Коляска катилась по погружающейся в вечерний сумрак набережной. В кармане сюртука лежал плотный конверт, запечатанный сургучной печатью квестуры, — официальное, хотя и с трудом полученное приглашение для главы неаполитанской преступности.

Чернильные сумерки опускались на залив, и набережная наполнилась движением. Вдоль парапета лениво прогуливалась нарядная публика в сюртуках и длинных платьях с накидками.

Клим с интересом наблюдал за работой фонарщиков, державших на плечах длинные бамбуковые шесты с латунными наконечниками. Один из них, совсем ещё юноша, привычным жестом зацепил металлическим крючком на конце шеста спрятанный в стеклянном плафоне клапан. Потянув его вниз, чтобы открыть подачу газа, он ловко подвёл к рожку тлеющий на том же наконечнике фитиль. С тихим хлопком внутри плафона зашипело пламя, проливая на мостовую тёплый зеленовато-жёлтый свет. Огни вспыхивали один за другим, бросая вытянутые колеблющиеся блики на тёмную, пахнущую йодом воду.

Прохладный вечерний бриз коснулся лица Ардашева, но не принёс желанного облегчения. Он поймал себя на мысли, что устал от этого солоноватого воздуха. Сначала Ницца, а теперь Неаполь. Скорее бы домой. Санкт-Петербург тоже у моря, но там дышится свободнее.

Экипаж остановился у знакомого палаццо. Ставни окон были наглухо затворены, скрывая от праздных прохожих тайную жизнь клуба «Сирена». Клим расплатился с извозчиком и уверенным шагом направился к уже знакомому боковому входу, почти скрытому от глаз листвой раскидистого платана.

Он решительно потянул за бронзовую ручку, но дверь оказалась заперта. Не успел Ардашев поднять трость, чтобы постучать, как перед ним возникли недобрые глаза в бесшумно открывшемся окошке.

— Кто там? Что нужно? — донёсся грубый, хриплый голос. О смысле фразы можно было догадаться и без переводчика.

— Мне необходимо видеть дона Сальваторе, — спокойно ответил Клим по-французски. — Передайте ему, что его ожидает месье Ардашефф.

Охранник буркнул:

— Не понимаю. Пошёл прочь, француз!

Металлическая заслонка закрылась. Клим поднял трость и трижды с силой ударил латунным набалдашником по кованым накладкам двери. Звук вышел громким и требовательным.

Смотровое окно вновь ожило. Лицо человека за решёткой исказилось от ярости.

— Ты с ума сошёл, форестьеро?[62]. Я тебя убью!

Ардашев извлёк из внутреннего кармана конверт и поднёс его к самому носу охранника так, чтобы тот разглядел на сургуче печать королевской полиции Неаполя.

— Передай хозяину, — чеканя каждое французское слово, произнёс Клим, — что, если эта бумага не окажется у него на столе в течение пяти минут, завтра в полдень его тихая гавань превратится в ад, который не снился даже жителям Помпей. Не заставляй меня ждать, любезный. Я по делу графа Монтесано.

Каморрист за решёткой, услышав знакомую фамилию, задумался. Затем он встретился с ледяным взглядом Ардашева.

— Un momento, — бросил он и исчез.

Потянулись долгие минуты ожидания. Дипломат стоял на каменных ступенях, опершись на трость, и безмятежно вглядывался в уже появляющиеся на небе звёзды.

Наконец внутри палаццо повернулся ключ, и дверь плавно отворилась. На Ардашева уставились те же самые глаза, но теперь к ним добавились приплюснутый нос, густые чёрные усы и бритый бульдожий подбородок. Всё это венчало крепкую фигуру, облачённую в пиджачную пару. Незнакомец молча отступил в сторону, освобождая проход.

Клима провели тем же путём: мимо шумной, потонувшей в сигарном дыму игорной залы, где ставили фишки и сдавали карты, а затем вверх по лестнице. Проводник остановился перед обитой тиснёной кожей дверью в самом конце коридора. Судя по всему, это был кабинет дона Сальваторе.

Провожатый коротко постучал и жестом пригласил Ардашева войти.

В комнате горел тусклый свет настольной электрической лампы, освещавшей письменный стол с аккуратными стопками бумаг и счетов. Пахло сигарами и выдержанным коньяком. Сфинкс сидел в глубоком кресле. На этот раз на нём не было праздничного сюртука — простой чёрный жилет поверх шёлковой сорочки, расстёгнутой у горла, лишь подчёркивал его болезненную сухость и хрупкое, почти астеничное сложение.

Увидев Ардашева, вошедшего в одиночестве, Сфинкс прищурился. Его ястребиный взгляд скользнул по фигуре русского дипломата.

— Зачем ты пришёл, француз? — негромко произнёс дон Сальваторе на певучем неаполитанском.

