Под высокими сводами Большой залы палаццо Монтесано повисло гнетущее напряжение. Древний гобелен «Охота Дианы» ровно завешивал стену, где накануне обнаружили крест. Высокое венецианское зеркало в треснувшей золочёной раме удваивало пространство, отражая бескровные черты собравшихся. Чуть поодаль стучали маятником напольные английские часы фирмы Dent в корпусе из красного дерева. Металлический щелчок анкерного механизма слышался раз в секунду, точно совпадая с резким прыжком крошечной стрелки на малом циферблате. Время неумолимо бежало вперёд.

Посреди помещения тянулся длинный стол, покрытый скатертью из фламандского полотна. Во главе его находилась вдова. Клим Ардашев оказался по правую руку от неё. Возле него сидел Чаплыгин. Доставленный сюда прямо из казематов тюрьмы, в выданном ему измятом сюртуке и сорочке, лишённой крахмального воротничка, с бледным, осунувшимся лицом, он отчаянно стремился сберечь остатки былой купеческой солидности. Фабрикант то сжимал кулаки, то убирал их вниз, пытаясь спрятать пальцы с тюремной грязью под ногтями. Напротив Ардашева, сохраняя ледяное бесстрастие, расположился дон Сальваторе. Он едва успел вынуть сигару, как примостившийся рядом финансист Козимо Фьораванти уже чиркнул спичкой. Сфинкс нехотя затянулся, даже не взглянув на соседа. Антиквар Марко Ринальди тщетно силился удержать серьёзную мину, но его смятение выдавало то, как часто и боязливо он посматривал на остальных. Секретарь Доменико, притаившись в тени массивной колонны, казался почти незаметным. Горничная Кармела, разлив по чашкам кофе, предлагала на подносе запотевшие стаканы с холодным оршадом.

Внезапно двери распахнулись. В комнату стремительно вошёл делегат Червелло, а за ним стражники ввели Алессандро Вьери. Художник, облачённый в дорожный костюм с пышным тёмным галстуком, остановился в нерешительности, держа чемодан. Он явно нервничал, тревожно оглядываясь по сторонам.

Червелло приказал жестом:

— Садитесь, синьор Вьери.

Вьери рухнул в кресло, вжав голову в плечи. Он оказался как раз напротив Ринальди.

— Не успел сбежать, — кивая в сторону живописца, пояснил делегат. — Мои люди только что перехватили этого «да Винчи» у мастерской. Извозчик уже укладывал его чемодан на задок коляски, когда нагрянули ребята из квестуры. А ведь я послал ему повестку. Но, несмотря на это, он решил уехать.

— А разве я арестован? С какой стати я должен вам подчиняться? Да и что за балаган вы тут устроили? Что за актёров собрали? — возмущённо выкрикнул Вьери, и в этот момент он наткнулся на суровый взгляд Сфинкса. — Пардон, господа, прошу меня извинить. Это я так, можно сказать, по глупости ляпнул. Не обессудьте. С кем не бывает? Мысли совсем путаются… Виноват. Прошу покорнейше простить.

— Так-то лучше, — проговорил Червелло и, взглянув на стражников, приказал:

— Станьте у порога.

Итальянские городовые послушно шагнули к дверям и замерли, как часовые.

Сыщик, глядя на дона Сальваторе и Козимо Фьораванти, уважительно склонился и обратился на родном языке:

— Дамы и господа, я искренне благодарю вас за то, что вы прибыли в палаццо. Как вы видите, здесь находится подозреваемый в убийстве графа Монтесано — подданный Российской империи Чаплыгин. Здесь же присутствует и представитель российского консульства — господин Клим Ардашев, о чём свидетельствует предъявленный им документ.

Червелло выдержал паузу. И взоры присутствующих вонзились в Ардашева.

— Клеман, вы русский? — разочарованно пролепетала контесса.

— Француз — русский? — выдавил из себя Сфинкс.

— Ну и дела! — покачал головой Ринальди.

— Именно так, — продолжил полицейский уже на французском. — Синьор Ардашев убедил меня созвать вас здесь как раз для того, чтобы он назвал не только убийцу графа Монтесано, но и вора, похитившего настоящее «Распятие Пацци» работы известного мастера золота и камня Антонио дель Поллайоло. Говорят, именно у него семейство Медичи заказывало ювелирные украшения. По заверениям нашего гостя, он не просто укажет на виновного, но и представит неопровержимые улики, изобличающие злоумышленника. Итак, — он приблизился к свободному месту и, опустившись на него, негромко сказал: — Синьор Ардашев, вам слово. Прошу.

Клим встал. Звук отодвигаемого кресла в застывшей тишине Большой залы прозвучал почти громоподобно. Он аккуратно одёрнул манжеты, и его внимание на мгновение задержалось на Чаплыгине. В глазах фабриканта блеснула робкая искра надежды.

Ардашев посмотрел на бледное лицо контессы, уловил нервный вздох антиквара Ринальди и встретился взглядом со Сфинксом. Дон Сальваторе курил, и струйка дыма поднималась тонкой ниткой к расписному, украшенному лепниной потолку.

— Дамы и господа, — голос Клима, в силу превосходной акустики, проник в самые отдалённые уголки помещения. — Мы собрались здесь, чтобы распутать гордиев узел событий, случившихся почти две недели назад. Для этого необходимо уяснить одну истину: в этом доме, под этими благородными сводами, было совершено два абсолютно разных преступления.

Козимо Фьораванти тихо нашёптывал Сфинксу перевод с французского.

