День первый, 17:35–18:00, аэродром Белая,

командный пункт аэродрома

Командный пункт аэродрома Белая располагался в двух уровнях под землей — наследие советской фортификационной школы, когда каждый стратегический объект обязан был иметь защищенный узел управления, способный выдержать прямое попадание авиабомбы среднего калибра. Стены из полуметрового монолитного железобетона с добавлением гранитной крошки гасили любые звуки с поверхности. Внутри работали системы вентиляции и кондиционирования, создавая ровный гул на одной ноте, к которому у постоянного состава вырабатывалось привыкание на уровне подкорки. Свет от люминесцентных ламп — холодный, белый, без теней — заливал помещение, делая лица людей неестественно бледными. На центральной стене висела тактическая карта аэродрома, нанесенная на пластиковую основу еще в конце восьмидесятых и многократно дополненная маркерными пометками. Она была с подсветкой. Сейчас на ней горели три красные отметки: стоянка номер семь, коллектор, место падения Ми–8. Четвертая — место пуска дронов у кафе «Теремок» — была добавлена синим фломастером час назад и уже успела покрыться тонким слоем пыли от вентиляции.

Было семнадцать тридцать пять, первый день после начала атаки.

Полковник, начальник гарнизона, стоял перед картой, упершись кулаками в край металлической столешницы. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Ему было пятьдесят два года. За спиной — Афганистан, где он служил в должности командира мотострелкового взвода, Вторая чеченская, где он воевал в роли заместителя командира полка по воспитательной работе, командование авиационной базой в Сирии во время активной фазы операции. Сотни вылетов, десятки нештатных ситуаций, три ордена и два ранения. Он знал цену каждому решению — не абстрактную цену в учебниках тактики, а реальную, измеряемую человеческими жизнями и миллионами рублей государственного имущества. Сейчас цена могла быть самой высокой за всю его карьеру.

В помещении находились четверо: офицер связи — капитан лет тридцати пяти, у которого на висках была преждевременная седина, дежурный по аэродрому — майор, переведенный сюда после списания с летной работы по здоровью, начальник штаба гарнизона — подполковник, сухой, подтянутый, с вечно поджатыми губами, и командир взвода охраны капитан Соболев, только что прибывший с докладом и еще не успевший отдышаться после быстрого шага по лестнице. На столе перед ними лежали распечатки докладов разведки — три страницы машинописного текста с грифом «Совершенно секретно», спутниковые снимки аэродрома с разрешением полметра на пиксель, сделанные гражданским спутником «Ресурс-П» два часа назад и переданные по спецканалу из Центра, а также бумажные схемы коллектора, извлеченные из архива службы главного инженера. Схемы были старыми, синька местами выцвела, но все повороты и отметки глубин читались.

— Еще раз, — произнес полковник, не оборачиваясь. — Голос звучал ровно, без эмоций, но именно это спокойствие выдавало предельное внутреннее напряжение. — Коротко, по цифрам. Время не ждет.

Начальник штаба взял со стола указку — тонкий металлический прут с резиновым наконечником — и подошел к карте.

— Диверсанты вошли через коллектор в семнадцать ноль-ноль, — начал он, ведя указкой вдоль синей пунктирной линии, обозначавшей подземный ход. — Точка входа — в четырехстах метрах от северо-восточного угла стоянки номер семь, люк замаскирован снегом. Передовая группа сняла двух часовых — рядового Коновалова и ефрейтора Митина, тела обнаружены патрулем в семнадцать двенадцать. У обоих перерезано горло, работали ножами. Дежурный техник старший прапорщик Жилин убит выстрелом в голову из бесшумного оружия, тело найдено у входа в ангар. На подходе к стоянке диверсанты установили растяжки — предположительно МОН–50 или самодельные на основе гранат Ф–1. Точное количество неизвестно, но саперы уже предупреждены.

Он перевел указку на стоянку номер семь.

