Прошло несколько минут, и во двор сельсовета въехали несколько машин — это прибыли стражи порядка из Погребного. В коридоре затопали, дверь отворилась, вошли двое — мужчина и женщина. Видимо, стучать их не научили. На лицах обоих жирной краской было нарисовано раздражение. Мужчина был высокий, русоволосый, с квадратной челюстью и строгим лицом. Он был в гражданской одежде: серые брюки, серый пиджак, под которым оттопыривалась кобура. Спутница была пониже, можно сказать, даже миловидна, но на лице застыла гримаса недовольства, которая портила впечатление. Она носила широкие мужские штаны и гимнастерку без знаков различия. Кобура у барышни была пристегнута к поясу.

Они прошлись по кабинету, осмотрелись и наконец обратили внимание на сидящего за столом мужчину. Бесцеремонно уставились на него и криво усмехнулись.

— Так вот ты какой, ссыльный мент из Ленинграда, — низким голосом проговорил мужчина.

— Не научили стучать — это понятно, — вздохнул Глеб. — Но поздороваться, представиться тоже не научили? Вот моя фамилия, например, Соснин, должность — участковый, звание — сами видите.

— Грубиян, — хмыкнула женщина и задумчиво уставилась на кровавое пятно на полу.

Ее спутник тем временем пожирал Соснина взглядом.

— Грубиян, — согласился он, вынимая служебное удостоверение. — Никакого уважения к старшим. Ладно. Старший уполномоченный райотдела милиции капитан Тарасов Сергей Григорьевич. Арина Волкова, старший лейтенант, сотрудница моего отдела. Доволен, ссыльный?

— Привет! — Арина тоже помахала удостоверением и снова покосилась на пятно крови. — Пытал кого?

Глеб расстегнул манжету и показал руку.

— Вчера, что ли, пострадал? — усмехнулась Арина. — Когда бодался с этим милым человеком? Ладно, понимаем, за правое дело пострадал.

Глеб молчал. Эти двое ему не нравились. Наглые, бесцеремонные, невоспитанные, да и работники, скорее всего, те еще. Тарасов продолжал его разглядывать, а Арина прошлась по кабинету, заглянула в кастрюлю с супом, принюхалась. По кабинету пополз соблазнительный запах. Тарасов недовольно поморщился. Арина, склонив голову, уставилась на похудевший узелок с пирожками.

— Так-с… Взятки берем?

— Едой, — согласно кивнул Глеб, — борзыми щенками пока не дают. Угощайтесь, товарищи.

Гости переглянулись, но трогать пирожки не стали. Арина села на единственный свободный стул, Тарасов продолжал торчать как одинокий перст.

— Рассказывай, участковый, — проворчал он. — И по дереву не растекайся, побереги наше казенное время.

Глеб несколькими фразами описал ночной инцидент. Оперативники не перебивали. Арина посмотрела в окно и широко зевнула.

— Письменный отчет составил? — буркнул Тарасов.

Глеб подтолкнул к нему лист. Тот с недоверчивым видом взял его и начал читать.

— Можешь не стараться, — хмыкнул Глеб, — все по форме.

— Шибко грамотный? — Тарасов пару минут изучал его с неприятным прищуром, потом сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман.

Снова послышался вой Кротова — такой щемящий, душераздирающий. Арина вздрогнула и поежилась. Тарасов не изменился в лице, но подобрался.

— Концертирует, значит, убивец, — криво усмехнулся он. — Ладно, пошли, выводить его будем на божий свет.

Он направился к выходу. Арина устремилась за начальником, но у стола задержалась, забрала пирожок из узелка, стрельнула в Глеба глазами и побежала дальше.