— Прежде всего обратите внимание на характер первого деяния. Подменить шедевр Антонио дель Поллайоло искусной копией, осуществить это так, чтобы долгое время никто ничего не замечал, разыграть эту партию как по нотам — для этого требовался холодный, расчётливый ум эстета. Человек, способный на такое, обладает терпением, утончённым вкусом и, если хотите, своеобразным профессиональным достоинством. Он крадёт, не проливая ни капли крови. Его преступление продиктовано пусть извращённым, но всё же понятным чувством справедливости.

По зале пронёсся едва слышный вздох. Контесса застыла с чашкой кофе у самых губ. Антиквар Ринальди поправил шейный платок, вдруг показавшийся ему слишком тесным.

— И совсем иначе выглядит убийство графа Монтесано, — продолжал Клим. — Здесь нет ни изящества, ни изысканности. Только ярость, спешка и животный страх. Тот, кто нанёс удар, находился под влиянием внезапной паники или же долго копившейся злобы. Он не продумывал ходы наперёд. Он обагрил руки кровью жертвы. Господа, психология злоумышленника — вещь упрямая. Творец невидимого хищения и жестокий убийца просто не могут ужиться в одной душе. Это два абсолютно противоположных характера и противоречивых мотива. Следовательно, за этим столом сейчас присутствуют оба преступника. Один — дерзкий похититель. Другой — безжалостный убийца.

Ардашев обратил взор на Алессандро Вьери и сказал:

— Когда я ранее посетил вашу мастерскую, маэстро, моё внимание привлекла любопытная деталь. На стене висел старинный женский портрет. Под изображением, на самой раме, крепилась крохотная табличка. Мне удалось разобрать выгравированную надпись: «Isabella P.-V., Anno 1798». Признаюсь, сперва эти сокращённые буквы ничего мне не сказали: модная светская манера, инициалы, да и только. Я не спешил с выводами. Лишь когда я пришёл к вам во второй раз и не обнаружил портрета на месте — вместо него торчал поспешно повешенный безвкусный натюрморт с цветами, — смысл инициалов сложился окончательно: Poliziano-Vieri. Прабабушка маэстро — из того самого рода. — Дипломат выдержал небольшую паузу, давая присутствующим осознать важность момента. — Знатное семейство Полициано когда-то хранило у себя «Распятие Пацци», но позже крест осел в коллекции графа Монтесано. Желание вернуть его, судя по всему, захватило вас давно. И вы считали это актом законного воздаяния, поэтому и заказали у художника дубликат, чтобы оставить его вместо оригинала. Синьор Вьери испугался, что я докопаюсь до истины, и спрятал семейный портрет, как только понял, на чём споткнулась его легенда.

Художник заёрзал на стуле, его лицо пошло красными пятнами, а на лбу выступила мелкая испарина. Он попытался изобразить искреннее недоумение, хотя голос его заметно дрожал:

— Я… я совершенно не понимаю, к чему вы клоните, месье. Какое отношение имеет портрет прабабушки к похищению распятия или, упаси Боже, к убийству графа? Я просто перевесил картину на другое место. А что в этом предосудительного? Вы не имеете права обвинять меня на основании каких-то фантазийных домыслов! Где доказательства?

— Доказательства? — Клим повернулся к полицейскому чиновнику. — Делегат Червелло, будьте любезны, прикажите вашим людям обыскать дорожный багаж маэстро.

Вьери дёрнулся, словно его ударили током, но промолчал, лишь сильнее сжал пальцами деревянные подлокотники кресла.

Червелло коротко кивнул стражникам. Один из них шагнул вперёд, взял стоявший у ног живописца чемодан, водрузил его на край стола — прямо на скатерть, бесцеремонно отодвинув поднос с оршадом, — и щёлкнул медными замками.

В застывшей тишине залы было слышно только, как шуршит одежда. Полицейский аккуратно, но тщательно перерыл всё содержимое: на сукно посыпались сменные сорочки, пенал для кистей, жестяные тюбики с красками и дорожный несессер. Он прощупал каждую складку одежды, но спустя пару минут разочарованно развёл руками и посмотрел на чиновника:

— Ничего нет, синьор делегат. Только личные вещи и инструменты для живописи.

Алессандро Вьери облегчённо выдохнул. Напряжение, сковывавшее его плечи, моментально спало. Он выпрямился в кресле и окинул Ардашева снизу вверх абсолютно победоносным, торжествующим взором. На его губах заиграла дерзкая, язвительная ухмылка.

— Ну что, господин русский дипломат? — вызывающе бросил художник, картинно разводя руками. — Ваши великие теории лопнули, как мыльный пузырь! Вы устроили этот дешёвый балаган только для того, чтобы опозориться перед всем почтенным собранием? Я требую, чтобы меня сейчас же освободили! Мой экипаж ждёт!

Присутствующие за столом переглянулись. Антиквар Ринальди покачал головой, а дон Сальваторе медленно выпустил изо рта густое облако дыма, не отрывая сощуренных глаз от Ардашева.

Клим усмехнулся и, посмотрев на ликующего живописца с лёгким, почти сочувственным сожалением, проронил:

— Вы правы. Было бы верхом безрассудства везти столь ценную и хрупкую вещь в чемодане, который в любую минуту могли проверить на вокзале или в порту. Куда надёжнее держать её при себе. Буквально на собственном теле.

Ардашев повернулся к приглашённым:

— Обратите внимание, господа, на галстук Алессандро Вьери. Его узел слишком велик и не подходит для дорожного костюма. Подлинный крест работы Поллайоло — плоский, но довольно массивный. И прямо сейчас он висит на шее Вьери, бережно укрытый под этой шёлковой бронёй.

