Только утром его осенило. Очнулся, нащупал рукоятку пистолета под подушкой, и в голову пришла интересная мысль. Поставил чайник на ржавую плиту, побежал мыться. Плескался из бочки, до краев наполненной дождевой водой, обнаженный по пояс, с полотенцем через плечо — ежедневное бодрящее кино для соседских баб. Выпил чай, обжигаясь, побежал на работу. Он мог и ошибаться, но… чем черт не шутит? Разобравшись на скорую руку с утренними делами, выдержав атаку Карпова с вопросами о вчерашнем, Глеб запер кабинет, зашагал к машине, коротавшей деньки на заднем дворе. Горючего в баке оставалось едва на треть, но на запланированную поездку должно хватить — не такие уж тут космические расстояния. Дождя со вчерашнего дня больше не было, грунтовые дороги частично подсохли. Минут через пятнадцать он уже въезжал в Быстровку, медленно прокладывал путь по главной деревенской дороге, превратившейся в кашу. «Все на выборы в совет народных депутатов!» — алел призыв на избе сельсовета. Домик Марии Сергеевны на дальней окраине он помнил. Были сомнения — все-таки женщина не старая, должна работать, как и все советские граждане. Но у калитки облегченно вздохнул — из курятника доносился сварливый голос: Мария Сергеевна отчитывала кур за какую-то провинность. Глеб отомкнул калитку, вошел на участок. Козла Григория, к сожалению, еще не съели — он вышел из-за угла, уставился предвзято, мотнул седой бородой, словно призывая к дуэли. Из курятника выглянуло знакомое лицо. Не сказать что хозяйка сильно обрадовалась, но и особой паники не выказала.

— Вот черт, это снова ты, милок…

— Доброго здравия, Мария Сергеевна. Не работаете?

— Пойду скоро. — Хозяйка как-то поежилась. — В колхозный овин вчера молния залетела, полночи пожар тушили, председатель разрешил выходить с обеда…

— Сочувствую, Мария Сергеевна.

— Да пустое, — отмахнулась женщина. — Там от снопов уже ничего не оставалось, прошлогоднее сено извели, новое еще не собрали. Здание починим — председатель старые шпалы в соседнем районе выбил. Хотел чего-то, мил человек?

— Козла уберите, — попросил Глеб. Животное подходило к нему с недобрыми намерениями, и рука машинально потянулась к кобуре.

— Гришка, а ну, поди, на хрен, отсюдова! — взорвалась Мария Сергеевна. Козел подумал и поплелся обратно за угол.

— Спасибо, Мария Сергеевна. Боюсь, вам придется прокатиться со мной. Это очень важно. Вы должны опознать одного человека. Не волнуйтесь, я привезу вас обратно, и вы успеете на работу.

— Да как же так? — растерялась женщина. — Почему я должна с тобой куда-то ехать, мил человек? А не поехать ли тебе… одному?

— Все понимаю, Мария Сергеевна, вы можете отказаться. Санкции от районного прокурора у меня пока нет. Но она появится, уверяю вас, — не завтра, так послезавтра. Вы же не хотите, чтоб пошли пересуды? На вашей территории проживал преступник, так что давайте без митингов. Вашей вины пока не наблюдается, но все может измениться в зависимости от вашей сговорчивости. Мария Сергеевна, не тяните резину, собирайтесь. Через полтора часа я привезу вас обратно.

Из Быстровки была своя дорога, с теми же «сюрпризами», но вполне проходимая. Через полчаса въехали в райцентр — небольшой рабочий поселок на восемь тысяч жителей. Мария Сергеевна сидела сзади и обиженно помалкивала. Но все-таки с любопытством озиралась — не каждый день ее вывозили в «город». Большинство населения проживало в частном секторе и бараках. Дороги здесь были получше, чем в деревнях, но тоже далеки от совершенства. Морг находился в пристройке к местной больнице, площадь его была вполне приличной.

Мария Сергеевна уже давно заподозрила неладное, беспокойно ерзала, задавала неудобные вопросы. Глеб помог ей выбраться из машины, довел до железной двери. Женщина вертела головой, опасливо принюхивалась. Табличку на двери с названием учреждения, слава богу, загородил широкоплечий санитар. В коридоре было сравнительно малолюдно.

— Посидите здесь, Мария Сергеевна, я скоро, — сказал Глеб и усадил женщину на лавочку.

В кабинете заведующего, куда он проник без очереди, Глеб доходчиво изложил свою просьбу, показал удостоверение участкового.

