День первый, 18:00–18:45, аэродром Белая,

стоянка № 7

Капитан Соболев прижался спиной к бетонной плите ограждения. Холод пробирался под бронежилет, добирался до поясницы. Пальцы в перчатках потеряли чувствительность. Он сжал их в кулак, разжал, снова сжал. Кровь пошла быстрее. В десяти метрах справа стоял БТР–82А. Двигатель работал на холостом ходу, из выхлопных патрубков стелился сизый дым. Слева находился ангар технического обеспечения, за ним открывалась стоянка номер семь с тремя силуэтами Ту–160М.

В его распоряжении находились двадцать человек. Остальные десять остались у командного пункта, прикрывая периметр. Капитан оглядел бойцов. Лица белые, скулы заострились. У некоторых дрожали губы — не от холода, от напряжения. Кто-то крестился, кто-то проверял автомат в десятый раз. Старшина Кравцов стоял ближе всех, сжимая АК–74М. Его пальцы на цевье побелели.

— Первое отделение, — капитан включил рацию. — Перебежками до топливозаправщика. Укрытие — за цистерной. Второе отделение — прикрывает огнем.

Кравцов поднял руку. Шестеро бойцов выскочили из-за плит. Они бежали пригнувшись, стволы автоматов смотрели вперед. Снег под ногами скрипел, но ветер дул в сторону противника. Бойцы дышали тяжело. Пар вырывался изо рта клубами и тут же уносился ветром. Рядовой Степаненко, самый молодой, споткнулся о скрытый льдом камень, едва не упал. Он зажмурился на секунду, потом открыл глаза и побежал дальше.

Расстояние до цистерны составляло двадцать пять метров. Первую перебежку они сделали до бетонного заграждения — семь метров. Бойцы упали за блок, перевели дыхание. У Кравцова пересохло в горле. Он сглотнул — слюны не было. Вторую перебежку совершили до ржавого контейнера — восемь метров. Снова залегли. Степаненко поскользнулся на наледи, упал на колено, ободрал ладонь о ледяную корку. Кровь смешалась со снегом. Он не обратил на ссадину внимания, только выругался сквозь зубы и вскочил.

В южной техпостройке, в двухстах метрах, щелкнул выстрел. М110 выстрелила глухо, с металлическим призвуком. Пуля ударила в бетонный блок в метре от бегущих. Крошка брызнула в лицо младшему сержанту Петрову. Он зажмурился, отпрянул, ударился затылком о край блока. Из рассеченной брови хлынула кровь, залила глаз. Он вытер ее рукавом.

— Снайпер! — крикнул кто-то из бойцов.

— Молчать! — рявкнул Кравцов. — БТР, работай по южной крыше!

Наводчик орудия БТР–82А, прапорщик Сомов, уже вращал башню. Тридцатимиллиметровая пушка 2А72 подняла ствол на угол три градуса. Сомов нажал на спуск. Отдача толкнула плечо. Короткая очередь в пять снарядов ударила в темноту. Трассеры оранжевыми пунктирами ушли в серую мглу. Снаряды разорвались на крыше южной техпостройки, сметая шифер и поднимая тучи пыли.

Сомов выдохнул. Лоб взмок, хотя в бронетранспортере было холодно. Он вытер пот тыльной стороной ладони и снова взялся за прицел.

— Есть попадание, — доложил он. — Цель скрылась.

— Не факт, — капитан не отрывал взгляда от крыши. — Меняет позицию. Второе отделение, за мной!

Семеро бойцов выбежали из-за укрытия. Капитан бежал первым, пригибаясь почти до земли. Его ноги проваливались в снег, поднимали белую взвесь. За ним двигались сержант Бойко и пятеро рядовых. Бойко тоже споткнулся о скрытый льдом камень, едва не упал, но удержал равновесие, взмахнув автоматом. Его дыхание вырывалось с хрипами.

