! Аграфена уж не знает, как с ним справиться! Помяни мое слово, пара лет пройдет, и закатают пацана за хулиганку. Болен он, как же! Да здоровее не бывает! В оккупацию, говорят, тише воды был, за мамкину юбку держался — вот немцы их и не трогали — ну, он тогда совсем еще мелкий был. А как советская власть вернулась, так и понесло этого оболтуса… Помнишь, ты по шапке мальцу настучал, когда он сохнущую простыню сорвал и привидение в ней изображал, а потом чуть не пнул тебя в одно интимное место?

— Да как такое забудешь? — поежился Глеб. — Просто фашист какой-то малолетний.

— Так это Сенька и был! — захохотал Пригорницкий. — Отпрыск Аграфенин, мать его… Славно ты тогда ему по шапке надавал. Матери он, понятно, не стал жаловаться, вот она и не в курсе.

Глеб опять посмотрел в окно. Занавеска на окне соседки уже не дрожала. Если отпрыск и был дома, то Аграфена его явно куда-то спрятала.

— Ну, понятно, — усмехнулся он. — Приукрасила баба для пущего драматизма. Но вы, Григорий Петрович, все равно порядок наведите в своих владениях, договорились?

Посмеиваясь, Глеб прошел по переулку, посмотрел на часы. Солнце опустилось довольно низко, поблекли дневные краски. Усилился ветер, гнал по небу светлые облачка. Солнышко то выглядывало, то пропадало. Поправив ремень, он отправился дальше — элегантный, осанистый, с кобурой на ремне и папочкой в руке (чтобы видели, что он не просто так, а при исполнении). Следом никто не шел, только из-за ограды местная крестьянка в испачканном опилками переднике провожала его долгим и печальным взглядом.

Глеб направлялся к реке, ориентируясь на силосную башню. Пару раз сворачивал, прижимался к краю дороги, чтобы не утонуть в грязи. Перелез через символический плетень, спустился вниз по травянистому склону. С мостков рыбачил Васька-хромой — сидел на колченогом стуле, держал удочку, а сам беспрестанно клевал носом. Клева, судя по всему, не было. Но разве это главное для рыбака? Услышав шаги, Васька вздрогнул, обернулся и, увидев участкового, криво улыбнулся:

— Доброго вечерка, гражданин начальник.

Глеб постоял пару минут, осмотрелся. Ничего интересного, все затоптано. Откуда приплыл труп Лапшина? Ясное дело, что плыл по течению — как еще могут плавать мертвецы? В легких остался воздух, оттого и не тонул. Косогор у берега был сравнительно ровный и твердый. Глеб двинулся на восток вдоль реки.

Медленно тянулись дома сельских жителей за плетнями. Крыши прятались за развесистыми деревьями. Кудахтали куры, тявкали собаки. У кого-то в доме работал патефон — искаженным голосом пел Лемешев. Уже за околицей Соснин уперся в непроходимые джунгли из тальника. Сунулся, было, внутрь, но тут же вернулся обратно — спуститься в этих дебрях к воде было нереально. Он обогнул массив ивняка, вышел на тропу, зашагал по ней. Минут через пять вышел к порогам и встал на краю обрыва. На этом месте пороги заканчивались, дальше на запад река была спокойна и невозмутима. Вода обтекала острые булыжники, вросшие в ил, журчала, звенела, переливалась в лучах клонящегося к закату светила. За пару минут наблюдения он убедился, что пройти через эти перекаты в целости и сохранности тело Лапшина не могло. Далее на запад — глухой тальник, без тропок и просветов. В этом он тоже убедился в последующие десять минут. Назревал неутешительный вывод: Лапшина убили в пределах Шамар. Подозрения у него были, но в этом следовало убедиться. Теперь он и убедился. Лапшина зарезал кто-то из местных? Или такой же, как он, пришлый? Возможно, с ним пришли сюда и чего-то не поделили. Или же кто-то чужой выслеживал Лапшина…