— Вы смеетесь? — приподнял очки бледный как моль товарищ в белом халате. — На каком основании я должен вам показывать какие-то тела?

— Для опознания, — повторил Глеб. — Расследуется дело о жестоких убийствах, и нет времени думать о каких-то формальностях. Не чините препятствий, товарищ Загорский. Ну хорошо, если вы такой формалист, позвоните в райотдел милиции капитану Тарасову или старшему лейтенанту Волковой.

Заведующий позвонил. Милицейская форма ему была не указ — установленный порядок важнее. Глеб забеспокоился — кто знает, что там на уме у Тарасова. Ночь прошла, а сердцу, как известно, не прикажешь. Но капитан Тарасов, как ни странно, не возражал. Загорский выслушал его и равнодушно произнес:

— Хорошо, я понял, спасибо. — Он достал из стола стопку бумаг, стал их перебирать, извлек нужный документ. — Помещение под номером тринадцать, можете пройти. Только не задерживайтесь, людям надо работать.

Марию Сергеевну Глеб догнал во дворе — женщина торопилась уйти прочь.

— Мария Сергеевна, вы куда?

— Да иди ты! — отмахнулась сельчанка. — Что же ты сразу не сказал, что это морг? Все врал, выкручивался, мол, человека нужно опознать… Не пойду туда, покойников боюсь…

— Мария Сергеевна, ну извините, — взмолился Глеб. — Это очень важно, поверьте. От ваших выводов зависит очень многое… Уверяю вас, покойник не кусается, там, в покойницкой, ни капельки не страшно. А как вернемся, я вам грядку вскопаю, честное слово даю…

Взрослая женщина — а ломалась как девочка! Он все же заговорил ей зубы, убедил всеми правдами и неправдами.

В полутемном помещении со специфическим запахом несчастная женщина сразу упала в обморок. Темноволосая работница с осунувшимся лицом, понятливо усмехаясь, поднесла к носу крестьянки флакончик с нашатырем. Пришлось ее поддерживать, ведя к нужному объекту. Освещение было скудное, но все же Мария Сергеевна опознала «коня в пальто»: да, это тот самый вежливый и воспитанный мужчина, который приходил к ее квартиранту Лапшину…

Именно это и требовалось доказать!

На улице Мария Сергеевна долго не могла отдышаться. Ей было обидно: ладно бы собственный участковый над ней глумился, а то какой-то пришлый!

— Спасибо вам огромное, многоуважаемая Мария Сергеевна. Вы оказали неоценимую пользу следствию. Всего вам доброго, живите счастливо…

— Стоп, милок! — сурово вымолвила ему в спину Мария Сергеевна. Глеб встал как вкопанный. Снова в поле зрения возник козел со скверным характером. — Вон грядка, у ограды, — показала она пальцем. — Копай, как и обещал. Отсюда, стало быть, и до обеда…

Версия подтвердилась. Ну и что это, по крупному счету, меняло, кроме удовлетворенного самолюбия? Глеб сидел в своей пристройке, раскидывал мозгами и выстраивал логическую цепочку. Снова суммировал свои старые выкладки, выискивая в них слабые места, добавлял новые. В Шамарах действует «разбуженная» ячейка абвера. Зачем она нужна в глухой, никому не нужной деревушке? Ответ очевиден: стеречь тайну урочища, не подпускать к нему посторонних. Крутарь и Угрюмов, проявлявшие интерес к Маракану и представлявшие, в чем заключается тайна, мертвы. Лапшин и его сообщник в погоне за выгодой тоже были отправлены в «лучший из миров». Сначала один, затем другой — последнему и покровительство Филимона не помогло. Враг нашел выход, натравил на людей Филимона милицию. Правда, он рисковал, ведь никто не знал заранее, что милиционеры застрелят субъекта в пальто. Ему, видимо, было что рассказать на допросе, но решили рискнуть — не было другого выхода. Есть ли смысл выяснять, кто этот гусь в пальто? Никакого. Такой же предатель, сотрудничавший с нацистами (возможно, не полицай, судя по внешним данным). Нашли с Лапшиным друг друга. Они имели информацию о Маракане, причем конкретную, и собирались продать эту тайну западной разведке…

Просто конкурс какой-то из желающих продаться западным разведкам!