Путь лежал до того же топливозаправщика, но с другой стороны. Первую перебежку они сделали до брошенного «Урала» — шесть метров. Бойцы залегли под кабиной, прижимаясь спинами к холодному металлу. У рядового Емельянова, самого молодого, тряслись руки. Он зажмурился на секунду, потом открыл глаза и перекрестился. Губы шевелились — он молился, сам не зная кому.

Вторую перебежку — до груды бетонных блоков, пять метров. Залегли. Капитан выглянул из-за угла. Ангар номер семь темнел впереди. Из его окон иногда вылетали короткие вспышки — диверсанты стреляли очередями, не целясь, на подавление. Пули цокали по бетону в разных местах, заставляя бойцов вжиматься в снег. НК416 стрелял короткими очередями по три патрона. Пули взрыли снег в трех метрах от залегших. Еще одна очередь прошла ближе, срикошетила от колеса «Урала» и взвизгнула. Бойко пригнулся ниже, вжался в снег лицом. Ледяная корка царапнула щеку. Он почувствовал, как по лицу потекла теплая кровь.

Не обращая внимания, он приподнял голову и открыл ответный огонь. Очередь ушла в сторону ангара, не причинив вреда. Он выругался, передернул затвор — осечки не было.

— БТР, работай по ангару! — капитан нажал тангенту.

Сомов развернул башню. Пушка дала две очереди — по пять снарядов каждая. Снаряды вонзились в кирпичную кладку угла ангара, выбили фонтан бетонной крошки. Диверсанты отошли вглубь, но огонь не прекратили — они стреляли из окон второго этажа.

Сомов выругался. Он не видел целей, только вспышки. Прицел запотел. Он вытер его пальцем, снова навел орудие.

— Не достаю, — доложил он. — Они за стеной.

— Кравцов, ты как? — спросил капитан.

— У цистерны. Все живы. Петров контужен, но держится. Дальше — перебежка до шасси крайнего самолета. Сорок метров открытого поля. Прикройте.

— Принимаю. БТР, перенеси огонь на окна ангара. Не дай им высунуться.

Сомов дал длинную очередь — двенадцать снарядов. Снаряды рвались в проемах окон, осыпая стены. Диверсанты пригнулись, перестали стрелять. Сомов перевел дух. Ладони взмокли даже в перчатках. Он вытер их о колени.

— Вперед! — крикнул Кравцов.

Шестеро выскочили из-за цистерны. Они бежали зигзагом, меняя направление каждые три-четыре шага. Снег доходил до колен — бежать было тяжело. Мышцы ног горели, дыхание сбивалось. Кравцов чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не оглядывался — только смотрел вперед, на черные колеса Ту–160М. Его автомат болтался на груди, оттягивая шею.

Первые пятнадцать метров прошли без единого выстрела. Тишина казалась обманчивой. Кравцов знал: диверсанты ждут. Они не паникуют, не стреляют на звук. Они целятся.

Потом из подвала ангара, через отдушину, ударила очередь. Пули легли в метре от бегущих. Степаненко упал — поскользнулся на наледи, но тут же вскочил и побежал дальше. Его лицо побелело — от осознания, что пули прошли в нескольких сантиметрах от него.

Двадцать метров. Двадцать пять. Уже виднелись стойки шасси — массивные колеса, уходящие в темноту. Кравцов ускорил бег, хотя ноги уже не слушались. Он знал: если добежать до укрытия, есть шанс выжить.

Вторая очередь легла точнее. Пуля ударила Степаненко в левое бедро. Он закричал, упал на бок, зажал рану руками. Кровь хлынула между пальцев, окрасила снег. Крик был долгий, хриплый, похожий на вой. Кровь выстреливала пульсирующей струйкой, быстро пропитывала штанину.

— Двести четвертый ранен! — заорал Кравцов. — Емельянов, тащи его!

Рядовой Емельянов подхватил товарища под мышки и потащил волоком. Раненый кричал, захлебываясь. Его лицо исказилось от боли, глаза закатились.

Емельянов напряг все мышцы, волоча взрослого мужчину по снегу. Руки онемели, но он не выпускал товарища. Снег набивался под куртку, таял, стекал по спине ледяными струйками. Он не чувствовал холода — только тяжесть тела и боль в натруженных мышцах.