Санитарная машина, в которую загрузили тело Анастасии, уже уходила из деревни. Осталась полуторка с зарешеченной будкой и ленд-лизовский американский «Виллис» — видимо, списанный из военного ведомства и переданный операм. Три милиционера в форме спустились в подвал. Стали собираться зрители — хмурые, серые. Плакала какая-то старушка, ее держали под руки с двух сторон. Сжимал кулаки Григорий Петрович Пригорницкий. А на крыльце сельсовета стоял председатель Карпов и угрюмо смотрел на происходящее. Из сельсовета вышла Василиса — дочка Егора Васильевича. Хорошенькая, невысокая, с тугой косой, обмотанной вокруг головы, с милой мордашкой, которая сегодня была какая-то постная, бесцветная. Егор Васильевич управлял местной жизнью с конца 43-го — прислали после того, как Красная армия освободила Смоленщину. Василиса перебралась к отцу через год, помогала в делах, вела домашнее хозяйство. Глеб поймал себя на мысли, что ему нравится эта девушка. Да и он ей, по-видимому, тоже. Впрочем, Глеб тут многим нравился.

Он украдкой кивнул Василисе. Девушка тоже кивнула и опустила голову. Арина, похоже, это заметила и глумливо усмехнулась.

— В общем, так, ссыльный, — заговорил Тарасов. — Определимся сразу, на берегу, так сказать. Нам глубоко наплевать, кем ты был, какие звания носил и какие у тебя заслуги. За что тебя сюда отправили, нам тоже плевать. Главное, кто ты сейчас. А сейчас ты, извини, никто. Таким и будет к тебе отношение, уж не взыщи. Без обид?

— Посмотрим, — отозвался Глеб. — Но спасибо за откровенность.

Из подвала вывели под мышки Кротова. Он прыгал на одной ноге, культяпка болталась в воздухе, голова была низко опущена.

Толпа загудела, подступила ближе. Заголосила мать убиенной, дернулась было к убийце, но ее схватили за локти и крепко держали.

— Ванька, ирод! — взвизгнула Евдокия. — Да чтоб ты вечно в аду горел, сволочь проклятая! Расстреляют тебя и правильно сделают!

— Таких ублюдков каждый день расстреливать надо! Такую бабу загубил, урод проклятый! — взорвался кто-то другой.

Толпа угрожающе приближалась к арестованному — похоже, от Кротова собирались оставить мокрое место.

— Товарищи, ша! Всем стоять! — крикнул капитан Тарасов. — Преступник будет наказан по всей строгости закона, можете даже не сомневаться! Не лезьте, граждане, не усугубляйте!

И все же какая-то баба плевком попала в цель, когда Кротова заталкивали в будку.

Он снова выл, бормотал, что не хотел, это не он, это бес его попутал.

Захлопнулась будка за двумя сопровождающими, а третий облегченно вздохнул и побежал в кабину.

— Товарищ капитан, мы поехали, давайте за нами!

— Валите, Федорчук, — махнул рукой Тарасов. — Сейчас поедем, не ждите нас!

Полуторка дернулась, будка качнулась. Внутри хрипел и рычал Кротов, слышались звуки ударов.

Сельчане, выражавшие недовольство, начали расходиться, досадливо махая руками. Увели и несчастную старушку-мать. Тарасов и Арина не спеша отправились к машине — прощаться они так же не любили, как и здороваться.

Внезапно у сельсовета зашумели люди. Опера остановились, повернулись и увидели, как какой-то хромоногий мужчина взбирается на крыльцо и машет руками.

Изменился в лице председатель сельсовета, повернул и заспешил обратно товарищ Пригорницкий, заохали бабы, одна встревоженная девушка потрясенно прижимала ладошку ко лбу, мелькнуло растерянное лицо Василисы.

— Эй, подождите! — спустился с крыльца Карпов и поспешил к операм. — Васька-хромой только что труп на реке обнаружил! Его к мосткам, говорит, прибило! Это у силосной башни, там! — показал он искривленным указательным пальцем. От волнения пот проступил на морщинистом лице.

Оперативники переглянулись. Арина молитвенно задрала глаза к небу: мол, что за жизнь такая, когда же это кончится?!

— Утопленник, что ли? — предположила она.