— В настоящее время, по данным тепловизионной разведки с вышки связи, противник занимает круговую оборону на стоянке. Предположительная численность — от восьми до десяти человек. Вооружение: автоматические винтовки иностранного производства с приборами бесшумной стрельбы, как минимум две снайперские винтовки калибра 7,62 мм с оптическими и тепловизионными прицелами, один переносной зенитный ракетный комплекс «Стингер» — одна ракета израсходована на Ми–8, вторая может находиться в укладке. Также зафиксированы подствольные гранатометы и, возможно, одноразовые противотанковые гранатометы типа M72 или РПГ–26.

— Тип взрывчатки на самолетах? — уточнил полковник, не отрывая взгляда от карты.

— По косвенным признакам — пластичное взрывчатое вещество типа С–4 или Semtex. Заряды, вероятно, кумулятивные, направленного действия, для точечного поражения лонжеронов шасси и топливных баков. Установлены в труднодоступных местах — под фюзеляжем, между стойками шасси. Радиоуправляемые или с таймерами. Точное время срабатывания неизвестно.

Полковник резко развернулся от карты, заложив руки за спину.

— Наши силы?

Капитан Соболев, сделав шаг вперед, одернул край бронежилета. Ему было двадцать девять, за плечами — четыре года командования взводом охраны, до этого служил в мотострелковом батальоне. Он знал каждого из своих тридцати бойцов по имени, помнил, у кого какая семья, кто на что способен в бою.

— В моем распоряжении тридцать человек личного состава, — доложил он четко, по-уставному. — Из них десять остаются на охране командного пункта и контрольно-пропускных пунктов — это минимально необходимое количество. Двадцать бойцов готовы к штурму. БТР–82А — одна единица, экипаж три человека: механик-водитель сержант Новиков, наводчик-оператор прапорщик Сомов, командир — я лично. Вооружение бронетранспортера: тридцатимиллиметровая автоматическая пушка 2А72 с боекомплектом пятьсот снарядов — осколочно-фугасных и бронебойно-трассирующих в соотношении три к одному, спаренный пулемет ПКТ калибра 7,62 мм с двумя тысячами патронов. Боекомплект полный, проведена контрольная проверка механизмов заряжания.

— Состояние техники? — полковник прищурился, глядя на капитана.

— Двигатель прогрет, работает ровно, давление масла в норме. Оптика прицельного комплекса запотевает из-за перепада температур, но видимость сохраняется в пределах паспортных значений. Бронекорпус держит пули калибра 7,62 мм со всех дистанций, лобовая проекция — до 12,7 мм с пятисот метров. Но кумулятивные заряды гранатометов броня не держит — прожигает навылет.

— А если диверсанты ударят из гранатомета по бронетранспортеру? — Полковник задал вопрос, уже зная ответ, но желая услышать его от непосредственного исполнителя.

— Тогда броня не спасет, — признал Соболев. — Но мы планируем идти на дистанции, где они не смогут прицелиться из-за укрытий. Сугробы, бетонные блоки, остатки техники — все это ограничит их сектор обстрела. К тому же, по данным разведки, у них не более одного-двух гранатометов, и часть боеприпасов уже могла быть израсходована.

Полковник сжал челюсть. Он просчитывал варианты один за другим, словно перебирая четки. Каждый вариант вел к потерям, различалась только их тяжесть.

— Центр предложил ждать группу «Филин», — произнес он нейтральным тоном, давая возможность высказаться подчиненным. — Бойцы выдвинулись из Иркутска в семнадцать ноль-девять. Ориентировочное время прибытия — девятнадцать ноль-ноль. То есть через час двадцать минут.

Начальник штаба покачал головой.

— Товарищ полковник, диверсанты на стоянке уже почти сорок минут. Если у них готовые заряды с установленными таймерами, они могут привести их в действие в любой момент. Через час двадцать минут самолетов уже может не быть физически. Мы потеряем три стратегических ракетоносца — это не только миллиарды рублей, это удар по обороноспособности всего направления.

— Я это понимаю, — отрезал полковник.