Снайпер с южной крыши снова открыл огонь. М110 выстрелила раз, потом второй. Пули зацокали по бетонным плитам, срикошетили. Третья пуля ударила в плечо Емельянову — развернула его, он выпустил раненого и упал сам. Он не закричал — только застонал, прижимая руку к груди. Плечо хрустнуло, и он понял, что кость сломана. Кровь залила рукав, потекла по пальцам.

— Двести пятый ранен! — голос Кравцова сел.

Он захрипел, прокашлялся. В горле пересохло. Диверсанты не прекращали стрельбы. Пули цокали по металлу шасси, высекали искры. Одна пуля ударила в бетон рядом с головой Кравцова, осыпав его крошкой.

Он пригнулся, вытер лицо. Из-под фюзеляжа крайнего самолета, в двадцати метрах левее, ударила новая автоматная очередь. НК416 стрелял коротко, прицельно. Диверсанты засели прямо под бомбардировщиком, используя стойки шасси и ниши уборки колес как готовые укрытия. Пули прошли поверх голов атакующих, заставив их вжаться в снег. Кравцов попытался прицелиться в ответ, но не увидел цели — диверсант стрелял из-за двигателя, оставляя открытым только ствол оружия.

— Не достать! — крикнул он в рацию. — Они под самолетом!

Капитан Соболев, прижатый к «Уралу», видел только вспышки из-под фюзеляжа. Он понимал: стрелять по самолету из автоматов — рисковать детонацией взрывчатки, которую диверсанты уже закрепили на лонжеронах. БТР тоже не мог дать очередь по фюзеляжу — тридцатимиллиметровые снаряды гарантированно пробили бы борт и вызвали пожар. Диверсанты выбрали идеальную позицию: под бомбардировщиком их нельзя было подавить огнем, не уничтожив самолет.

Капитан выругался сквозь зубы. Он видел, как Емельянов и Степаненко лежат в снегу. Кровь растекалась под ними, быстро темнея на морозе. Степаненко уже не кричал — он тихо стонал, прижимая руки к ноге. Емельянов пытался ползти, но каждое движение отдавалось болью в сломанном плече. Он оставлял за собой кровавую полосу.

— БТР, выдвигайся вперед, прикрой отход! — скомандовал капитан.

Прапорщик Сомов нажал на газ. БТР–82А двинулся, доехав до бойцов, развернул башню в сторону ангара и дал еще одну очередь. Капитан в это время проорал:

— Не вздумай разворачиваться! Обратно задним ходом! Десантный отсек не подставляй!

Механик-водитель включил заднюю передачу. БТР пополз назад, башня смотрела вперед. Сомов дал еще очередь по ангару — десять снарядов. Снаряды рвались в стенах, осыпая диверсантов бетонной крошкой. Те пригнулись, на секунду прекратили огонь.

— Кравцов, вытаскивай раненых! — капитан побежал к ним сам.

Он добежал до Степаненко, схватил его за бронежилет и потащил к бронетранспортеру. Раненый закричал, когда его дернули — нога волочилась по снегу, оставляя кровавый след. Капитан не обращал внимания. Он переставлял ноги, скользил, падал на колено, вставал и снова бежал. Пот заливал глаза, смешиваясь с кровью из царапины на лбу. Пули свистели над головой. Одна ударила в бетон в двух метрах, осыпав его крошкой. Капитан пригнулся, но не остановился.

Из подвала ангара выкатилась тень. Короткая вспышка обозначила выстрел из РПГ–26. Реактивный снаряд ударил в правый борт бронетранспортера между вторым и третьим колесом. Взрыв получился глухим, утробным. Броня выдержала, но осколки пробили колесо и повредили топливную магистраль. Дизель чихнул, выбросил клуб черного дыма. Внутри машины что-то зазвенело — отвалился кусок обшивки. Механика-водителя оглушило, он тряхнул головой, прочищая уши.