Лично на него покушались, но, похоже, временно оставили в покое. То, что он связан с уполномоченными из Погребного, уже не секрет, и «прививку», надо думать, он получил. А вот энтузиасты, с позором убывшие восвояси, — угроза сильнее, чем может показаться. Они вернутся — и дело не в том, что там бормотал Шабанов перед отправкой в больницу. Ученые — народ одержимый, их трудности и препятствия не останавливают, всегда найдут другие пути. Вернутся с технической поддержкой, усиленные специалистами, поставят в известность МГБ — а это уже серьезно. Враг не может не понимать: интерес к Маракану закрепляется в сознании людей и организаций. После вчерашнего инцидента уже и милиция в курсе, что некие лица питают интерес к урочищу. Одно наслаивается на другое…

Что будут делать «таинственные хранители»? Сидеть и наблюдать? Скоро в урочище войдет техника, его окружат силы госбезопасности. Надеются, что этого не произойдет? Молятся, чтобы пронесло? Умные люди на самотек не пустят, у них там что-то важное — и это хозяйство они хотят передать западным разведкам. Что это такое? Материальные объекты, которые можно перенести и перепрятать? Почему раньше не перепрятали? Да потому что угрозы не было!

Он ломал голову и приходил к мысли, что идея может оказаться в точку. Незачем пытаться выяснять, кто эти люди. Начнет копать, составлять круг подозреваемых — и тогда точно головы не сносить. «Они придут в урочище, — уговаривал себя Глеб. — Придут, чтобы вынести и перепрятать в надежное место, которое не станет достоянием поисковиков и чекистов. Это место может находиться и вне урочища. Время работает не на них, должны понимать. Может, уже вынесли? Вряд ли. До нашествия экспедиции Шабанова поводов для этого не было. В ту же ночь вряд ли пошли — идея могла не сформироваться. Следующая ночь — вчерашняя, после того как под Мараканом шел настоящий бой… Нет, там работали должностные лица, санитарные машины вывозили трупы, причем до утра. Их могли засветить в лесу или на дороге. Выходит, сегодня?»

Мысль была шаткая, завиральная, но что-то в ней было — даже в полном сумасшествии, наверное, есть свое зерно. Снова становилось страшно, начинался какой-то нервный зуд. На оперов надежды нет, стоит только заикнуться — получит такую отповедь, что мама не горюй! Мол, опять он со своими фантазиями! Спать по ночам надо, а не шарахаться по сомнительным местам! А то, что отношения слегка улучшились (да и жизнь Тарасову спас) — так это недолго пересмотреть. Так что работать предстояло одному. Но неужели не сможет подстраховаться?

Он сидел на крыльце позади пристройки, пускал табачный дым.

— Вы здесь, Глеб Максимович? — выглянула из-за угла секретарша Клавдия Ивановна, инстинктивно поправила прическу. — Борис Алексеевич Климов приходил, хотел задать вам несколько вопросов. Я сказала, что вы были здесь…

— Сейчас опять буду, — вздохнул Глеб.

— О, можете не утруждаться. Он уже ушел, сказал, что, может быть, позднее зайдет.

— Как жаль, — пробормотал Глеб. — Но ничего, надеюсь, мы еще увидимся с Борисом Алексеевичем.

— Непременно, — кивнула Клавдия Ивановна. — Это маленький мир. Здесь все когда-нибудь да встречаются…

Секретарша пропала. Что за привычка у этих баб сбивать с мысли! В поле зрения попал малолетний хулиган Семен. Он кого-то преследовал в бурьяне — шел по следу, как охотник, низко пригнувшись, крадучись. Оказалось, что за вороной с перебитым крылом. Остановился, извлек из недр одежды увесистую рогатку, вставил камень, натянул резинку. Выстрел был хороший, но мимо цели. Перепуганная ворона взлетела из бурьяна, упала, снова взлетела. «Низко пошла, — меланхолично подумал Глеб. — Видать, к дождю». Хулиган рассердился, снова зарядил рогатку, но опять промазал — ворона была уже далеко. Сплюнув, Семен спрятал рогатку, повертел головой и встретился взглядом с участковым. Глеб поманил его пальцем.

Пацан вздохнул, сунул руки в карманы и подошел своей коронной походочкой.

— Садись, — кивнул головой Соснин. — Зачем животных обижаешь?

— А чего она, — буркнул Семен.

Действительно.

— Ладно, Семен, я тебе не учительница, чтобы сеять доброе и прекрасное. Базар есть.

— Трави, — удивленно посмотрел на него пацан.

Глеб говорил несколько минут, понизив голос, и сам при этом воровато оглядывался. Глаза у парня округлились, он смотрел на Глеба как на сумасшедшего.