Делегат Червелло сделал два шага по направлению к побледневшему живописцу. В прищуренных глазах сыщика читались хитрость и настойчивость.

— Позвольте узнать, маэстро, — вкрадчиво проговорил полицейский, — не нужно ли вам помочь развязать этот великолепный галстук? Погода и впрямь не располагает к столь плотному шёлку… Вам, должно быть, нестерпимо душно.

Вьери обмер. На секунду показалось, что он попытается вскочить и броситься бежать, но стоявшие у дверей стражники красноречиво опустили ладони на эфесы сабель. Поняв, что игра окончательно проиграна, художник обречённо опустил голову. Его лицо утратило остатки вызывающего румянца, став серым, как мокрая штукатурка. Он распустил пышный узел, сдёрнул влажный от пота платок и застыл.

— Сорочку! — приказал Червелло. — Распахните сорочку!

Пальцы послушно расстегнули верхние пуговицы, открыв взору подвешенное на кожаном шнурке «Распятие Пацци».

Дрожащей рукой Вьери снял его и положил на скатерть.

— Да! — подскочив с места, внезапно выкрикнул Вьери, — и растерянность мгновенно сменилась гордой, почти фанатичной страстью. — Да, это оно! Но здесь нет кражи! Этот крест принадлежит моей семье по праву! Нашему роду! — Он поднял голову и продолжил: — В 1478 году во Флоренции, во время кровавого заговора Пацци в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре, поэт Анджело Полициано спас Лоренцо Великолепного от кинжалов убийц. В благодарность за спасение правитель Флоренции преподнёс ему «Распятие Пацци». — Художник ткнул дрожащим пальцем в золото: — Видите этот шрам? Вот здесь, на перекрестье? Таков след от клинка мятежника Франческо Пацци. Удар оказался такой силы, что металл согнулся! Предки свято хранили это сокровище, но три поколения назад, когда угасала династия Медичи, прадед перевёз реликвию сюда, в Неаполь, бежав от флорентийских интриг. Мы берегли её как зеницу ока. — Вьери судорожно вздохнул, взгляд устремился куда-то поверх лиц присутствующих, словно перед ним вставали картины прошлого: — Но в 1799-м, во время вторжения армии Директории, в Неаполь вошли французские войска. Пращур Джованни Полициано, уберегая честь юной дочери Изабеллы от бесчинств пьяных мародёров, отдал святыню вражескому офицеру. Именно её портрет — Изабеллы Полициано-Вьери — и висел в мастерской до тех пор, пока туда не явился этот русский синьор, выдающий себя за подданного Франции. Да, я обещал своему отцу, что «Распятие Пацци» вернётся к нам, и я сдержал слово!

Делегат Червелло, заворожённый этой исповедью, точно очнувшись, стряхнул наваждение и спросил:

— И всё же вы совершили подлог. Но когда именно?

— В тот день, когда я трудился над реставрацией фресок в галерее, неподалёку от кабинета графа Монтесано, — вымолвил художник. — Мне довелось заметить, что хозяин ушёл, оставив дверь приоткрытой. Я знал, где находится тайная ниша в стене, и пары минут хватило, чтобы проникнуть внутрь и совершить подмену. Да, я решился на этот шаг, понимая, что вскоре должен был приехать этот русский купец. По большому счёту, никакого преступления и не случилось! Монтесано получил бы сумасшедшие деньги за дубликат. А я возвращал своему семейству то, что ему принадлежало по праву, но оказалось украдено французами. Обманутым оказался бы только чужестранец. Но Италия от подобного ничего бы не потеряла! Распятие Пацци осталось бы на родине — там, где ему и положено находиться!

Червелло низко наклонился над столом, разглядывая творение известного мастера, и произнёс:

— Я помню копию. Она изготовлена превосходно. Как вообще вам удалось добиться столь поразительного, невероятного сходства?

Вьери торжествующе усмехнулся:

— Подобным безупречным образцом снабдил сам граф — своим роскошным аукционным каталогом с детальными фотографиями реликвии в натуральную величину и со всех ракурсов.

— Уважаемый живописец не принял во внимание того факта, что конте Монтесано за несколько суток до кончины относил крест в починку. И если бы не вмешательство убийцы, то уже на следующий день граф обнаружил бы подделку и поднял бы скандал. Вне всякого сомнения, Алессандро Вьери стал бы первым подозреваемым. — Клим посмотрел на него и добавил: — В любом случае вам не избежать ответственности. И как бы вы ни прикрывались именами предков, вами двигало лишь одно стремление — обладать бесценным сокровищем, а следовательно, ваш мотив — жажда наживы.

Вьери окончательно поник и опустился в кресло.

— Да-а… — задумчиво протянул нарушивший тишину делегат Червелло, разглядывая беспорядок на столе. — Вы, маэстро, не зря чемодан собрали. Бельё и дорожные вещи вам теперь очень пригодятся. А вот кисти с красками в камере вряд ли будут нужны. Ближайшие годы вам придётся созерцать совсем другие пейзажи. — Однако я дам вам возможность поприсутствовать до конца этого действа.

Делегат Червелло повернулся к русскому дипломату.

— Ну а теперь, я надеюсь, вы нас не разочаруете и назовёте имя убийцы его сиятельства графа Монтесано?

Все взгляды в зале снова сошлись на Ардашеве. Чаплыгин затаил дыхание, вдова теребила край скатерти, а дон Сальваторе застыл с зажатой между пальцами сигарой. Все замерли, ожидая финала.