— Да вроде рано еще купаться, — развел руками председатель.

— Ну, это смотря сколько выпить, — подметил Тарасов. — Ладно, ведите, Сусанины, если это недалеко. Ваше счастье, что мы еще не уехали…

Покатый травянистый берег спускался к местной речушке Каменке. До ближайших построек здесь было метров семьдесят. Каменка неторопливо несла холодные мутные воды, примыкая к южной околице деревни. Речка была небольшая, но людей кормила. Водились щука, плотва, окуньки. В мутных омутах прятались здоровые сомы.

В воду напротив силосной башни вдавались дощатые мостки. С них рыбачили, бабы полоскали белье, мальчишки в купальный сезон ныряли в воду. Труп лежал под сваями, зацепившись штанами за какой-то гвоздь. У Глеба мелькнула мысль: если бы не эти сваи с гвоздями, уплыл бы себе и никто бы не узнал…

Здесь тоже собирались люди. Поменьше, чем у сельсовета, но любопытных хватало. Васька-хромой — страшноватый, похожий на скелет, ходящий исключительно боком и вприпрыжку — энергично объяснял председателю сельсовета, как обнаружил труп. Пришел потаскать окуньков, а там, мать его, ноги…

— Мертвец-то одетый, — усмехнулся Глеб. — Вряд ли это утопленник.

— Не скажи, ссыльный, — фыркнула Арина. — Опять же, смотря сколько выпить.

Капитану Тарасову происходящее решительно не нравилось. Он раздраженно кусал губу и со злостью поглядывал на Соснина. Потом осторожно спустился к самой воде, сел на корточки и попытался заглянуть под мостки. Но много ли так увидишь? Мертвец нашел себе вполне удобную нишу, дотянуться до него было проблематично.

— Вызывай экспертов, капитан, — вздохнул Глеб, — и труповозку заново. Они как раз до вашей больницы уже доехали.

Тарасов недобро, с раздражением посмотрел на него. Арина, крадучись, поднялась на мостки, присела на корточки. Большого желания прикасаться к мертвецу она не испытывала. Люди за спиной перешептывались: такое хорошее место паршивец испоганил.

— Вытаскивайте тело, — принял волевое решение Тарасов. — И позовите своего врача, пусть осмотрит. Есть же в вашей дыре какой-нибудь врач?

— Только фельдшер, — пояснил Глеб. — Будь у нас врач, это уже была бы не дыра.

Арина отвернулась, чтобы никто не видел усмешку на ее лице, упруго поднялась и вопросительно уставилась на Тарасова.

Фельдшера уже известили. Тот прибыл через пять минут — расстояния в деревне небольшие. В пиджаке, смутно смахивающем на укороченный смокинг, в серой водолазке под горло. Он шел, слегка прихрамывая, в круглых очках, поднятых на лоб, с каким-то обреченным лицом. Фельдшер в здешних краях был фигурой уважаемой, и люди расступались, пропуская его к месту происшествия.

— Возможно, я чего-то не понимаю, товарищи, — пробормотал Карамзин, — но неужели я похож на криминального эксперта?

— Будьте проще, Олег Михайлович, — вздохнул Глеб. — Просто осмотрите тело и сделайте предварительное заключение. Может, местный алкоголик захлебнулся или другой какой-то добропорядочный человек.

— Нет в нашей деревне таких мужиков, — прокомментировала баба в кучке собравшихся граждан. — Ни алкоголиков, ни добропорядочных.

С ближайшего участка подошел угрюмый пенсионер с багром, тело подцепили крюком за штанину и пытались оторвать от гвоздя. Удалось со второй попытки. Мертвеца подтащили к берегу. Он лежал на воде лицом вниз, раскинув конечности. «Мертвым уже поплыл, — мелькнула мысль. — Иначе хрен бы на воде держался», — подумал Глеб.

Стали подходить люди — любопытство было сильнее, чем ужас от вида мертвеца.