— Подбит! — крикнул он. — Правое заднее колесо в клочья. Топливо течет. Давление падает.

— На ходу? — спросил Сомов.

— Держу. Но скорость не больше пятнадцати. Не развернуться — сяду на диск.

— Продолжай отход. Не останавливайся.

Капитан дотащил Степаненко до кормовой двери. Бойцы внутри приняли раненого, уложили на пол. Они перетянули его ногу жгутом из аптечки. Степаненко потерял сознание от боли и потери крови.

Емельянова уже загрузили — ему перетянули плечо, примотали руку к телу. Он сидел, привалившись к борту, и тихо матерился сквозь стиснутые зубы. Его глаза блестели от слез — не от боли, от бессилия.

Кравцов приволок тело рядового Белова. Пуля попала в шею, он умер мгновенно. Лицо было белым, глаза остались открытыми. Кравцов закрыл их рукой, перекрестил убитого.

— Белов убит, — сказал он.

— Оставляем, — капитан не колебался. — Не успеем. Загружай остальных.

Из двадцати бойцов, ушедших в атаку, трое были убиты. Белов, Симоненко, Прокопенко — их тела остались лежать в снегу. Восемь получили ранения разной тяжести: Степаненко, Емельянов, Петров, Бойко, двое рядовых, сержант Кравцов и капитан. Остальные девять вернулись к цистерне и заняли оборону. Они лежали в снегу, дрожали, сжимая автоматы. У некоторых тряслись руки.

БТР задом отходил к пункту управления полетами. Башня смотрела в сторону стоянки. Сомов дал еще одну очередь по ангару для острастки. Снаряды ушли в стену, не причинив вреда. Диверсанты не стреляли вслед — они экономили боеприпасы. Они остались на позициях — у самолетов, под фюзеляжами, в ангаре, на крыше.

Бронированная машина доползла до пункта. Оставшиеся бойцы гуськом двигались рядом с бронетранспортером, прикрываясь от пуль диверсантов. Колесо БТР волочилось, высекая искры из бетона. Топливо капало на снег, оставляя маслянистые лужи. Механик-водитель заглушил двигатель. Наступила тишина, нарушаемая только шипением рации и стонами раненых.

Санитары выгрузили раненых. Степаненко терял кровь, ногу ниже колена он не чувствовал. Емельянов держал раздробленное плечо, стиснув зубы. Петров, контуженный, сидел молча, лицо в саже, из уха текла кровь. Бойко хромал на простреленную ногу, опираясь на автомат, как на костыль.

Капитан Соболев доложил начальнику гарнизона:

— Атака провалилась. Потери: трое убитых, тела остались на поле. Восемь раненых, эвакуированы. БТР подбит, но на ходу. У диверсантов — потери неизвестны. Часть их закрепилась под самолетами. Мы не можем их выбить — не подойти, огонь не открыть, не повредив «Лебедей».

— Принял, — ответил полковник. — Занимайте оборону по периметру. Ждите группу «Филин».

— Есть.

Капитан повесил рацию. Посмотрел в сторону стоянки. В серой мгле угадывались силуэты самолетов. Под ними находились диверсанты — те, кто только что расстрелял его взвод.

Он сплюнул в снег. Повернулся к бойцам. Те сидели на корточках, курили, перевязывали легкие царапины. Никто не улыбался. Все смотрели в одну сторону — туда, где за туманом стояли три «Лебедя».

— Занять позиции у блокпостов, — приказал капитан. — Никому не высовываться. Ждем подкрепление.

Бойцы молча разошлись. Убитых не вернуть. Раненые лежали в санчасти. Диверсанты оставались на стоянке. БТР стоял подбитый рядом.

Капитан сел на подножку бронетранспортера. Снял шлем, вытер пот с лица. Рука дрожала — от напряжения и холода.

— Долго еще ваш «Филин» будет добираться? — спросил он у связиста.

— Едут. Прибудут раньше девятнадцати.

— Полчаса, — капитан кивнул. — Потерпим.