Вариантов было много, но интуиция подсказывала, что это кто-то из местных. Но так это или нет, времени на обдумывание не было. По знакомой тропе Глеб перебрался на другую сторону тальникового массива и вышел к воде. Попутно осматривал траву — не остались ли следы. Элементарная логика подсказывала, что убили Лапшина именно на этом отрезке — от мостков до тальника. Дистанция — чуть больше километра. Он двинулся вдоль берега, глядя себе под ноги. Не сказать, что все здесь было ровно и насквозь простреливалось. Ландшафт гулял волнами, травянистые поляны сменялись глиняными валунами. Еще одни мостки вдавались в воду — дерево растрескалось, свая поплыла в ил. Рыбацкие сараи подступали к самой воде — в них рыбаки когда-то хранили свои снасти. Один еще использовался, так как на двери висел устрашающий амбарный замок. Глеб обошел постройки, тщательно обследовал практически каждый метр пространства и обнаружил глубокую извилистую канаву, упирающуюся в берег. Чертыхаясь, перебрался через нее и… застыл на месте. Интуиция буквально вцепилась в горло! Здесь была небольшая бухточка, справа — что-то вроде мыска, возможно, дети выкладывали на нем камни для красоты… Похоже, глубина в бухте была приличной — Глеб взял валяющийся шест, измерил и чуть сам не провалился вместе с шестом! Сел на корточки, стал изучать траву и обнаружил следы двух человек! Смазанные, но в целом читаемые. Размер обуви — средний, мужской. Кто-то стоял у воды и переминался с ноги на ногу. Из деревни их видеть не могли: косогор за спиной на этом участке заметно возвышался. Следы были глубокие, размазанные — оба хорошо потоптались на этом месте. Может, это были местные рыбаки, например, или кто-то, любящий проводить время у воды… Он опустился на корточки и, увидев брызги на листьях травы, растер пальцами одно из пятен. Кровь — не стоит и сомневаться. Здесь Лапшина убили и столкнули в воду…

Глеб перебрался к мыску. Здесь тоже ступала нога человека. Два камня из горки были сброшены, остался угловой отпечаток подошвы — видимо, неловко наступили. Тело могло зацепиться за край мыска, убийца подошел и оттолкнул его ногой, чтобы плыло дальше…

Все сходилось. Место преступления было найдено. Получается, Лапшин проплыл метров семьсот, а дальше путь ему преградили мостки. Не повезло кому-то: не зацепись за сваю, никто ничего и не узнал бы…

Глеб до боли напрягал глаза, пытаясь прочесть следы. Портрет преступника по этим вмятинам никак не вырисовывался. В траве валялся папиросный окурок, видимо, Лапшина. Улика слабая, но все же…

Наверное, Глеб слишком энергично поднялся, потому что вдруг закружилась голова. Увидел боковым зрением, что на косогоре что-то мелькнуло или кто-то пытался высунуться. Он резко повернулся — нет, все чисто. Могло просто показаться, ни к чему такие резкие движения…

Глеб прислушался, пробежал глазами косогор. Неудобное место, деревню отсюда не видать. Помедлив, он продолжил свои поиски. Откуда пришел Лапшин? А также тот, кто избавил его от земного бремени? Никаких следов видно не было. Может, из канавы, которая находилась не дальше, чем в метре? Глеб перебрался в эту извивающуюся трещину, присел на корточки. Почва здесь была сухая, каменистая, но кто-то тут явно шел как туда, так и обратно — смазанные следы неотчетливо угадывались. Он двинулся вверх по дну канавы и не заметил, как метров через тридцать она сгладилась, и он оказался на ровном месте.

Послышался шорох, снова что-то мелькнуло в высокой траве и покатилось по бурьяну, затряслись колосья!

— Эй, стоять! — крикнул Глеб и машинально схватился за кобуру. Что это было? Кто-то следил за ним? Он выхватил пистолет, бросился в высокую траву. Крыша крайней избы едва проглядывала за перехлестами веток. От него действительно кто-то убегал! Затрясся плетень из толстых голых жердин — беглец просочился через него и снова исчез в бурьяне. Показался заросший сорняками участок: гнилые сараи, дом с перекосившейся крышей. Глеб споткнулся о какой-то невидимый камень, задел мизинец на ноге и взвыл от боли, корчась в траве. Потом подхватил оброненный пистолет, перекатился, поднялся, но, увы, драгоценные секунды были уже потеряны. Это, конечно, могла быть полная ерунда, а вдруг нет?