Глеб помог вытащить тело на сухую траву, перевернул его. Лицо еще не вздулось, хотя и не сказать что было свежим и розовощеким. Одежда ничем не выделялась: трикотажная футболка под заштопанным пиджаком, штаны в заплатах. На ногах ботинки «прощай, молодость». Мертвецу, возможно, было лет сорок. Лицо заостренное, какое-то хищное, нос с горбинкой. В приоткрытых глазах зеленело болото. Волос на голове было немного, плешь расширялась ото лба к темени. Карамзин опустился на колени, кончиком пальца отогнул ворот водолазки. Понятно, что его насторожило: на горле несчастного синел глубокий порез. Кровь, разумеется, смыло водой, от нее не осталось следа, но водолазка в верхней части была покрыта бурыми разводами.

— Это убийство, — мрачно констатировал Глеб. — Никто не будет утверждать, что он покончил с собой?

Оперативники кисло молчали.

— Значит, пьяная драка, — неуверенно изрек председатель Карпов. — Пришел чужак, что-то не поделил с местными… Точно, чужак, не было у нас в деревне такого гражданина…

— Любезный, что можете сказать? — обратился Тарасов к фельдшеру. — Ну так, навскидку, предварительно.

— Ну конечно, беднягу зарезали, — фыркнул Карамзин. — Сзади зашли и по горлу… остро отточенным предметом. Потом столкнули в воду — ну и поплыл, болезный, пока мостки не остановили… — сокрушенно вздохнул Олег Михайлович. — Сопротивления не оказывал, я не вижу на руках синяков, порезов — должно быть, все произошло неожиданно. Вы сейчас спросите, когда именно? Ну, это точно не сутки назад, гораздо раньше… Могу предположить с большой долей вероятности, что это был вчерашний вечер…

«Анастасия Кротова была еще жива», — подумал Глеб. Хотя при чем тут Анастасия Кротова?

— Все это приблизительно, товарищи, я не специалист, — поспешил заметить Карамзин. — Ответственность брать не буду. Везите тело в морг, пусть работает прозектор, на его отчеты и ориентируйтесь. Насчет орудия убийства… думаю, нож. Острый, удобно лежащий в руке нож. И тот, кто это сделал, знает, как им пользоваться… А уж кто это сделал… выясняйте как-нибудь сами, лично я предпочитаю иметь дело с живыми…

— Погодите, люди… — вдруг, заикаясь, произнесла Матрена Силантьевна, соседка Соснина. — Да это же… — Она опасливо сделала шажок, другой, внимательно всмотрелась в мертвеца и воскликнула:

— Да это же Степка Лапшин! — Потом еще раз внимательно всмотрелась и кивнула: — Ну точно, это он, гад… Полина, ты глянь, это же Лапшин! Ведь это он над твоим отцом издевался, а потом застрелил и в канаву скинул… Просто развлекался, ублюдок, что-то кричал про партизан…

По головам собравшихся людей прошел гул. Все задвигались, заговорили. Подбежала худая женщина с запавшими глазами, стала жадно всматриваться в лицо мертвеца, потом взвизгнула. И если бы Тарасов не встал между ними, ударила бы «утопленника» в голову ногой! Глеб помог оттащить возмущенную женщину. Кто-то еще узнал покойника и ахнул: «Да это же, ей-богу, Лапшин! Вот мерзавец, значит, не сдох тогда, в 43-м!»

— Так, стоп! — грозно выкрикнул Тарасов. — Всем отойти на два шага, погибшего не трогать! Работает милиция!

Он строго посмотрел на Матрену и спросил: — Вы уверены, что это действительно некий Лапшин? Отчего же тогда сразу не признали?

— Отчего-отчего, — проворчала Матрена. — Так я ж его мертвым никогда не видела, вот и не признала. Можете не сомневаться, граждане начальники, это Степка Лапшин — вся деревня подтвердит. Мишка, ты же его знаешь!