— Прежде позволю себе восстановить во всех деталях события вечера вторника, двадцать шестого марта, — неторопливо начал Ардашев и шагнул к распятию. — Орудием преступления явился баллок — английский кинжал с усиленным клинком, изначально предназначенным для нанесения удара в узкие щели между латами противника. — Клим обернулся к застывшему у колонны секретарю: — Доменико, будьте добры, принесите второй кинжал и латунную скобу крепления.

Тот послушно кивнул и торопливо покинул залу.

Клим проводил его взглядом и продолжил прерванное повествование:

— В разгар боя благородные рыцари держали баллок в левой руке. Впрочем, это оружие пользовалось популярностью и в мирной жизни Северной Европы. Его охотно носили у пояса зажиточные купцы, цеховые ремесленники и даже надменные студенты Оксфорда. Итак, в кабинете графа на стене красовались два подобных скрещённых клинка, устремлённых остриями вниз. Посередине их надёжно фиксировала фигурная латунная пластина — скоба с винтом. Извлечь любой из клинков без отвёртки невозможно: требовалось ослабить винт хотя бы на пол-оборота. Возникает вопрос: откуда взялось это оружие? Кинжалы продал его сиятельству Марко Ринальди несколько месяцев назад.

Внимание приглашённых обратилось на антиквара. И он, ёрзая на деревянном кресле, выпалил:

— Да, я, и что из того?

Двери просторной залы тихо отворились. Появившийся Доменико дрожащими руками протянул Ардашеву обёрнутый куском замши кинжал и металлическую планку. Клим бережно положил предметы на стол, рядом с распятием.

Контесса Аурелия закусила губу, не отрывая испуганных глаз от холодного оружия. Дон Сальваторе медленно выпустил под потолок ровное кольцо сизого дыма, проявляя благосклонное внимание к ходу мыслей русского дипломата.

— Как известно, граф Монтесано был буквально пригвождён к деревянной спинке кресла. — Ардашев указал на рукоять баллока. — Чтобы нанести подобный удар, будучи на расстоянии от жертвы, требуется не просто широкий замах, но и колоссальная физическая мощь, придающая руке немалую силу. Существует и иной вариант — полный размах и выпад с одновременным надавливанием на рукоять всем корпусом. В таком случае лезвие легко пронзает плоть и глубоко вонзается в дерево кресла. Однако при втором варианте убийца неизбежно соприкасается с телом убитого. Это означает неминуемое появление кровяных пятен на одежде нападавшего, ведь при ранении в сердце кровь мгновенно пропитывает ткань и растекается по плоти. — Клим окинул взглядом присутствующих. — Моё расследование выявило, что в палаццо, помимо немногочисленной прислуги, в тот вечер присутствовали лишь трое из всех сидящих за столом: господин Чаплыгин, живописец Алессандро Вьери и секретарь Доменико Вити. Из них лишь Платон Ерофеевич обладает достаточной массой. И поскольку на его сюртуке не обнаружили ни единого бурого следа, полиция поспешила прийти к выводу, будто он воспользовался именно первым, предполагающим невероятную силу, способом нанесения удара.

Ардашев перехватил недобрый взгляд Червелло и спросил:

— Только вот ответьте мне, синьор делегат: зачем нашему фабриканту убивать аристократа? Чаплыгин — миллионер, приехавший в Неаполь ради честной сделки. Он согласился на огромную сумму и горел желанием выкупить реликвию, дабы бескорыстно передать её Эрмитажу. Он слишком богат, чтобы лишать жизни коллекционера, сотрудничавшего с ним не первый год. Да и как бы он это совершил? Чтобы освободить баллок из скобы, Чаплыгину понадобилась бы отвёртка. Он что, принёс её в кармане? Специально шёл на переговоры с инструментом? И граф Монтесано, завидев, как разъярённый русский гость сосредоточенно раскручивает латунную пластину на стене, сидел бы в кресле и покорно ждал смерти? Это же чистой воды абсурд, господа!

Вдова шумно выдохнула, на бледных щеках Чаплыгина проступили красные пятна волнения, а на губах Сфинкса заиграла едва заметная одобрительная усмешка.

Клим повернулся к поникшему живописцу. Вьери под его взором съёжился, точно собрался ступить на эшафот.

— Разумеется, синьор Вьери вполне мог проникнуть в кабинет после ухода русского гостя, нанести смертельный удар и произвести подмену. Но здесь возникают два закономерных вопроса. Если маэстро заранее спланировал тихий обман, зачем ему проливать кровь? Допустим, хозяин внезапно застал его у открытой ниши. Вор застигнут врасплох. У него есть выбор: покаяться или убить Монтесано, а затем довести начатое до конца. Но и в этом случае художнику потребовалось бы искать отвёртку, возиться у стены со скобой, пока владелец покоев безучастно наблюдал бы за этими приготовлениями. И граф Монтесано, уверяю вас, не стал бы послушно дожидаться нападения, сидя в кресле. Значит, у нас остаётся единственный подозреваемый… — Клим указал рукой в сторону тени от массивной колонны: — Доменико Вити, внебрачный сын покойного, живущий в этом палаццо.