Он подошел к столу и взял распечатку спутникового снимка. На глянцевой бумаге — три Ту–160М, белые, огромные, с характерными очертаниями изменяемой геометрии крыла. Каждый самолет стоил около трех миллиардов рублей в ценах последнего контракта. Но полковник думал не о деньгах. Он думал о том, что на этих машинах летают экипажи — двенадцать человек на каждом борту. Сейчас, к счастью, самолеты были без ракетного вооружения — ядерные боеголовки хранились отдельно, в специальном хранилище за двойным периметром. Если бы ракеты были на борту, цена вопроса измерялась бы уже не миллиардами, а экологической катастрофой регионального масштаба.

Он бросил снимок на стол.

— Что по погоде? — спросил он, не поворачивая головы к дежурному по аэродрому.

Майор, бывший летчик, списанный после баротравмы, ответил без заминки, словно читал с листа:

— Температура воздуха минус пятнадцать по Цельсию, точка росы минус восемнадцать. Ветер северо-западный, средняя скорость восемь метров в секунду, порывы до двенадцати. Снегопад умеренный, видимость на уровне земли двести-триста метров, на высоте пятьдесят метров — до ста метров из-за низкой облачности. Через час, по прогнозу метеослужбы, ожидается усиление ветра до пятнадцати метров в секунду и снижение видимости до ста метров и менее.

Полковник кивнул. Он уже знал эти цифры, но хотел услышать их еще раз, чтобы не оставалось места для сомнений. Плохая видимость играла на руку обеим сторонам — диверсантам было легче маскироваться, но и атакующим легче скрытно подойти на близкую дистанцию.

— Капитан, — он повернулся к Соболеву. — Если атакуем сейчас, что мы имеем? Только честно, без приукрашивания.

Соболев подошел к карте и взял указку из рук начальника штаба.

— Двадцать человек пехоты, один бронетранспортер. Противник — предположительно от восьми до десяти профессионалов высокого класса. Это не просто наемники, это бывшие военнослужащие спецподразделений, прошедшие горячие точки. Они заняли круговую оборону, используя особенности местности. Часть сил — в ангаре, который дает укрытие от огня прямой наводкой и позволяет вести фланкирующий огонь. Часть — на крышах техпостроек: оттуда отличный обзор и сектор обстрела. Часть — непосредственно под самолетами, используя стойки шасси и ниши как готовые фортификационные сооружения. Снайперы контролируют все подходы с вероятностью поражения цели первым выстрелом не менее восьмидесяти процентов на дистанции до четырехсот метров.

Он обвел указкой предполагаемые позиции.

— Мы будем наступать по открытому пространству. Укрытия на маршруте: бетонные блоки у восточной границы стоянки, цистерна топливозаправщика — но она может сдетонировать при попадании, брошенный «Урал» без двигателя. Первая перебежка от исходного рубежа до блоков — двадцать пять метров. Вторая — сорок метров до цистерны. На этих дистанциях снайперы будут стрелять без промаха, если мы не подавим их огнем.

— Потери? — полковник задал самый тяжелый вопрос.

Соболев помолчал, глядя на карту, потом поднял глаза.

— Прогнозирую: трое-четверо убитых, семь-восемь раненых в первые десять минут боя. Это минимальные потери при условии, что бронетранспортер успеет подавить снайперов до того, как они нанесут урон. Если бронетранспортер подобьют из гранатомета на подходе, потери возрастут кратно. Если диверсанты применят осколочные гранаты из подствольников при подходе пехоты на близкую дистанцию — еще плюс два-три раненых.

Полковник перевел взгляд на начальника штаба.

— Твое мнение?

Подполковник, до этого хранивший молчание, заговорил тихо, но веско:

— Риск огромен. Но другого выхода я не вижу. Если мы не атакуем сейчас, диверсанты подорвут самолеты — это вопрос времени, возможно, минут. Если атакуем — можем потерять людей, но сохраняется шанс спасти технику. С военной точки зрения три стратегических ракетоносца стоят жизней двадцати солдат. Это жестокая арифметика, но мы на войне.