Ардашев шагнул к столу и опустил на зелёное сукно конверт квестуры. Трость и котелок он держал в левой руке.

— Дон Сальваторе, — произнёс Клим по-французски. — К сожалению, мой итальянский оставляет желать лучшего. Если мы хотим понять друг друга без двусмысленностей, нам понадобится тот, кто сможет переводить ваши и мои слова без дрожи в коленях.

Сфинкс протянул руку, коснулся маленького колокольчика, и на пороге мгновенно появился молодой человек в безупречно сидящем сером костюме — подтянутый, с тонкими щегольскими усиками и внимательным взглядом, присущим секретарям.

— Никола, — коротко бросил Сфинкс по-итальянски. — Наш гость предпочитает говорить на языке парижских салонов. Помоги ему высказаться. И постарайся переводить точно, без отсебятины.

Молодой человек почтительно поклонился и повернулся к Ардашеву, продемонстрировав неплохой французский выговор:

— Я готов, месье. Дон Сальваторе слушает вас.

— Благодарю, — Клим слегка наклонил голову. — Начнём с этой бумаги, дон Сальваторе. Это официальное письмо от квестуры Неаполя. Делегат Чезаре Червелло имеет честь пригласить вас завтра в полдень в палаццо Монтесано. Там состоится окончательное разоблачение убийцы графа. Квестура официально гарантирует вам и вашим людям полную неприкосновенность.

Никола перевёл. Сфинкс выслушал, даже не взглянув на конверт. На его губах появилась презрительная усмешка.

— Передай французу, — сипло проговорил он, — что я не хожу на свидания к полицейским ищейкам. И уж точно не собираюсь облегчать работу этому дураку Червелло. Я не свидетель, не присяжный и не понятой. Если он хочет поиграть в правосудие — пусть развлекается без меня. Мои вопросы к покойному графу исчерпаны, и мне нет дела до того, кого Червелло сделает козлом отпущения: русского купца или первого встречного лаццароне.

Переводчик сделал свою работу.

— Я и не сомневался, что вы ответите именно так, дон Сальваторе, — спокойно изрёк Ардашев. — Честь каморры не позволяет её главе жать руку полицейским чиновникам. Это правильно. Но что, если я скажу, что дело касается не квестуры, а чести вашего Почтенного общества?

Сфинкс строго взглянул на визитёра, и его сухие, узловатые пальцы легли на край стола.

— Что ты имеешь в виду?

— Вчера, около полудня, после нашего с вами первого откровенного разговора, в Галерее Умберто I в меня стреляли.

Никола перевёл. Дон Сальваторе усмехнулся:

— В Неаполе каждый день палят. Какое отношение это имеет ко мне?

— Самое прямое. Выстрел совершён из дешёвого карманного револьвера с сорока шагов. Убить меня с такой дистанции было невозможно, пуля лишь оцарапала каменную колонну. Можно предположить, что нападавший неопытен, но я склоняюсь к другой гипотезе: кто-то очень хотел напугать меня, надеясь, что я обращусь к своему консулу и заявлю, что на меня покушалась каморра. Ведь вы помните, что недавно в окно моего номера бросили булыжник с запиской, помеченной «Mano Nera». Текст был нанесён дорогой краской — жжёной костью. Естественно, после этого консул был бы обязан официально обратиться в квестуру. Вероятно, случился бы дипломатический скандал, и все газеты вышли бы с одним заголовком: «Каморра угрожает иностранцам». Не нужно быть авгуром, чтобы предсказать вам неприятности.

Секретарь переводил быстро, его голос становился всё тише — молодой человек тонко чувствовал, как атмосфера в кабинете накаляется до предела.

— Подумайте сами, дон Сальваторе, — продолжал Ардашев, чеканя слова. — Кто-то в вашем городе совершает убийство аристократа. Затем этот же человек пытается убрать — или сделать вид, что пытается убрать — иностранца, помогающего вдове отыскать убийцу её мужа, нагло прикрываясь честью Почтенного общества. Он оставляет фальшивые «чёрные метки», устраивает клоунаду со стрельбой в общественном месте и вешает на каморру дешёвые ярлыки, привлекая внимание прессы, Рима и французского консульства. Этот негодяй ломает ваше хрупкое равновесие. Он держит вас за дураков, рассчитывая, что полиция уничтожит вашу империю в поисках несуществующих заговорщиков, пока сам он будет спокойно наслаждаться украденным сокровищем. Он путает стилет с кистью, дон Сальваторе. И он, тем самым, бросает вызов лично вам.

Когда Никола закончил перевод последних слов Ардашева, в кабинете повисла гробовая тишина. Было слышно только, как тихонько потрескивает фитиль в спиртовке под кофейником на дальнем столике.