Ардашев шагнул и, остановившись напротив секретаря, продолжил:

— Когда обнаружилась подделка, меня долго занимал вопрос: почему убийца не вынес распятие сразу? Но позже детали сложились в единую картину. Осуществить это незаметно было невозможно. У дверей палаццо дежурил пожилой швейцар Паскуале Эспозито, выбравшийся выкурить трубку. Он ясно запомнил стремительно выскочившего из дверей русского купца, едва не сбившего его с ног. Безусловно, крест легко укрывался под одеждой, однако преступник понимал: его поспешное бегство сразу после исчезновения Чаплыгина выглядело чрезвычайно подозрительно при скором обнаружении тела. Гораздо безопаснее казалось остаться, «найти» жертву и забить тревогу. Именно поэтому злоумышленник направился в Большую залу и укрыл ставшую роковой добычу за гобеленом, надеясь забрать её позже. Прятать сокровище под подушку или матрас в комнате — безумие перед лицом неминуемого полицейского обыска. Закапывать реликвию под утёсом за городом — неоправданный риск. Ниша в стене за шпалерой виделась идеальным временным укрытием. — Ардашев приблизился к столу, на мгновение коснувшись латунной пластины. — Разумеется, винт в креплении кинжалов он ослабил заблаговременно, дожидаясь удобного случая. И визит господина Чаплыгина пришёлся как нельзя кстати. Полагаю, именно секретарь настойчиво убеждал отца повысить цену на реликвию, несмотря на достигнутое ранее согласие с Чаплыгиным. Монтесано многажды пересматривал сумму сделки под влиянием этих уговоров. Моё появление в Неаполе спутало злодею карты. А уж когда контесса официально доверила мне провести расследование, он окончательно потерял покой. Так родилась нелепая записка с «Чёрной рукой» — попытка запугать иностранца местью каморры. За ней прогремел столь же нелепый выстрел под куполом галереи Умберто I и якобы ненароком обронённый мастихин. Изящный замысел: направить следствие по ложному пути, указав то ли на дона Сальваторе, то ли на Алессандро Вьери.

Червелло резко повернулся к застывшему у колонны секретарю. На лице полицейского проступило суровое недоумение.

— Что скажете на это, синьор Вити? — грозно осведомился сыщик.

Доменико попытался равнодушно пожать плечами, но движение получилось натянутым и неловким.

— Глупость, да и только, — выговорил молодой человек, стремясь придать голосу прежнюю твёрдость. — Граф — мой отец. Зачем же мне лишать его жизни? Всё утверждаемое этим русским господином, выдававшим себя за француза, совершенно смехотворно. Разве винт на настенном креплении не мог расшататься от времени? И что стоило соотечественнику этого дипломата, наделённому поистине медвежьей силой, выхватить оружие одним рывком? К тому же, кто знает, куда направился гость из России после ссоры? Разве он не мог пройти в залу и спрятать распятие в нише перед тем, как покинуть палаццо? Иностранец бывал здесь неоднократно и вполне мог услышать о пустоте за гобеленом. Не нести же краденое сокровище к себе в номер под угрозой скорого обыска? Наконец, потайной шкаф в кабинете Чаплыгину открывать не требовалось — родитель наверняка сам достал реликвию и выложил на стол. Возможно, в этот миг отец и заметил подмену, но предпочёл промолчать, понимая, что подними он крик — и не видать ему от богатого покупателя ни дырявого сольдо.

— Логично! — обрадованно согласился Червелло, чувствуя, как ускользает столь простая версия виновности иностранца. Он торжествующе воззрился на Ардашева. — Какой будет ваш ответ?

Русский дипломат спокойно встретил взгляд полицейского чиновника.

— Я не зря обратил ваше внимание на способ нанесения удара, — ровным голосом произнёс Клим. — Поговорив с прислугой, я выяснил любопытную деталь. Горничная Кармела подтвердила, что на другой день после трагедии синьор Вити передал ей рубаху, исподнее и жилет для передачи в прачечную. На первый взгляд — обычное дело. Но жилет отдают в стирку крайне редко, ведь он пачкается гораздо меньше сорочки. Я не поленился навестить прачечную. По словам прачки, на сорочке не обнаружилось никаких пятен, а вот на жилете они имелись. Доменико в спешке совершил роковую ошибку: попытался замыть капли крови горячей водой. Поступать так категорически не следовало. Потребуйте от синьора Вити показать именно тот плисовый жилет, в котором он находился в вечер убийства. И вы увидите эти следы, синьор делегат. От нагревания белок свернулся, намертво въевшись в ткань. Это молчаливый свидетель, безуспешно скрываемый Доменико, но заговоривший теперь во весь голос.

Червелло медленно перевёл тяжёлый взор на секретаря.

— Где жилет? — строго спросил он.

Секретарь безмолвствовал несколько секунд, а потом сказал:

— Я его вручил какому-то бродяге. Да, там была кровь, и я действительно попробовал отстирать её горячей водой, но это была моя кровь! Она пошла у меня носом. Так иногда бывает, господа.

— Какому ещё бродяге? — недоверчиво протянул Червелло.

— Да почём я знаю? — пожал плечами Доменико. — Я вышел из прачечной, развернул пакет, стал осматривать жилет, а тут идёт какой-то нищий и интересуется, не могу ли я подарить ему его. Я и отдал.

— Ишь ты какой добряк! — скептически проронил сыщик.

Ардашев заметил, как вдова подозвала служанку и что-то у неё спросила. И та прошептала ей на ухо ответ. Контесса тотчас заявила:

— Доменико лжёт! Он не был в прачечной. Кармела принесла ему пакет.

— Ах, да, простите, — осклабился молодой человек, — запамятовал. С кем не случается… Но разве это столь важно?

— Есть ещё одно доказательство того, что именно Доменико швырнул в стеклянную дверь моего балкона камень с угрожающим посланием, якобы составленным каморрой, — проговорил Ардашев. — Это пигмент — жжёная кость. Насколько мне известно со слов госпожи Монтесано, Доменико мечтал стать художником, а не бухгалтером. И я не сомневаюсь, что подобная краска найдётся в его комнате, где он, как я выяснил, занимался живописью. Несложная химическая экспертиза подтвердит идентичность смеси на листке и той, что обнаружится у синьора Вити.