— А если диверсанты взорвут самолеты в процессе боя? — спросил полковник. — Когда наши уже будут рядом, в зоне поражения?

Начальник штаба помолчал, обдумывая ответ.

— Тогда потери будут еще больше. Взрыв трех «Белых лебедей» с полными баками керосина — а это около ста семидесяти тонн топлива на каждом — вызовет пожар площадью в несколько гектаров и температуру в эпицентре свыше тысячи градусов. В радиусе пятисот метров все живое будет уничтожено. Это и наши бойцы, и бронетранспортер, и часть ангаров, и, возможно, соседние стоянки с техникой. Но и террористы тоже погибнут — им не уйти.

— Значит, риск есть в любом случае, — подытожил полковник.

— Да, — подтвердил начальник штаба. — Риск есть всегда. Вопрос в том, какой риск мы считаем оправданным.

Полковник отошел от карты, прошелся по комнате. Три шага до глухой стены, увешанной наградными вымпелами части, разворот, три шага обратно. Он вспоминал Афганистан, 1987 год. Его взвод попал в засаду в «зеленке» под Кандагаром. Тогда он, молодой лейтенант, принял решение атаковать превосходящего по численности противника, чтобы вырваться из огневого мешка. Потерял четверых, но вывел остальных. Потом была Чечня, 2000-й. Полк попал под минометный обстрел на марше. Он приказал рассредоточиться и продолжать движение, хотя устав требовал занять круговую оборону. Потеряли двоих, но спасли колонну с боеприпасами. Сейчас ситуация была иной — он отвечал не только за жизни солдат, но и за стратегические самолеты, от которых зависела безопасность целого региона.

— Что говорит Центр? — спросил он, останавливаясь у стола.

Офицер связи, до этого молча слушавший переговоры по защищенному каналу, ответил:

— Центр советует ждать группу «Филин». Он настаивает на том, что спецназ ГРУ справится с задачей более эффективно и с меньшими потерями.

— Центр не видит того, что вижу я, — полковник повысил голос. — Там сидят в теплых кабинетах в Москве, смотрят на карты с задержкой в несколько часов. Они не слышат, как тикает таймер на взрывчатке под крылом «Лебедя». Мы здесь. Мы чувствуем этот холод, этот снег, это время, утекающее сквозь пальцы.

— Товарищ полковник, — начальник штаба понизил голос почти до шепота, чтобы не слышали остальные, хотя в помещении все и так стояли рядом. — Если мы не нарушим приказ и диверсанты взорвут самолеты, будет трибунал. Не мне — вам. Но я не об этом. Если мы ничего не сделаем, я не смогу смотреть в глаза женам и детям тех летчиков, которые могли бы летать на этих машинах.

Полковник остановился у карты, взял красный фломастер и жирно обвел стоянку номер семь.

— Капитан Соболев, — произнес он. — Доклад по плану атаки. Подробно, по фазам.

Соболев выпрямился, расправил плечи под тяжестью бронежилета.

— План состоит из трех фаз. Фаза первая: выдвижение и огневое подавление. Бронетранспортер выходит на огневую позицию в трехстах метрах восточнее стоянки, используя в качестве укрытия складку местности, — там естественный пригорок, за которым нас не видно с крыш техпостроек. Задача — подавить снайперов на южной и северной крышах. Огонь ведется осколочно-фугасными снарядами по площадям, не прицельно, чтобы не дать им вести ответный огонь. Одновременно пехота начинает выдвижение.

Фаза вторая: сближение и закрепление. Пехота делится на две группы по десять человек. Первая группа выдвигается перебежками к крайнему левому самолету. Укрытия на маршруте — бетонные блоки, цистерна, остов «Урала». Задача — закрепиться у стоек шасси и вступить в огневой контакт с диверсантами, находящимися под фюзеляжами. Вторая группа тем временем обходит стоянку с юга и заходит к ангару. Задача — блокировать выходы из ангара и зачистить его при поддержке огня бронетранспортера.