— Знаю, — неуверенно подтвердил Михаил Громов, водитель председателя сельсовета. — Ну, как знаю… До войны он счетоводом был в колхозной конторе… Вроде мужик как мужик, кто же знал, что он предателем станет и в полицию пойдет? Мне об этом только после войны рассказали, когда я в Шамары вернулся…

— А я вообще такого не знаю, — озадаченно признался Егор Васильевич и почесал белую макушку. — Слышал, конечно, что был такой в деревне. Меня же в ноябре 43-го сюда направили…

— Аналогично, Василич, — проворчал Григорий Петрович Пригорницкий. — А я под Новый год с 43-го на 44-й сюда приехал. Партия прислала поднимать колхоз. Помню, сани на подъезде в сугробе застряли, так бабы их всем гуртом вытаскивали. Говорили про этого паршивца, точно помню, но чтобы лично лицезреть…

— Тем же местом по тому же факту, — ворчливо бросил фельдшер. — Не было меня тут во время оккупации. И до оккупации не было. Не знаю этого покойника, ну и слава богу…

Бабы заговорили все разом, и постепенно выстроилась картина…

Летом 1941-го фашисты валом прокатились по району и практически без боя взяли Погребное. Красная армия откатилась, и немецкая администрация стала учинять свои порядки. Расстреливали партийцев, евреев, раненых красноармейцев и тех, кто их прятал. Полезла со дна всякая гниль. С десяток местных записались во вспомогательную полицию, они и поддерживали в деревне так называемый порядок. Лапшин лютовал пуще прочих, лично расстреливал людей. Притащил из леса бывшего председателя сельсовета коммуниста Добрынина и лично посадил на кол — да еще заставлял сельчан на это смотреть. Его боялись как огня. Лапшин лично составлял списки — кто больше всех сотрудничал с советской властью, чьи родственники были партийными, кто являлся активистом большевистского дела. Кто-то успел сбежать к партизанам, другим же приходилось тяжко — полицаи жалости не знали. К прочим бедам Лапшин был умен. Когда партизаны решили уничтожить полицейский участок, обманом заманил их в ловушку: поставил на чердаках два пулемета, и партизан, оказавшихся на открытом месте, расстреливали в упор. Когда из райцентра прибыла зондеркоманда, карателям уже нечего было делать…

Особенно он лютовал, когда Красная армия освобождала Смоленскую область… Атака на Погребное была стремительной, немцы даже опомниться не успели, как красноармейцы ураганом прокатились по району. Полицаи, брошенные своими хозяевами, самостоятельно пытались скрыться, вывозили на подводах семьи. Большинство из них пристрелили на месте, членов семей позднее отправили в колымские лагеря. Лапшин же просто бесследно пропал, никто его больше не видел ни живым, ни мертвым. Поиски ничего не дали, как в воду канул. И вот теперь объявился откуда ни возьмись…

Бабы радовались — наконец-то Бог услышал их молитвы! Советской власти не удалось, так сам нашел свою погибель!

— Где-то отсиживался эти годы, — неуверенно предположил Пригорницкий, — и вдруг ему что-то понадобилось в этой деревне…

— Что ему тут может понадобиться, Григорий Петрович? — возразил Карпов. — Шамары — это… сам понимаешь…

— Мягко говоря, не Вавилон, — усмехнулся Карамзин. — А никакой родни у него тут не было? Может, хорошие знакомые?

— Никакой родни у этого подонка не было, — отрезала Матрена Силантьевна, — хорошие знакомые Лапшина давно в земле сгнили.

— Так, все понятно, — нахмурился Тарасов. — Все, товарищи сельские жители, представление окончено. Егор Васильевич, уводите людей, глазеть тут не на что. Накрыть бы чем-нибудь этого вашего Лапшина, чтобы пейзаж не портил… Криминалисты приедут, все осмотрят, составят протокол, а тело увезут в район…

Сельчане расходились, оживленно переговариваясь. Не всегда, оказывается, труп — это плохо. Бывают и такие трупы, что вызывают радость и веселье. Покойника укрыли провонявшим рыбой куском брезента. На берегу остались трое. Капитан Тарасов с растущей неприязнью разглядывал участкового.