— И что же? — скривил губы секретарь. — Ну, допустим, я признаюсь, что бросил булыжник в ваш номер и нарисовал «Чёрную руку», и что с того? Да, это я сделал. Но лишь потому, что вы мне осточертели! Убирайтесь вон в свою промозглую, грязную и вечно пьяную Россию!

И опять стало тихо. Улики против Доменико Вити растворялись в зале, как сигарный дым.

И вот тут прозвучал голос молчавшего до поры до времени Козимо Фьораванти:

— Уважаемый дон Сальваторе попросил меня перевести его слова, адресованные, простите за выражение, ублюдку графа Монтесано. Он сказал, что с тобой, Доменико, всё ясно — ты труп. Ты не только потревожил его, войдя с чужаком без приглашения, но и плёл за его спиной интриги, пытаясь переложить вину за убийство сеньора на достопочтенного дона Сальваторе. Ты насмехался над его людьми чести, рисуя «Чёрную руку». Так что можешь сам намалевать на своём поганом лбу чёрную метку. Тем более что красок у тебя хватает. Однако он даёт тебе шанс: признайся в том, что ты совершил, и тогда ты отправишься в Викарию живым.

Доменико застыл, словно примёрз к полу. Он силился встретиться взглядом с вдовой, потом попробовал получить поддержку у Марко Ринальди, у Алессандро Вьери и даже у делегата Червелло, но все опускали глаза, понимая, что был оглашён приговор не королевского суда, а каморры.

— Вы назвали меня ублюдком, — тихо вымолвил секретарь. — Да, ублюдок… Это было привычное слово моего отца. Он цедил его сквозь зубы каждый раз, когда я допускал ошибку в гроссбухе или ронял перо на персидский ковёр. Вы все думали, что я просто покорный лакей, бессловесная тень в этом проклятом палаццо. Но никто из вас… никто не знал, каково это — каждую минуту дышать воздухом дома, который должен был принадлежать мне по праву, и быть в нём никем. — Он шагнул к столу, и свет из высокого окна выхватил его дрожащее от обиды лицо. — Моя мать, Кончетта Вити, приехала сюда из глухой калабрийской деревни совсем девчонкой. Она была чиста, наивна и верила в сказки. А граф… Винченцо Монтесано тогда только что похоронил первую супругу и скучал. Для него она стала очередной красивой вещью, частью коллекции из людей и предметов. Он не баловал её подарками — мешала скупость. Он брал её вниманием. Читал ей Данте в библиотеке, приносил розы из сада и шептал, что она — его земная Беатриче. И она полюбила его. Полюбила так, как умеют любить только бедные южные женщины — слепо, отдавая всю себя. Но когда мама сказала ему, что ждёт ребёнка, иллюзия испарилась. Монтесано не мог позволить, чтобы его великое, древнее имя было осквернено отношениями со служанкой. Он не выгнал её на улицу — нет, это было бы слишком постыдно. Он запер нас в полуподвальной каморке, сделав нас живой тайной — вечным напоминанием о позорном романе. Мне он даже не дал своей фамилии. Я остался Вити. Плод греха, бродящий по анфиладам комнат.

Моё детство проходило в двух разных мирах. Днём я видел родителя — царственного, надменного вельможу, шествующего мимо меня, как мимо пустого места. А по ночам я слушал, как тихо плачет в темноте моя матушка. Граф проявлял ко мне особую, изысканно-садистскую доброту. Он разрешил мне пользоваться книгами, сам преподавал мне латынь и французский. Но я быстро понял: он растил не сына. Ему нужен был образованный раб, легко ведущий его дела без всякой оплаты. Он заставлял меня учиться тому, чему хотел он, а не я. Для него я всегда был figliastro — выродок. А мама тем временем увядала, превращаясь в бесплотный призрак под ледяными взглядами господ и насмешками лакеев.

В зале стало так тихо, что было слышно, как тяжело дышит Платон Чаплыгин.