Фаза третья: зачистка и блокирование. Если удается выбить диверсантов из-под самолетов, они отступят либо в ангар, либо в коллектор. В любом случае мы блокируем оба выхода и дожидаемся подхода спецназа для окончательной зачистки. Сами в коллектор не лезем — там растяжки и узкие проходы, где мы потеряем людей без шанса на успех выполнения операции.

— Время на атаку? — уточнил полковник.

— Тридцать-сорок минут на первые две фазы. Если диверсанты окажут серьезное сопротивление в ангаре — до часа. Больше времени у нас не будет — либо мы их выбьем, либо они подорвут самолеты.

— Потери?

Соболев снова помолчал, потом назвал цифры:

— Прогнозирую от трех до пяти убитых, от восьми до двенадцати раненых различной степени тяжести. Из двадцати бойцов, ушедших в атаку, боеспособными после боя останутся не более восьми-десяти. Это оптимистичный прогноз при условии, что бронетранспортер не будет подбит в первые минуты.

Полковник кивнул, принимая информацию.

— Бронетранспортер сможет подавить снайперов?

— Сможет, — уверенно ответил Соболев. — Тридцатимиллиметровая пушка имеет скорострельность триста выстрелов в минуту и эффективную дальность по наземным целям до двух километров. Даже если мы не попадем прямо в снайпера, осколки и ударная волна заставят его менять позицию, а в это время он стрелять не будет. Но есть проблема: если диверсанты закрепятся в ангаре, пушка не возьмет их за кирпичными стенами полуметровой толщины. Придется зачищать с помощью пехоты, а это ближний бой в помещении, где преимущество в подготовке и экипировке будет на стороне противника.

— А если диверсанты отойдут под самолеты? — спросил полковник.

— Тогда мы вообще не сможем стрелять по ним из бронетранспортера — слишком велик риск повреждения самолетов осколками или рикошетами. Пехота будет выкуривать их из-под фюзеляжа в ближнем бою, возможно, врукопашную. Это означает большие потери с нашей стороны.

Полковник посмотрел на часы, висевшие над картой. Стрелки показывали семнадцать пятьдесят две.

— Восемь минут до назначенного времени атаки, — произнес он. — Времени на раздумья больше нет. Я принял решение. — Он повернулся к офицеру связи: — Соедините меня по защищенному каналу с Центром. Буду докладывать лично.

Офицер связи нажал несколько кнопок на пульте, набрал код доступа. В динамике раздались короткие гудки, затем щелчок — канал установлен.

— Центр, это Белая. Начальник гарнизона на связи, — произнес полковник в микрофон.

Голос из динамика, искаженный шифратором, но узнаваемый — дежурный генерал Центрального командного пункта:

— Слушаю вас, Белая.

— Ситуация критическая. Диверсанты на стоянке номер семь, численность до десяти человек. Имеют стрелковое оружие с приборами бесшумной стрельбы, гранатометы, переносные зенитные ракетные комплексы. Самолеты заминированы, тип взрывчатки и время срабатывания неизвестны. Группа «Филин» прибудет не ранее чем через час двадцать минут. К тому моменту диверсанты могут привести взрывчатку в действие. Медлить нельзя.

— Ваши предложения? — голос генерала был ровным, без эмоций.

— Атаковать силами охраны аэродрома. В моем распоряжении двадцать бойцов, один БТР–82А. Время атаки — восемнадцать ноль-ноль, то есть через семь минут.

Пауза. Затем генерал произнес:

— Центр не рекомендует проводить атаку силами охраны. У вас нет опыта штурмовых действий против подготовленного противника. Дождитесь группу «Филин». Это приказ.

Полковник сжал микрофон так, что пластик корпуса затрещал.

— Товарищ генерал, я понимаю приказ. Но если мы не атакуем сейчас, через час самолетов не будет. Я нахожусь на месте, я вижу обстановку своими глазами. Я беру всю ответственность на себя. Прошу разрешить атаку.