— До тебя такого не было, лейтенант, — наконец произнес он сокровенную фразу. — Все тихо было, в Шамары по большим праздникам приезжали. А как ты появился, так началось…

Глеб молчал, смотрел, как в заводи играет мелкая рыбешка. Берег Каменки был большей частью открытым, и в голове пронеслась странная мысль: разместись на другом берегу пулеметчик, у бойцов на этом не было бы ни единого шанса…

— Молчишь, — констатировал Тарасов. — Ответить нечего.

— Отвечать — это когда есть вопрос, капитан, — пожал плечами Глеб. — А если нет вопроса, то на что отвечать? И вообще — при чем тут я? И прибыл я не сегодня.

— Надо же, какая строптивая лошадка, — усмехнулась Арина.

— Однажды нарвется эта лошадка, — задумчиво произнес Тарасов.

— Капитан, прекращай! — поморщился Глеб. — Ну, не нравлюсь я тебе, это понятно, так и я от тебя в восторге не пищу. Работать все равно надо. Насильственную смерть не проигнорируешь. Расследовать убийство Лапшина вы, я так понимаю, не намерены?

— Послушай, участковый, — снова подала голос Арина. — Вот скажи, ты правда считаешь, что нам интересно знать, как подох этот предатель? Он людей убивал, соображаешь? Ни в чем не повинных — причем пачками. Да у каждого второго в этой деревне и во всех окрестных есть повод отправить Лапшина на «заслуженный отдых». И кто их осудит? Найдем убийцу — а потом будем сами позором обливаться?

— А если причина убийства другая? — предположил Глеб.

— Например? — сморщился Тарасов.

— Пока не знаю. Про интуицию говорить не буду, ты в этих вещах все равно не сечешь. Но убивали ведь со знанием дела, разве нет? Инструмент — не обычный кухонный нож. Как убийца мог оказаться сзади, чтобы Лапшин не почувствовал? Да он сплошной голый нерв, настоящий волк со звериным нюхом! Получается, стояли, говорили, а потом убийца улучил момент, чтобы оказаться сзади, и вполне профессионально отправил Лапшина… на «заслуженный отдых», как выразилась Арина. Ничего не скажешь, капитан? Вряд ли это была деревенская баба, одержимая местью.

Капитан исподлобья на него таращился. Ведь чувствовал, что прав этот презренный участковый! Основы советской законности и правопорядка никто не отменял, любая насильственная смерть должна расследоваться, и виновный должен быть найден. Хотя бы для отчетности.

— Ладно, разберись тут сам по-тихому, — неохотно выдавил Тарасов.

— Уполномочиваешь? — усмехнулся Соснин.

— По-тихому, я сказал. Если что-то вдруг узнаешь — через нашу голову не прыгать. Это, надеюсь, понятно? Телефон в своей каморке имеешь, как звонить в район, спроси у Карпова. И без всякой инициативы, без ленинградских своих штучек…

— Принято, товарищ капитан. Большую честь оказываете участковому — расследовать жестокое убийство.

— Но ты же не просто участковый? — Тарасов смерил его насмешливым взглядом. — Ты же имеешь какой-то опыт или как там у вас называется? Я вообще не понял, ты сейчас с сарказмом говоришь? И ничего не боишься? Считаешь, что дальше этой дыры не сошлют? Да ты, похоже, не знаешь, какие богатые просторы у нашей страны… Все, ты меня услышал. Мы поехали. Сиди тут, Лапшина охраняй. Эксперты прибудут… ну, когда-нибудь да прибудут — им и сдашь тело.

Они уходили к переулку — такие занятые, оторванные от важных дел. Тарасов не оглядывался. Арина, семенившая за ним, пару раз обернулась, и в ее глазах поблескивало любопытство.