— Мне шёл десятый год, когда она слегла, — продолжал Доменико. — Обычная грудная хворь. Каждый приличный доктор на Виа Толедо вылечил бы её за семь дней. Но родитель… он был патологически скуп. Тратить монеты на простую девку? Какая дикость! Я стоял перед ним на коленях здесь, под этими сводами, целовал его сапоги, умоляя прислать врача. Представляете, как он поступил? Он швырнул мне в лицо три медных чентезими и велел позвать знахарку из портовых трущоб. — Доменико сжал кулаки с такой силой, что его ногти впились в ладони. — Она угасала несколько недель. Медленно, захлёбываясь кашлем на моих руках. А сверху, из этих самых покоев, доносился звон бокалов, музыка и весёлый смех гостей отца. Она отошла, шепча моё имя — Доменико… В тот вечер моё детство закончилось, и в сердце поселилась ледяная, расчётливая ненависть. И я дал клятву, что этот бездушный дьявол заплатит за каждую её слезинку, за каждый предсмертный хрип. — Он устремил взор на побледневшую Аурелию, затем на Ринальди. — Граф оставил меня при себе. Я сделался его секретарём, правой рукой. Я знал каждый его шаг, каждый секрет, каждую спрятанную лиру. Восемь лет я носил эту маску безупречного слуги, в предвкушении своего часа. И я готовился. Я выбрал английский баллок не случайно. Я ведь понимал, что Марко Ринальди — любовник Аурелии. Кинжалы были его подарком. Удар этим оружием должен был навлечь тень подозрения на них обоих. Я хотел, чтобы полиция обвинила Аурелию в соучастии, лишив её прав на наследство. Ведь я собрал целую шкатулку писем матери, документов и свидетельств моего происхождения. Мой адвокат в Риме ждал лишь кончины Монтесано, чтобы начать процесс об установлении меня единственным законным наследником палаццо и швейцарских счетов! — Доменико прерывисто вздохнул. — Но тут он надумал провести аукцион. Пожаловал этот русский купец. Продажа «Распятия Пацци» стала последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Это была реликвия, единственная частица мечты моей бедной матушки о моём попранном достоинстве! Он продавал мою историю. И я решил действовать. Я делал ставку на его безграничную алчность. Перед первой встречей с Чаплыгиным я внушил старику, что покупатель баснословно богат и пойдёт на какую угодно сумму, стоит лишь проявить твёрдость. Отец поднял цену. Тот согласился. Я заставил его увеличить её снова. Чаплыгин опять уступил, хоть и вспылил. Тогда я убедил графа взвинтить стоимость до небес, понимая, что темперамент русского не выдержит и взорвётся. — Он посмотрел на Чаплыгина, сидевшего с открытым ртом. — Контессы дома не было, и всё прошло, как по нотам. Вы, господин негоциант, устроили грандиозный скандал. Ваш крик гремел на весь дом. Вы выбежали, хлопнув дверью так, что задрожали своды. Привратник Паскуале отвлёкся, выкуривая трубку у ворот и смотря вам вслед. В этот момент я вошёл в кабинет. Отец — раскрасневшийся, запыхавшийся после ссоры — сидел в кресле. Он даже не повернул головы, когда я приблизился к стене. Винт на скобе я ослабил ещё утром. Тотчас я выхватил баллок… — Доменико замолчал, уставившись в пространство перед собой, словно заново участвовал в расправе. — Он даже не успел вскрикнуть. Я пронзил его, навалившись всем телом. Мой жилет мгновенно впитал хлынувшую кровь… Затем я бросился к тайнику за книгами — он отпирался нажатием всего одного рычажка. Я схватил свёрток с реликвией и, вернувшись в гостиную, сунул его в нишу за гобеленом, надеясь вынести позже, когда уляжется суматоха. Я был уверен, что полиция немедленно арестует Чаплыгина, выронившего свою таблетницу, которую я подтолкнул под кресло, поближе к растекавшейся кровяной луже… Всё было идеально! И всё шло по плану, пока в Неаполе не появились вы, месье Ардашев! Вы начали совать свой нос в дела палаццо, задавать вопросы… Я запаниковал. Сначала эта глупая записка с «Чёрной рукой» — я нарисовал её лучшей краской, надеясь, что вы испугаетесь каморры и уедете. Но когда понял, что вас не взять дешёвой угрозой, решился на выстрел в Галерее. Да, это я стрелял в вас! Но видит Бог, я не хотел вашей смерти. Ведь убийство иностранца, расследующего смерть неаполитанского аристократа, наделало бы столько шума, что о наследстве отца мне пришлось бы забыть навсегда. Я нарочно отбежал подальше, прекрасно зная, что из этой карманной игрушки с такой дистанции невозможно убить. Я хотел лишь напугать вас, заставить бросить всё и бежать из Неаполя! А мастихин этот, совершенно новый, купленный за час до этого, я обронил намеренно — чтобы направить вас по следу нашего любезного реставратора… Но вы… вы оказались слишком настойчивы! — Он вдруг дико, безумно расхохотался, указывая пальцем на лежащий на столе крест. — Но какая же это была насмешка судьбы! Какой проклятый кошмар! Этот ничтожный маратель чистых холстов… этот воришка Вьери… он украл подлинную драгоценность ещё до меня! Я убил собственного отца, я запятнал совесть грехом, я погубил себя — и ради чего? Ради куска свинца и олова, покрытого дешёвой позолотой! Я присвоил фальшивку! Подлинный крест всё это время был у него!

Его смех оборвался так же внезапно, как и начался, перейдя в глухие, едва слышные рыдания. И он закрыл лицо руками.

Никто не проронил ни слова. Далёкий, мерный стук напольных часов казался теперь ударами судейского молотка.

Дон Сальваторе затушил сигару в пепельнице, встал и, не говоря ни слова, направился к выходу. За ним, перебирая маленькими ножками, последовал толстяк Козимо Фьораванти. Сфинкс даже не удостоил Доменико взглядом. Каморра получила то, за чем пришла — порядок в городе был восстановлен, а бросивший ей вызов безумец признал вину.

Чезаре Червелло, глубоко вздохнув, словно стряхивая с себя оцепенение, повернулся к стражникам.

— Взять его, — негромко, но властно приказал он. — В Викарию. В одиночную камеру. И позаботьтесь, чтобы по дороге с ним ничего не случилось.

Полицейские защёлкнули на запястьях секретаря стальные кандалы и направились к дверям. Секретарь, не поднимая взгляда, покорно брёл на выход. Двустворчатая дверь закрылась за его спиной с глухим, резким стуком.

Червелло повернулся к русскому купцу. На лице сыщика проступила неловкая, но искренняя улыбка.

— Ну что ж, господин Чаплыгин… — произнёс он, разводя руками. — Примите мои извинения. Разумеется, вы свободны. Все подозрения с вас сняты. Можете отправляться в отель прямо сейчас. Ваш заграничный паспорт я пришлю в консульство с нарочным ближе к вечеру. Мне придётся утрясти небольшие формальности с судебным следователем и королевским прокурором.

Затем полицейский подошёл к дипломату.