Снова пауза, на этот раз дольше — секунд десять. В динамике слышалось только шипение эфира.

— Решение принято вами единолично? — уточнил генерал.

— Принято. Готов подписать соответствующий рапорт немедленно.

— Докладывайте о ходе атаки каждые десять минут. Центр информирует вышестоящее командование. В случае неудачи…

— Я понимаю, товарищ генерал.

— Удачи, полковник.

Связь оборвалась. Полковник положил трубку на рычаг, вытер выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони. Повернулся к Соболеву.

— Атака в восемнадцать ноль-ноль. Бронетранспортер идет первым, пехота — за ним. Задача — уничтожить диверсантов, не допустить подрыва самолетов. Всю ответственность я беру на себя. Рапорт напишу после боя. Если будет кому писать.

— Есть, — ответил капитан.

— И еще, капитан… — полковник задержал его на мгновение.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Береги людей. Они не спецназовцы, они обычные солдаты срочной службы и контрактники из охраны. Но они — солдаты, и они выполнят приказ. Если увидите, что ангар не взять без больших потерь, — не лезьте на рожон. Блокируйте выходы, ждите «Филина». Понял?

— Понял, товарищ полковник. Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

Капитан козырнул, резко развернулся и вышел из командного пункта, гулко протопав по металлическим ступеням лестницы.

Полковник подошел к карте, взял синий фломастер и нарисовал стрелы атаки. Бронетранспортер — широкая стрела с востока, огибающая пригорок. Пехота — две тонкие стрелы, расходящиеся к левому самолету и к ангару. Красным он обвел предполагаемые позиции диверсантов: крыши техпостроек, ангар, пространство под фюзеляжами.

Начальник штаба подошел и встал рядом.

— Товарищ полковник, если атака провалится…

— Не «если», — перебил начальника штаба полковник. — Я сделал выбор. Теперь дело за Соболевым и его людьми. Мы свой долг выполнили — приняли решение. Теперь их черед выполнять свой.

Он посмотрел на часы. Семнадцать пятьдесят пять.

— Пять минут.

В динамике громкой связи раздался голос капитана Соболева, усиленный эхом ангара, где собирался взвод:

— Взвод охраны, приготовиться к атаке! Бронетранспортер — на исходную позицию, к восточному пригорку! Пехота — построение в две шеренги за машиной! Всем надеть каски, проверить оружие, дослать патрон в патронник! Гранаты — в разгрузку, по две на брата! Двигаемся по моей команде!

Полковник включил микрофон на пульте.

— Соболев, это начальник гарнизона. Я на связи, буду вести вас по рации. Докладывайте по мере продвижения, о каждой фазе.

— Понял, товарищ полковник.

— И еще, капитан…

— Слушаю.

— Удачи. Возвращайтесь.

Полковник отключил связь, сжал край столешницы так, что побелели костяшки пальцев. Начальник штаба молча стоял рядом, глядя на карту.

— Вы верите, что они справятся? — спросил он тихо.

— Нет, — ответил полковник. — Но они должны попытаться. Иначе грош цена всем нашим погонам.

В командном пункте наступила тишина. Только ровно гудели вентиляторы системы жизнеобеспечения да изредка потрескивала рация на фоновой частоте. Семнадцать пятьдесят семь. Три минуты до атаки. Полковник представил, как там, наверху, в серых сумерках, двадцать человек в бронежилетах, с автоматами наперевес, выстраиваются за бронетранспортером. Как они проверяют оружие, как крестятся, как смотрят в сторону стоянки, где в снежной мгле затаилась смерть. Многие из них сегодня не вернутся. Но если они не пойдут вперед, завтра не вернется никто.

Он оторвал взгляд от часов и снова уставился на карту. Стрелки атаки, нарисованные синим цветом, казались живыми — они пульсировали в такт биению его сердца. Восемнадцать ноль-ноль приближалось неумолимо.