Лицо Сфинкса изменилось. Его каменная маска осыпалась, обнажив дикую, первобытную ярость человека, чью власть и авторитет посмели подвергнуть сомнению. Он медленно поднялся. Его тонкий, угловатый силуэт, казалось, зловеще вырос, отбросив на стену длинную, резкую тень, похожую на готовящуюся к броску кобру.

— Никола… — прорычал дон Сальваторе, и его голос сорвался на свистящий шёпот. — Переведи ему… Спроси, этот… этот жалкий мазилка действительно думает, что может прикрываться моим именем, как грязной тряпкой? Он решил устроить цирк на моей земле? Расстреливать людей в галерее и писать моими буквами свои дешёвые записки? — Секретарь торопливо переводил, едва успевая за яростной речью патрона. — Да? — Сфинкс с неожиданной силой ударил сухим костлявым кулаком по столу, так что звякнул колокольчик и подпрыгнула чернильница.

— Вероятно, синьор, он думает именно так, — ответил Ардашев.

— Клянусь кровью святого Януария, я буду там! Не ради этого индюка Червелло и не ради законов его вонючей квестуры. Я приду посмотреть, как ты, француз, снимешь шкуру с этой крысы, посмевшей нарушить мой покой! Я хочу видеть лицо этого труса, когда он поймёт, что его фальшивая «Чёрная рука» превратилась в петлю на его собственной шее!

Он тяжело дышал, глядя на Ардашева, но в его свирепом взгляде уже читалось невольное уважение к собеседнику.

— Я рад, что мы поняли друг друга, дон Сальваторе, — негромко проговорил Клим по-французски. — Завтра в полдень. Палаццо Монтесано. Представление обещает быть захватывающим.

Сфинкс медленно опустился обратно в кресло, тяжело переводя дыхание. Его ярость утихла. Он сделал короткий жест рукой секретарю:

— Проводи гостя. И проследи, чтобы до завтрашнего полудня с его головы не упал ни один волос. Если с ним что-нибудь случится — мы не увидим самое захватывающее зрелище.

— Да, дон Сальваторе, — проговорил помощник.

Клим вежливо наклонил голову в прощальном поклоне и в сопровождении секретаря направился к выходу.

Когда они оказались на улице, Никола махнул рукой, и из темноты подкатил фиакр.

— Прошу, — вымолвил секретарь. — Кучер отвезёт вас в отель. И завтра с самого утра он будет стоять там же, чтобы доставить вас в палаццо Монтесано. Это наш человек. Он будет охранять вас, месье.

— Благодарю, — кивнул Ардашев и забрался в карету.

Экипаж тронулся.

Ночной Неаполь притих, жители готовились ко сну, не подозревая, что завтра в старинном палаццо решится чья-то судьба и откроется тайна смерти старого графа.

Фиакр остановился перед входом в «Бристоль».

Возница вежливо отвёл руку Клима с лирами, сделав типичный здешний знак — «открытая ладонь», — давая понять, что платить не надо. Для местных это означало: «Свои люди, сочтёмся».

Затем итальянец прижал указательный палец к нижнему веку правого глаза и слегка его оттянул. Этот знаменитый неаполитанский жест — occhio — выражал крайнюю степень бдительности и обещание: «Я всё вижу, я начеку, на меня можно положиться».

Коротко ткнув кнутом в направлении каменных плит у самого порога отеля, возница произнёс с характерным певучим пришёптыванием:

— Завтра утром я буду ждать вас здесь, синьор. Будьте спокойны, я вас отвезу.

Для пущей верности он ещё раз кивнул, тронул поля своей поношенной шляпы в знак уважения и, лихо щёлкнув вожжами, растворился вместе с фиакром в сырой темноте южной ночи.

Клим поднялся в номер. Сквозь окно и балконную дверь проникал едва слышный шёпот волн. Луна уже взошла над тёмным бархатом Неаполитанского залива. Чёрную, дышащую влагой бездну раскалывала надвое зыбкая световая дорожка — серебристая тропа, которая тянулась по воде и бесследно растворялась в той непроглядной дали, где ночное море сливалось с полуночным небом.

Выкурив сигарету, Ардашев вспомнил, что с самого утра ничего не ел. Но ресторан уже не работал, а покидать комнату не хотелось. «В таком случае лучше всего попытаться заснуть», — решил он и, раздевшись, лёг в кровать.

Закрыв глаза, Клим мысленно расставлял фигуры на невидимой шахматной доске Большой залы палаццо Монтесано. Все шесть подозреваемых теперь на своих клетках. И у каждого собственная роль в этой игре. А завтра, когда солнце Неаполя достигнет зенита, в старинном особняке в переулке Семи Скорбей разыграется весьма интересная комбинация. Позиция выстроена. Осталось лишь сделать первый ход.