— Спасибо вам, господин Ардашев. Вы не только спасли своего соотечественника, но и помогли квестуре Неаполя.

— Не стоит благодарности, господин делегат, — слегка склонив голову, вымолвил Ардашев.

Червелло подошёл к художнику:

— Синьор Вьери, нам тоже пора. Прошу за мной.

Тот лишь покорно вздохнул, суетливо сгрёб разбросанные вещи, с треском захлопнул чемодан и поплёлся вслед за полицейским.

В этот момент Аурелия Монтесано приблизилась к столу. Она бережно, словно боясь повредить, взяла в руки старинный золотой крест — настоящий, с той самой уродливой каплей припоя, — чувствуя его благородную тяжесть. Её большие глаза встретились со спокойным взглядом Ардашева.

— Спасибо вам, Клеман… — тихо произнесла она без всякого кокетства. — Вы вернули мне не просто реликвию. Вы вернули мне жизнь.

Ардашев поклонился и вымолвил:

— Желаю вам счастья, Аурелия.

— Но я обещала отблагодарить вас. Ведь вы отыскали убийцу.

— О деньгах не может быть и речи. Два вечера, проведённых с вами, — истинная награда для меня.

— Но тогда мы могли бы вместе поужинать. Есть повод. Не находите?

— Я бы с удовольствием пригласил вас в лучший ресторан города, но сегодня мне предстоит заняться оформлением бумаг господина Чаплыгина, а завтра утром я отбываю в Петербург. Ничего не поделаешь — такова дипломатическая служба. Прошу извинить меня, если поступком или словом я ненароком обидел вас, дорогая Аурелия.

— Обидели? — В её глазах сверкнули слезинки. — Господи, о чём вы? Я буду вспоминать вас ещё долго. Но раз вы отказываетесь от моего общества — что ж, тогда прощайте. Надеюсь, вы обретёте семейное счастье с вашей… Вероникой, — прошептала графиня и, прижимая к груди распятие, заспешила к выходу.

Клим смотрел ей вслед до тех пор, пока контесса не скрылась за дверью. Затем он повернулся к Чаплыгину, взволнованно утиравшему лоб грязным платком и боязливо поглядывающему по сторонам.

— Ну, полноте, Платон Ерофеевич, — по-доброму проговорил Ардашев. — Будет вам. Всё уже в прошлом. Самое время ехать в консульство. Антон Адамович места себе не находит от беспокойства, измучился, поди, в ожидании новостей. Да и государю надобно незамедлительно депешу отправить, что вы на свободе и вне всяких подозрений.

— В консульство? Государю? — встрепенулся Чаплыгин. — Да-да, конечно, Клим Пантелеевич! Веди, батюшка, куда укажешь, я теперь за тобой хоть на край света готов!

Они вместе направились к выходу и вскоре вышли на улицу.

День в переулке Семи Скорбей стоял не по-весеннему жаркий, и солнце грело дома и землю. Клим вскинул трость, останавливая проезжавший мимо экипаж.

— В русское консульство на Ривьера-ди-Кьяйя! — велел он кучеру по-французски, помогая грузному Чаплыгину взобраться в карету.

Возница понимающе кивнул, взмахнул кнутом, и фиакр, покачиваясь на рессорах, покатил по брусчатке прочь от мрачного палаццо Монтесано — туда, где над двухэтажным особняком трепетал на ветру гордый российский флаг.

Эпилог

На вокзале Неаполя царила привычная утренняя суета. Под закопчёнными сводами дебаркадера метались крикливые носильщики-факкини, клубился густой белый пар, пахло угольной гарью и разогретым машинным маслом. Паровозы оглушительно шипели, выпуская излишки давления, и то и дело подавали резкие, пронзительные гудки, заставлявшие вздрагивать пассажиров.

Ардашев стоял у подножки спального вагона первого класса, готовый подняться наверх. До отправления экспресса в Санкт-Петербург оставались считаные минуты. Проводник-итальянец в безупречной синей ливрее поглядывал на станционные часы.

Клим уже намеревался шагнуть в вагон, как вдруг сквозь шум перрона услышал:

— Клим Пантелеевич!

Он обернулся и увидел, как к нему точно так же, как тогда в Ницце, сквозь толпу, лавируя между багажными тележками и людьми, пробирался служащий консульства. Это был второй секретарь, тот самый, что вчера вместе с консулом принимал его и Чаплыгина, разливая по чашкам ароматный чай из русского самовара.

— Фух… Едва успел! — выдохнул тот.

— Что-то случилось, Сергей Петрович?

— Вам пришло письмо. Я подумал, что ещё успею вручить. — Он протянул конверт и едва заметно улыбнулся.

Взгляд Ардашева упал на адрес, и его серьёзное лицо вдруг просветлело: он увидел знакомый, чуть наклонный почерк.

— О! Благодарю сердечно! — искренне обрадовался Клим.

— Не стоит! Передавайте привет Северной столице! Ух, и соскучился я по дому!

— Непременно! Всего доброго!

Ардашев поднялся в вагон. Отыскав своё купе, он снял сюртук, раскрыл конверт и стал читать: «Дорогой, любимый Клим! Как же плохо без тебя, как грустно! А ведь прошло всего восемь дней с того самого двадцать седьмого марта, когда ты уехал…»

С платформы долетел прощальный свисток кондуктора, лязгнули буфера. Поезд тихо двинулся. Состав быстро набирал ход, застучал колёсами, оставляя позади залитый солнцем Неаполь, и унося Ардашева обратно, в холодный, но родной Петербург — в прошлое, которое теперь уже навсегда станет его настоящим и будущим.