— Да, на хрен, мужик, я тебе че…

— Уговаривать не буду. Но работка, в сущности, плевая, не опасная. Подумаешь, ночку не поспишь. Жизнь длинная, успеешь еще выспаться. Работа оплачивается: во‐первых, кулек шоколадных конфет, во‐вторых, мое личное покровительство.

Сенька задумался.

— Вот это, второе… То есть я смогу делать все, что захочу?

— Ну, не все, конечно, но из дерьма, если понадобится, вытащу.

— Ага, — смекнул пацан. — Ну, не бог весть что, но так-то интересно… А мне расскажешь, из-за чего сыр-бор?

— Нет.

— А че так?

— Мал еще. Тебе с мамкой нужны неприятности?

— Ладно, уломал.

— Тогда слушай и запоминай, что надо будет сказать, если это произойдет…

Мальчишка выслушал, повторил, буркнул «ладно, не дурак», поднялся и двинулся за угол. Глеб с растущим сомнением смотрел ему вслед…

Он вышел из дома, когда начала сгущаться темнота. Матрена Силантьевна как раз зашла в избу, шумела на кухне. Осторожно перебрался за сортиром через плетень и спустился к дороге. Он был в штормовке, в сапогах, за спиной болтался легкий вещмешок. Ушел с дороги, двигался бурьяном — задами, огородами, чтобы никто не увидел. Ради пользы дела выбрал дальнюю дорогу — огибал деревню с востока. Вышел за околицу, прошел по канаве, пересек дорогу, ведущую из Шамар в Погребное. Пригнувшись, добежал до ближайших деревьев, залег в засаду. Шамары лежали за спиной в низине, электрический свет горел далеко не в каждом окне. Люди экономили на электричестве, к тому же многие дома пустовали. За ним никто не шел. Выждав положенное время, Глеб направился наискосок через лес. Чавкал мох под ногами — роса в лесу еще не высохла. Минут через шесть он добрался до знакомого проселка, тянущегося строго на север. Грязь на нем не высыхала, вода стояла в колее. Ночь выдалась облачной, иногда показывалась луна, но быстро исчезала. Эту дорогу он уже выучил наизусть, двигаться не составляло труда. Окончательно стемнело — густая тьма улеглась на еловые лапы. Глеб проследовал мимо старого хутора, ушел вбок. Поляну преодолевал бегом — выработалась боязнь открытых пространств. Ушел правее, игнорируя прямой выход к урочищу, шел мягко, переступая через залежи бурелома.

Он выбрался из леса восточнее урочища, посидел под кустом. Позиция была сравнительно сносная, отсюда неплохо просматривалось «бутылочное горлышко». Скалы, представшие в профиль, не казались такими зловещими. Он сместился, обнаружив покатую травянистую балку, забрался в нее. Обзор не ухудшился. Потом сбегал к елочкам, нарезал лап, вернулся в балку. Предстоящая ночь немного беспокоила, но он все же надеялся на толстый свитер. Угнездился за несколько минут, погрузился в ожидание…

Ночь была длинной. Минуты тянулись как резиновые. У входа в урочище никто не появлялся. Иногда наваливался сон. Глеб ел сухари, захваченные из дома — держал во рту, чтобы пропитались слюной и не хрустели, потом жевал. Запивал водой из фляжки. Но сон все равно подкрадывался, заманивал в свои сети. Тогда он сползал на дно балки, курил в рукав, вытягивая шею после каждой затяжки. Никто не шел. Он мог ошибиться в своих расчетах, ведь душа агента абвера — потемки…

Холод не беспокоил — зарылся в пушистые лапы, грелся собственным дыханием.

К рассвету начало накатывать разочарование. К четырем часам утра стало понятно, что никто не придет. Ведь противнику надо не только по темноте покинуть деревню, но и вернуться по темноте. В деревне просыпаются рано, их могут заметить…

Но он лежал и ждал. Серая мгла окутывала макушки скал. Он еще немного выждал, потом поднялся, раздосадованный, и пустился в обход.

За ночь земля подсохла, до деревни добрался быстро, проник в населенный пункт тем же образом — через восточную околицу. Красться смысла не было, просто шел. Кому какое дело? Мало ли куда бегал поутру участковый. Он пробрался во двор, крадучись, вошел в дом и вышел оттуда уже без свитера и штормовки. Сладко зевая, поздоровался с Матреной Силантьевной, выходящей в огород, и снова вошел в дом.