Он перелез через плетень, побежал, прихрамывая, водя стволом во все стороны. Приходилось свободной рукой раздвигать разросшиеся сорняки, так как он находился на запущенном участке. Почерневшие сараи, мрачные осины по кольцу. Под ноги постоянно что-то попадало, и бежать здесь не стоило. Он медленно шел и прислушивался. В глубине участка, ближе к улице, стоял бревенчатый сруб, изъеденный жуками. Зияли глазницы окон. Дверь треснула, перекосилась, наклонилась и разрушалась труба дымохода. Слева, похоже, баня. Перед ней — поленница с дровами в несколько ярусов. Чурки и обрезки досок почернели от времени, обросли грязью и каким-то серым налетом. Странно, что приличные на вид дрова до сих пор никто из сельчан не забрал себе. Кажется, этот участок ему показывал Егор Васильевич Карпов, когда три месяца назад проводил новому участковому «обзорную экскурсию». Здесь жил некто Гришка Савельев, глава деревенского полицейского участка — лютый зверь, сподвижник Лапшина, готовый на все, лишь бы услужить немцам. В отличие от Лапшина сбежать ему не удалось. Местные партизаны заблокировали обоз, в котором спасались бегущие от Красной армии полицаи. Гришку пристрелили на месте, его дружков тоже, членов семейств изловили и изолировали, а награбленное добро вернули в деревню. В доме с тех пор никто не жил. Сельчане обходили участок стороной. Пользоваться тем, что осталось в доме, считалось «западло»…

Что-то не так, он здесь не один, вдруг почувствовал Глеб. Интуиция подсказывала, что незнакомец засел где-то здесь, так как побоялся бежать дальше: без шума и «явления народу» уже не вышло бы.

Сжимая рукоятку «ТТ», он стал медленно, прислушиваясь, обходить баню. Вот дрогнула поленница с дровами, как-то накренилась, потом послышался выдох и скрежет — поленницу толкнули в его сторону за верхнюю часть, и она стала падать, в разные стороны посыпались дрова. Глеб в ужасе отшатнулся. Еще мгновение, и его бы придавило этой тяжестью! Он бросился обратно, споткнулся, упал, а одна из деревяшек отскочила и треснула его по затылку!

Оружие он не выронил, возможно, это его и спасло: незнакомец не решился напасть. Гудел затылок, в ушах надрывался колокольный звон, но Глеб проворно взгромоздился наверх, поводя стволом. Но рухнувшая поленница перегородила дорогу, да и не был он в состоянии продолжать преследование. В принципе, пострадал не сильно, затылок остался цел — попало, к счастью, плоской частью деревяшки. Но, увы, он уже ничего не слышал и слишком мало видел. Злоумышленник (или кто это был?), судя по всему, сбежал…

Глеб поднялся, обогнул разбросанные дрова и пару минут спустя вышел к калитке. За оградой было пусто, виднелась трансформаторная будка и соседствующий с ней столб электропередачи. Слева постройки закрывали так не вовремя озеленившиеся яблоньки, справа за кустами начинался глубокий овраг. Здесь была не самая обитаемая часть Шамар. Калитка, выходящая на улицу, была приоткрыта — пару минут назад ею воспользовались. Кто бы сомневался! Глеб сплюнул с досады — что-то подсказывало ему, что свидетелей в этом районе днем с огнем не сыщешь…

Что это было? Кому-то не понравилось, что участковый решил заняться смертью Лапшина? Несколько минут Глеб приводил себя в чувство, избавлялся от звона в ушах и куриной слепоты. Затем отправился в обратную дорогу, перебрался через плетень, вдоль канавы вышел к реке. Было сильное желание покурить на природе и все хорошенько обдумать…