Зарылся в подушку, выставив предварительно будильник, и проспал час, который ничего не дал. На работе зевал, тер глаза. На него удивленно поглядывали окружающие.

— Ты где это ночь провел? — с подозрением поинтересовался председатель Карпов. — Нашел себе наконец веселую молодуху?

Посетителей, к счастью, почти не было. Обход Глеб проигнорировал, мысленно упрекнув себя: манкируете прямыми обязанностями, товарищ лейтенант? Вспомнил, как зэки в колониях пьют чифирь — не просто крепкий чай, а такой, что глаза из орбит вылезают. А потом не спят двое суток, просто не могут. Он высыпал в стакан щадящую дозу — примерно полпачки, залил кипятком. Глаза наружу не лезли, но стало легче. Потом перебрался на задний двор, покурил. Вдали заприметил Сеньку, который, не приближаясь, подавал недоумевающие знаки. Глеб украдкой развел руками: ну, бывает. Повторение, как говорится, мать учения…

Знакомые лица как из потустороннего мира возникали перед глазами. Дубасила по клавишам печатной машинки Клавдия Ивановна. Снова что-то спрашивал Карпов. Выплывала из тумана грустная Василиса — этот милиционер совсем про нее забыл! А подойти самой ей не позволяла гордость. Пригорницкий ругался с Карповым: что толку, что план по льну сократили, а сдачу отсрочили? В следующем месяце он должен сдать двести кубометров древесины, и это только для начала! Он их родит, что ли? Все хотят его смерти! И он сам, если честно, от такой жизни готов удавиться! «Вместе пойдем давиться, Петрович, — вторил ему Карпов. — Вот только ни хрена у нас нет — ни веревок, ни мыла…»

Вращалась перед глазами замысловатая карусель. Тамара Константиновна подкараулила его в коридоре, участливо спросила, не случилось ли что, а то он неважно выглядит. Не может ли она чем-то помочь? С интересом разглядывал участкового подъехавший на «газике» Мишка Громов.

Борис Алексеевич Климов все же отыскал потерянного участкового, спросил, когда они смогут спокойно поговорить на интересующие его темы в нормальной обстановке, без посторонних? Любовь Георгиевна тоже хотела бы с ним встретиться: у них обоих накопилось много вопросов. «Завтра, Борис Алексеевич, — пообещал Глеб. — Завтра обязательно. В крайнем случае, послезавтра — и это просто с гарантией». А сегодня он, увы, весь в заботе, да еще и ночью плохо спал — мыши лезли из всех щелей, не давали уснуть…

Вечером, перед отбытием в «ночное», удалось немного поспать. Проснулся с тяжелой головой, со звоном в ушах, начал собираться. «Не ходи туда, хватит, это глупо, — говорил его здравый смысл. — Никто не придет, ты ошибся в своих рассуждениях, надо все переосмыслить и заготовить новую версию». Но он собирался с упрямством пресловутого длинноухого животного, облачался по-походному, наполнял водой фляжку, зачем-то пересчитывал патроны в обойме, прятал компактный немецкий фонарик в недра штормовки. Потом была знакомая дорожка в бледном лунном свете, слабые порывы ветерка, облака на небе, словно разорванные какой-то истеричной бабой…

В одиннадцать вечера Глеб спустился в поросшую мягкой травой балку, сгреб в кучу свой вчерашний лапник. Начало дежурства ознаменовал перекуром на дне ложбины, вкрутил окурок в землю и вполз на наблюдательную позицию.

Сегодня было труднее, сон ударил по мозгам буквально мгновенно. Глаза слипались, во рту образовалась какая-то липкая горечь. Он сполз вниз, выпил из фляжки крепко заваренный чай, пожевал просочившуюся вместе с жижей заварку. От горького напитка становилось лучше, и какое-то время он чувствовал себя нормально. Потом опять началось. Муть заползала в голову, поляна перед урочищем двоилась и троилась. Папиросы не помогали, сухари были лишь временной мерой — он жевал их и чувствовал, что засыпает. Скатывался на дно балки, делал физические упражнения, гнал прочь окаянный сон.

К часу ночи Глеб выдохся и уже всерьез рассматривал возможность досрочного ухода с поста. Что здесь делать? Никто не придет — это уже ясно как дважды два!

И вдруг шевельнулись заросли кустов, опутанные хмелем, словно волнение прошло по макушкам веток. Или это пространство исказилось от неравной борьбы с товарищем Морфеем?..